Глава 11. Ринат

Глава 11. Ринат

Больница без нее — это бетонный мешок, залитый мертвенно-белым светом люминесцентных ламп и пропитанный запахом хлорки и безысходности.

Идет третий день с тех пор, как Людмила Кожевникова вычеркнула меня из своей жизни.

Мое сердце бьется.

Физически оно восстанавливается феноменальными темпами, монитор выдает ровный, издевательски идеальный синусовый ритм.

Но внутри, под ребрами, зияет такая черная, сосущая пустота, что каждый вдох дается с болью.

Я словно снова там, под водой, накрытый перевернутым катером, только теперь у меня нет спасательного троса. И я тону. Медленно, страшно, в полном сознании.

Профессор Зарянцев, мой новый лечащий врач, — это ходячее снотворное. Человек-функция.

Он заходит ко мне на обход, смотрит не на меня, а исключительно в мою карту, монотонно бубнит что-то про «положительную динамику реполяризации миокарда», поправляет очки на костлявом носу и уходит.

Для него я — кусок мяса с интересной кардиограммой. Механизм, который нужно просто починить и выписать.

В нем нет жизни.

В нем нет огня.

В нем нет ее сарказма, от которого у меня кровь закипала в венах.

Без ее едких комментариев, без ее ямочек на щеках, без этого обжигающего взгляда темных глаз моя палата превратилась в тюремную камеру-одиночку.

На четвертый день у меня срывает крышу.

Утром в палату робко заходит Оленька, неся на подносе неизменный пластиковый стаканчик с горстью разноцветных таблеток и мерный стаканчик с каким-то сиропом.

— Ринат… э-э… больной Смирнов, ваше лекарство, — блеет она, не глядя мне в глаза.

Я сижу на краю кровати, одетый в спортивные штаны и футболку. Я больше не лежу. Меня трясет от переполняющей энергии и отчаяния.

— Забери это, Оля, — мой голос звучит глухо.

— Но вам нужно принять… Профессор Зарянцев назначил…

— Я плевать хотел на то, что назначил этот мумифицированный статист! — я резко поднимаюсь, нависая над перепуганной медсестрой. — Я не буду глотать эту химию. Я не пойду на ЛФК. Я не позволю брать у себя кровь. Я объявляю забастовку, Оля. Прямо сейчас.

— Вы… вы не можете! — Оля прижимает поднос к груди.

У нее на глаза наворачиваются слезы.

— У вас режим!

— У меня один режим — доктор Кожевникова! — рычу я, сжимая кулаки. — Иди и передай заведующему отделением, профессору, кому угодно: пока в эту дверь не войдет Людмила Павловна в качестве моего лечащего врача, я палец о палец не ударю для своего выздоровления. Пусть выписывают. Пусть выгоняют с охраной. Мне плевать!

Оля сдавленно фыркает, разворачивается и пулей вылетает из палаты, чуть не выронив поднос.

Я остаюсь один. Понимаю, что веду себя как истеричный подросток.

Что это шантаж, глупость, безумие.

Но мне нужна эта женщина.

Она въелась мне под кожу, просочилась в кровь, стала моим персональным кислородом.

Если она думает, что может просто передать меня другому врачу и исчезнуть, то она катастрофически недооценивает мою упертость.

Проходит час. Никто не приходит.

Я меряю палату шагами, как тигр в клетке. Пять шагов от окна к двери. Поворот. Пять шагов обратно.

К черту. Я не буду ждать.

Распахиваю дверь и выхожу в коридор.

Мой вид далек от идеального — бледный, небритый, похудевший, со злым, лихорадочным блеском в глазах.

Медсестры на посту испуганно замолкают, глядя на меня, но я не обращаю на них внимания.

Я иду по отделению, заглядывая в каждую открытую дверь.

Я должен ее найти.

Я замечаю ее возле процедурного кабинета.

Она стоит спиной ко мне, что-то объясняя старшей медсестре.

На ней ее привычный темно-синий хирургический костюм, волосы небрежно стянуты на затылке.

Ее плечи, обычно так гордо расправленные, сейчас кажутся напряженными и опущенными.

Мое сердце срывается с ритма.

Делаю шаг в ее сторону, но она, видимо, чувствует мой взгляд. И оборачивается. Наши глаза встречаются.

На долю секунды ее лицо дрогнуло, в темных зрачках мелькает паника, смешанная с тоской.

А потом на лицо возвращается маска безразличия.

Она резко отворачивается от медсестры, бросает короткое «Я позже подойду».

И быстрым шагом направляется в противоположную от меня сторону — к черной металлической двери запасного выхода на пожарную лестницу.

Она пытается сбежать.

Но от меня не сбежишь.

Я срываюсь с места.

Болезнь, слабость, одышка — всё это отходит на задний план.

Бегу по линолеуму, распахиваю тяжелую дверь на лестничную клетку ровно в тот момент, когда она собирается спуститься на пролет ниже.

— Стой! — мой голос грохочет в бетонной шахте, отражаясь от стен.

Она вздрагивает, останавливается на ступеньках, но не оборачивается.

Я сбегаю к ней в два прыжка, хватаю за локоть и разворачиваю к себе.

— Отпустите меня, Смирнов, — она вырывает руку. — Вы нарушаете больничный режим. Вернитесь в палату немедленно. Или я вызову охрану.

— Вызывай! — рявкаю я, делая шаг к ней и прижимая ее спиной к холодной бетонной стене.

Я не касаюсь ее, упираюсь ладонями в стену по обе стороны от ее плеч, запирая в ловушку.

— Вызывай кого хочешь, Люда. Полицию, спецназ, господа бога! Я не сдвинусь с места, пока ты не посмотришь мне в глаза и не выслушаешь меня.

Она вскидывает подбородок. Ее карие глаза полыхают яростью и давней болью.

— Что я должна выслушать?! — ее голос срывается с профессионального шепота на крик. — Очередную порцию извинений? Очередные оправдания? «Ой, Люда, мои друзья такие придурки, они не то имели в виду»? Избавь меня от этого, Ринат! Мне тридцать два года. Я слышу шутки про свои габариты с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать! Меня этим не удивить. Мне просто…

Она осекается, судорожно сглатывая.

— Тебе просто противно, — тихо заканчиваю я за нее, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел.

— Да! Мне противно! — выплевывает она мне в лицо, и ее глаза наполняются слезами. — Но не от них. А от себя. От того, что я, взрослая, умная женщина, врач, позволила себе на секунду, на одну крошечную, жалкую секунду поверить, что ты видишь во мне что-то другое! Что ты не такой, как они. Ты из их мира, Ринат. Что ты забыл рядом со мной? Ты защищал меня? Спасибо, рыцарь. А теперь возвращайся в свой мир и оставь меня в покое!

Ее слова режут по живому. Она не верит мне. Она замуровала себя в своей неуверенности, и эта стена кажется прочнее бетона за ее спиной.

— Мой мир? — хриплю я.

Делаю еще один шаг, вторгаясь в ее личное пространство так близко, что чувствую тепло ее дыхания на своих губах.

— Ты хочешь знать, где мой идеальный мир, Люда?

Она пытается отвернуться, зажмуриться, но я поднимаю руки и осторожно беру ее лицо в свои ладони. Она вздрагивает, но не отстраняется.

— Открой глаза, — шепчу я, умоляюще. — Пожалуйста. Посмотри на меня.

Медленно, неохотно она смотрит прямо на меня. В ее глазах плещется целый океан боли и страха.

— Мой мир, — говорю я, — рухнул месяц назад. Когда я валялся на полу в палате. И знаешь, кто построил новый? Ты.

Я глажу большими пальцами ее скулы. Она замерла, почти не дышит.

— Мои друзья — тупые, одноклеточные животные. Они идиоты с промытыми мозгами, которые измеряют ценность человека сантиметровой лентой. Я был таким же. Я был слепым, высокомерным кретином, пока ты не вытащила меня с того света.

— Ринат… — ее голос дрожит, она пытается прервать меня, но я не даю.

— Нет, ты послушаешь! — я сбиваюсь на отчаянный, хриплый шепот. — Ты думаешь, мне есть дело до твоих габаритов? Люда, леший тебя дери, я смотрю на тебя и слепну! Ты самая роскошная, самая потрясающая женщина из всех, кого я когда-либо знал! Твой ум сводит меня с ума. Твой сарказм заводит меня так, что я готов лезть на стену. Твоя улыбка… когда ты смеешься, от твоих ямочек у меня сносит крышу.

Слеза срывается с ее ресниц и катится по щеке, обжигая мой палец. Я стираю ее, не в силах оторвать взгляд от ее губ.

— Я задыхаюсь без тебя, — с надрывом, искренне признаюсь я. — В этой больнице без тебя нечем дышать. Профессор, таблетки, режим — это всё бессмысленно, если ты не зайдешь в палату и не скажешь мне какую-нибудь колкость. Ты мне нужна. Не как врач. Я люблю тебя.

В бетонной шахте повисает оглушительная тишина. Слышны только мое сбитое дыхание и ее судорожные вдохи.

Она смотрит на меня. Она ищет в моем лице ложь, насмешку, жалость — и не находит. Потому что в них только абсолютная правда.

— Ты ненормальный, спасатель, — шепчет она, и ее губы вдруг дрожат от неуверенной, надломленной улыбки. Слезы текут по ее щекам безудержным потоком, но это уже не слезы боли.

— Я знаю, — выдыхаю я, чувствуя, как стальные тиски, сжимавшие сердце все эти дни, лопаются. — Я больной мерзавец. Но я твой больной мерзавец. Вернись ко мне, Люда. Вылечи меня.

Она издает тихий, сдавленный всхлип.

Ее руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, вдруг взмывают вверх.

Она вцепляется пальцами в мою футболку на груди, притягивает меня к себе и с силой утыкается лбом мне в ключицу.

Я обхватываю ее, сгребаю в охапку, прижимая к себе так крепко, словно пытаюсь вдавить ее в свои собственные ребра.

Она мягкая, теплая, пахнущая ванилью и медициной. Моя.

— Ты сорвал мне весь график, Смирнов, — бормочет она куда-то мне в шею, обжигая кожу влажным дыханием.

Ее голос еще дрожит от слез, но в нем уже слышится та самая, неповторимая интонация доктора Кожевниковой. — Зарянцев меня убьет.

— Еще чего, — хрипло смеюсь я, зарываясь лицом в ее волосы. — Пусть только сунется. Ты мой врач. Навсегда.

— Идиот, — ласково выдыхает она, поднимая голову.

Ее лицо так близко, и я больше не спрашиваю разрешения. Я наклоняюсь и накрываю ее губы своими.