Глава 10. Ринат

Глава 10. Ринат

Четверг.

Мое утро начинается не с боли в груди, а с дурацкой, абсолютно мальчишеской улыбки, которую я не могу, да и не хочу стирать с лица.

Я жду обхода. Я жду ее.

Мое сердце — этот потрепанный, заштопанный кусок мышцы — теперь работает по новому графику.

Оно ускоряется не от физических нагрузок, а от звука ее шагов в коридоре.

За последнюю неделю наши с Ритой словесные перепалки превратились в какой-то искрящийся, высоковольтный танец.

Я намеренно забываю выпить таблетки, чтобы она пришла ругаться.

Между нами такое напряжение, что, кажется, поднеси к нам спичку — и рванет так, что от больницы останется только фундамент.

Я сижу на кровати, листаю дурацкий журнал и прислушиваюсь.

Половина одиннадцатого. Скоро она должна зайти.

Но вместо знакомого, ритмичного стука каблучков дверь распахивается и в палату вваливается ураган из громких голосов, дезодоранта, и неконтролируемого тестостерона.

— Здорово, калека! — ревет Владос, двухметровый шкаф с нашей спасательной станции, протискиваясь в дверной проем.

За ним заваливаются Дэн и Серега. Мои коллеги. Мои парни.

Еще недавно мы пили пиво после смен и ржали над тупыми шутками, а сейчас они заполняют мою палату так плотно, что мне вдруг становится нечем дышать.

На них обтягивающие футболки, подчеркивающие бицепсы, на лицах — самоуверенные ухмылки людей, которые считают себя знатоками жизни.

— Ну и видок у тебя, Ринат! — ржет Дэн, хлопая меня по плечу с такой силой, что я едва не лязгаю зубами. — Мы думали, ты тут уже с медсестричками зажигаешь, а ты бледный, как моль в обмороке!

— Давай, завязывай прохлаждаться, — вторит Серега, сгружая на тумбочку пакет с какими-то соками и апельсинами. — На пляже сезон начинается, а ты тут на казенных харчах бока отъедаешь!

Они шумят. Они перебивают друг друга. Они смеются так громко, что у меня начинает пульсировать в висках.

Я смотрю на них и вдруг с ужасающей ясностью понимаю: я больше не один из них.

Их мир вдруг кажется мне картонной декорацией.

В этот момент дверь снова открывается.

На пороге появляется Люда. В своем безупречном, накрахмаленном белом халате, с планшетом в руках.

Она выглядит уставшей — видимо, тяжелая смена, — но при виде этой горилльей сходки в моей палате ее спина мгновенно выпрямляется, а в карих глазах вспыхивает ледяное предупреждение.

— Доброе утро, — строго произносит она.

Разговоры в палате мгновенно стихают.

Парни оборачиваются, оценивающе скользя взглядами по ее фигуре.

— Часы посещений строго регламентированы, молодые люди. И по правилам интенсивной кардиологии в палате может находиться не более двух посетителей.

— Ой, да ладно вам, доктор, — Владос расплывается в сальной улыбочке, пытаясь включить свое фирменное обаяние. — Мы же по-тихому. Наведались к боевому товарищу. Можем и вас кофе угостить, если вы с нами на пляж потом…

— Ваше кофе мне ни к чему, как и ваши пляжи, — обрезает Люда, даже не взглянув на него.

Она подходит к моей кровати, привычно, профессионально берет меня за запястье, нащупывая пульс. От прикосновения ее прохладных пальцев по моей коже бегут мурашки.

— Пульс учащен. Давление сто пятьдесят на девяносто. У вас ровно три минуты, господа, чтобы попрощаться. Иначе я вызову охрану.

Она не смотрит на меня. Только делает пометку в карте.

— Лекарства приняли, Смирнов?

— Да, Людмила Павловна, — отвечаю я, не отрывая взгляда от ее лица.

— Отлично. Медсестра зайдет через десять минут.

Она разворачивается и выходит. Дверь за ней плавно закрывается на доводчике, но не защелкивается до конца, оставляя узкую щель.

И тут воздух в палате взрывается гоготом.

— Твою ж, Ринат! — Владос присвистывает, закатывая глаза. — Ну и габариты у твоего доктора! Как она вообще в двери проходит?

Дэн истерично хрюкает, сползая по стене.

— Да уж, братан! Это ж танк на ножках! Реально, как она тебя лечит? Садится сверху и выдавливает болезнь? Ты там аккуратнее, а то споткнется — раздавит, и пикнуть не успеешь! Где ее такую вообще откопали? Ей не в кардиологии работать, а на мясокомбинате туши таскать!

Все трое задыхаются от смеха.

Кровь приливает к лицу, а потом мгновенно отливает.

Мое сердце, то самое, которое недавно отказывалось биться, сейчас бьет в ребра с такой злостью, что монитор над головой начинает истерично пищать.

Я смотрю на их лоснящиеся, тупые, ржущие лица. И вижу себя. Себя — месяц назад.

Такого же придурка, который измерял ценность человека шириной его талии.

Меня от них тошнит.

От того, как они грязными сапогами только что прошлись по самому светлому и важному, что есть сейчас в моей гребаной жизни.

— Заткнулись, — мой голос звучит тихо.

Они его не слышат сквозь собственный гогот.

— Я СКАЗАЛ, ПАСТИ СВОИ ЗАТКНУЛИ! — реву я так, что закладывает в ушах.

Смех обрывается. Владос тупо моргает, глядя на меня.

— Ринат, ты чего? Мы же просто…

— Просто что?! — я одним рывком скидываю одеяло и спускаю ноги на ледяной пол.

Меня шатает, в груди колет, но ярость работает лучше любого адреналина. Я наступаю на Владоса. Он здоровее меня, но сейчас мне плевать.

— Ты, кусок тупого мяса! — шиплю я, хватая его за воротник натянутой футболки и дергая на себя. — Эта женщина, которую ты только что назвал танком, двое суток не отходила от моей койки! Она голыми руками, вытащила меня с того света, когда вы все спали в своих теплых кроватях! В ней ума, чести и красоты столько, сколько в ваших трех пустых башках не наберется за всю жизнь!

— Ринат, полегче… — блеет Дэн, делая шаг назад.

— Пошли вон! — я толкаю Владоса в грудь с такой силой, что он отлетает к двери. — Пошли вон отсюда! Чтобы я больше никого из вас здесь не видел! Вы мне не друзья. Вы тупые, одноклеточные животные! Вон!

Они ошарашенно пятятся. Владос зло сплевывает на пол.

— Псих. Лечись дальше со своей жирухой, — бормочет он, и они выметаются в коридор.

Я остаюсь стоять посреди палаты. Грудь ходуном ходит. Дыхание со свистом вырывается из легких.

Сжимаю кулаки, пытаясь успокоить бешеный пульс. Поворачиваюсь к двери.

И мир останавливается.

В узкой полоске света, в приоткрытой двери, стоит Люда.

В одной руке у нее зажат оброненный парнями пластиковый стаканчик. А в глазах…

То, что я вижу в ее глазах, убивает меня мгновенно.

Это не слезы. Слезы — это слишком просто.

Она слышала всё. От первого до последнего слова. И их шутку. И то, как я ее защищал. Но моя защита — это как пластырь на оторванную ногу.

— Люда… — выдыхаю я, делая шаг к ней. Мой голос дрожит. — Люда, пожалуйста…

Ее лицо мгновенно, за долю секунды, застывает. Становится маской.

Она опускает стаканчик на столик в коридоре.

— Я забыла вашу карту, больной Смирнов, — ее голос звучит так, словно его синтезировал компьютер.

В нем нет ни обертонов, ни эмоций.

Она делает шаг в палату, берет карту с тумбочки. Ее движения механические. Она не смотрит на меня. Вообще. Словно меня здесь нет. Словно я пустое место.

— Людмила, посмотри на меня, — я тянусь к ней, пытаюсь перехватить ее руку, но она плавно, почти незаметно отступает на шаг, избегая моего прикосновения, как прокаженного.

— Вернитесь в постель, Смирнов. Вы нарушаете постельный режим. У вас скачок давления.

Она разворачивается.

— Не смей уходить! — в отчаянии кричу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Они мерзавцы! Они не стоят даже пыли на твоих туфлях! Люда, ты же знаешь, что я так не думаю! Ты же знаешь…

Она останавливается в дверях, поворачивает голову.

И ее взгляд — пустой, отстраненный, взгляд врача на безнадежного больного — вымораживает мне душу.

— Я знаю, Ринат, — роняет она. — Я знаю, кто вы. И кто я. Отдыхайте.

И уходит.

Я остаюсь один. Я бью кулаком в стену с такой силой, что сдираю кожу в кровь, но даже не чувствую боли.

Внутри меня всё воет от безысходного отчаяния.

Потому что я понимаю, это конец. Я потерял ее, даже не успев коснуться.

Ночь превращается в пытку. Я лежу с открытыми глазами, гипнотизируя дверь.

Я представляю ее лицо и жду утра с таким исступлением, словно от этого зависит моя жизнь.

Я скажу ей. Я всё объясню. Я заставлю ее слушать. Признаюсь ей во всем, выверну наизнанку свою душу, лишь бы вернуть ей улыбку.

Восемь утра. Время обхода.

Сажусь на кровати. Мои нервы натянуты до предела.

Слышатся шаги в коридоре. Дверь открывается.

Я вскидываю голову:

— Люда…

Слова застревают в горле.

На пороге стоит профессор Зарянцев. Пожилой, сухой старик в очках с толстыми линзами. Он близоруко щурится, листая мою карту. Ту самую карту, которую вчера держала она.

— Здравствуйте, больной Смирнов, — скрипучим, скучным голосом произносит он, поправляя очки на переносице. — Как наше самочувствие сегодня?

— Где она? — мой голос звучит как рык раненого животного. — Где доктор Кожевникова?!

Профессор удивленно моргает, не ожидая такой агрессии.

— Людмила Павловна? Ах, да. Людмила Павловна передала вас мне. У нее, знаете ли, сейчас огромная загруженность в отделении, очень много тяжелых пациентов. Она физически не справляется с объемом работы. А ваш случай стабилизирован, так что с сегодняшнего дня я ваш лечащий врач. Ну-с, давайте послушаем ваше сердце…

Я не слышу, что он говорит дальше. В ушах стоит белый шум.

Огромная загруженность.

Она отказалась от меня.

Она вычеркнула меня из своей жизни.

Я падаю обратно на подушки. Профессор прикладывает к моей груди холодный стетоскоп. Мое сердце работает. Монитор показывает ровный, синусовый ритм. Физически я иду на поправку.

Но внутри, под этими работающими мышцами, только пепелище.