Глава 9. Ринат

Глава 9. Ринат

«Раз. Два. Три. Дышим, Смирнов. Не задерживаем дыхание, вы не под водой. Плавно опускаем руки».

Я сижу на гимнастическом коврике в зале ЛФК, сжимая в руках две ярко-розовые гантели по одному килограмму.

Я, Ринат Смирнов, человек, который месяц назад в одиночку вытягивал из штормового прибоя гидроцикл, сейчас покрываюсь липким потом от того, что поднимаю куски розового пластика весом с пакет молока.

Это унизительно. Это должно убивать мое мужское эго.

Но мне абсолютно плевать, потому что она сидит напротив.

Людмила Кожевникова сидит на фитнесболе, закинув ногу на ногу.

Поверх ее темно-синего хирургического костюма небрежно наброшен белоснежный халат. В руках неизменный планшет.

Она внимательно следит за каждым моим движением. И ее цепкий взгляд прожигает меня насквозь.

— Людмила Павловна, — хриплю я, делая очередное сгибание с розовым позором в руках. — Если мои парни с базы увидят меня с этим гламурным инвентарем, они спишут меня на берег чисто из эстетических соображений. Дайте мне хотя бы пятерки. Я не чувствую веса.

— Вы почувствуете его, Смирнов, когда ваш миокард снова решит устроить забастовку, — невозмутимо парирует она, не отрывая взгляда от записей. — А пока радуйтесь, что вы можете работать хотя бы с ними. Четыре. Пять. Спину держим ровно!

Я усмехаюсь, опуская гантели. Моя грудная клетка тяжело вздымается.

И в этот момент я ловлю себя на мысли, которая бьет по оголенным нервам круче любого дефибриллятора.

Я ждал этого утра.

Всю ночь, ворочаясь на жесткой больничной койке, отсчитывал часы до того момента, когда в коридоре раздастся этот четкий стук ее каблуков.

Моя жизнь сузилась до периметра этого отделения, а ритм моего сердца теперь задает график дежурств доктора Кожевниковой.

Мои стереотипы?

Мои железные, вдолбленные годами правила о том, как должна выглядеть идеальная женщина?

Они не просто разрушены. Они стерты в пыль, сожжены и развеяны над морем.

Вспоминаю тех фитоняшек, с которыми встречался раньше. Плоские животы, просветы между бедрами, кубики пресса, пустые глаза и разговоры о калорийности сельдерея.

А потом я смотрю на Риту.

Смотрю на мягкую, плавную, тяжелую линию ее бедра, обтянутую тканью хирургических брюк.

На ее полную, чувственную грудь, которая вздымается при каждом вдохе под тонкой блузкой.

На эти ямочки на щеках — глубокие, чертовски опасные ямочки, которые появляются, когда она пытается скрыть улыбку.

У нее темные, живые глаза, в которых плещется такой интеллект и такая энергия, что меня затягивает в них, как в водоворот.

Она — настоящая.

Она сочная, огненная, острая на язык, живая до кончиков пальцев.

Одно ее присутствие электризует воздух в комнате так, что у меня волоски на руках встают дыбом.

Я болен. И моя ишемия — это самая легкая из моих проблем.

— Смирнов, вы уснули с открытыми глазами? — ее насмешливый голос вырывает меня из оцепенения. — Или розовая гантель высосала из вас последние силы?

— Я просто любуюсь своим лечащим врачом, — нагло заявляю я, глядя ей прямо в глаза. — Пытаюсь понять, почему вы прячете такую потрясающую фигуру под этим бесформенным халатом.

Люда на секунду замирает. Я вижу, как вспыхивают кончики ее ушей.

Она не привыкла к таким комплиментам. Тем более от меня.

Но она мгновенно берет себя в руки, и на ее губах расцветает та самая фирменная, саркастичная улыбка.

— Пытаетесь спровоцировать тахикардию, чтобы продлить себе больничный, Ринат? Не выйдет. Поднимайтесь. У нас по плану прогулка.

Больничный парк залит послеполуденным светом. Весенний ветер приносит запахи цветущей сирени и мокрого асфальта.

Мы неторопливо идем по аллее.

Люда установила для меня ограничение по темпу, и сама идет рядом, подстраиваясь под мой шаг.

На ней нет халата — только строгие темные брюки и легкая белая рубашка, закатанная до локтей. Ветер треплет ее темные волосы, выбивая пряди из строгой прически.

— Значит, вареная курица и брокколи? — я с наигранным ужасом смотрю на выданный мне лист с диетой. — Людмила Павловна, это геноцид. Я спасатель, а не кролик. Мне нужно мясо. Кровь. Стейки средней прожарки.

— Вы получите стейк только в одном случае, Смирнов, — спокойно отзывается она, закладывая руки за спину. — Если я вырежу его из вас. А пока ваш рацион — это трава, злаки и святой дух. Холестериновые бляшки в ваших сосудах не рассосутся от ваших жалоб.

— Вы жестокая женщина, Люда. Вы разбиваете мне то самое сердце, которое должны лечить.

— Оно уже было разбито вашей собственной дуростью. Я лишь пытаюсь склеить осколки суперклеем из овсянки.

Я останавливаюсь. Она делает по инерции еще пару шагов и тоже замирает, оборачиваясь ко мне. Ветер бросает ей на лицо темную прядь. Люда раздраженно сдувает ее с лица, и в этот момент она смеется.

Этот смех… Это просто запрещенное оружие.

Бархатный, глубокий, искренний смех, от которого у нее в уголках глаз собираются крошечные, трогательные морщинки, а те самые ямочки на щеках становятся еще глубже.

В этот момент она выглядит такой беззащитной, такой нежной, что у меня перехватывает дыхание.

Мои руки непроизвольно дергаются. Я хочу шагнуть к ней. Хочу зарыться пальцами в эти растрепанные волосы, притянуть ее к себе, вжаться губами в эту теплую, пульсирующую венку на ее шее.

Я хочу стереть эту дистанцию между врачом и пациентом, потому что она убивает меня.

Но я стою на месте. Мои кулаки сжимаются в карманах больничных штанов. Рано.

Я всё еще слишком слаб, а она всё еще слишком закрыта.

Наш флирт — это ходьба по тонкому льду. Одно неверное движение — и она снова станет отстраненной и холодной.

— Идемте, Смирнов, — Люда откашливается, ее взгляд на секунду становится растерянным, словно она тоже почувствовала этот искрящийся высоковольтный разряд между нами. — Или вы превратились в статую?

Вечер того же дня.

В палате темно и тихо. За окном шумит город. Я лежу на кровати, уставившись в потолок. В моей крови бродит адреналин, смешанный с тоской.

До одури, до боли в стиснутых челюстях, я хочу ее видеть. Но ее обход окончен. По правилам, если у меня всё в норме, она зайдет только утром.

Правила.

Как же я ненавижу правила.

В моей голове рождается план.

Абсолютно детский, идиотский, безрассудный план, достойный трудного подростка, а не взрослого мужика. Но мне плевать. Мне нужна моя Кожевникова.

Я сажусь на кровати. На моей груди закреплен портативный холтер — небольшая коробочка с проводами, которая по Wi-Fi передает мою кардиограмму на пульт медсестры в коридоре.

Если показатели скачут или пропадает контакт, на посту раздается сигнал тревоги.

Подцепляю ногтем один из липких электродов под ключицей.

И срываю его.

Аппарат на поясе тихо пискает, фиксируя потерю контакта. На посту медсестры прямо сейчас загорелась красная лампочка.

Откидываюсь на подушки, закидываю руки за голову и начинаю отсчет.

Десять. Девять. Восемь… Я знаю, что Люда еще не ушла. Она заполняет карты в ординаторской. Оля с поста побежит к ней, потому что я — особый пациент.

Я ее личная проблема.

Пять. Четыре. Три…

В коридоре раздается знакомый, быстрый, разъяренный цокот каблуков.

Мое сердце — и без того больное — делает сумасшедший кульбит и начинает ухать в затылке.

Дверь в палату открывается. Вспыхивает резкий верхний свет.

Люда влетает в комнату. Ее глаза метают молнии, грудь тяжело вздымается.

Она уже успела переодеться в джинсы и свитер, готовясь уйти домой, и от этого выглядит еще более домашней и притягательной.

— Смирнов! — рычит она, подлетая к моей кровати. — Что случилось?! Боль? Приступ?! Я убью тебя собственными руками, если ты…

И замолкает на полуслове, видя мою абсолютно расслабленную, наглую физиономию.

Я лежу, поигрывая оторванным проводом с прилипшим к нему кругляшом электрода.

— Приступа нет, доктор, — мурлычу я, не скрывая самодовольной улыбки. — Просто, кажется, контакт отошел. Наверное, я слишком сильно ворочался. Кровать неудобная. И мне стало одиноко.

Секунду она не дышит. Ее взгляд перебегает с моего лица на провод в моих руках и обратно.

Осознание того, что я симулировал аварию просто для того, чтобы притащить ее сюда, накрывает ее медленно, как цунами.

На ее щеках вспыхивает румянец.

— Ты… — выдыхает она нависая надо мной. — Ты ненормальный манипулятор. Я думала, у тебя фибрилляция началась!

Она стоит так близко. Я чувствую запах ее кожи. Ее лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я вижу каждую крапинку в ее карих глазах. Я слышу, как сбилось ее дыхание.

— Прости, — шепчу я, и в моем голосе больше нет ни капли иронии.

Не отрывая взгляда от ее губ, я поднимаю руку и заправляю выбившуюся темную прядь ей за ухо.

— Но это был единственный способ заставить тебя прийти ко мне перед сном. Спокойной ночи, Люда.

Она вздрагивает от моего прикосновения.

Ее губы приоткрываются, она явно хочет сказать какую-то колкость, хочет отшить меня, поставить на место, защититься своим непробиваемым сарказмом.

Но слова застревают у нее в горле. В ее глазах вспыхивает ответное, неистовое пламя.

Она резко выпрямляется, вырывая провод из моих рук, и грубо, почти болезненно лепит электрод обратно мне на грудь.

— Еще раз устроишь мне ложную тревогу, Смирнов, — ее голос дрожит, она дышит тяжело, обжигая меня своим взглядом, — и я лично вколю тебе лошадиную дозу успокоительного. Я не шучу.

Она разворачивается и почти выбегает из палаты, захлопнув за собой дверь.

Свет гаснет.

Я остаюсь в темноте. Прибор на поясе ровно мигает, а я лежу, задыхаясь от накрывшей меня эйфории.

Мое лицо горит. Я прижимаю ладонь к груди, прямо поверх того места, где она приклеила датчик, и счастливо улыбаюсь в пустоту палаты.

Она волновалась.