Глава 14. Ринат

Глава 14. Ринат

Диспетчерская вышка номер четыре — это моя персональная, стеклянная преисподняя, поднятая на высоту пятнадцати метров над уровнем моря.

Солнце плавит панорамные окна так, что кондиционер справляется только на половину.

Внутри пахнет пластиком, нагретой электроникой и моим собственным отчаянием. Я сижу на крутящемся стуле, зажав между коленями бинокль, и смотрю на воду.

Море сегодня спокойное. Лазурное, искрящееся, живое.

Там, внизу, на желтом песке, кипит жизнь.

Мои парни — Владос, Дэн, Серега — патрулируют береговую линию, сверкая загорелыми торсами. Дети визжат в прибое. Девушки машут спасателям.

А я сижу здесь. Калека. «Отстранен от работы на воде».

Эта фраза выжжена у меня на подкорке.

Рядом со мной шипит рация.

— Четвертый, база, прием. У нас за буйками в третьем квадрате гидроцикл лихачит, проверь по оптике.

Я монотонно подношу бинокль к глазам.

— База, это четвертый. Вижу. Два пьяных идиота. Высылай катер на перехват.

— Принял, четвертый.

Бросаю тангенту рации на пульт. Мои пальцы дрожат. Я хочу быть там. Я хочу чувствовать, как соленый ветер бьет в лицо, как ревет мотор, как вода обжигает кожу.

Мое тело изнывает по нагрузке, по адреналину, по свободе.

Но еще сильнее, до рези в груди, до судорог в сведенных челюстях, я изнываю по ней.

Прошел месяц.

Месяц абсолютного, черного вакуума.

Я не звонил ей.

Она ясно дала понять, что я для нее — пройденный этап. Больничный эпизод. Она вернулась в свой мир, оставив меня в моем.

Я тру грудь ладонью.

Там, где раньше билось больное, срывающееся с ритма сердце, теперь ровно стучит здоровый, восстановленный мотор.

Но парадокс в том, что когда оно было больным, когда она приклеивала к нему датчики холтера своими прохладными пальцами — оно было живым.

А сейчас это просто кусок мяса, качающий кровь.

Завтра контрольная комиссия.

Независимая медэкспертиза в частной клинике, которую назначило руководство спасательной службы, чтобы решить мою судьбу окончательно: списать на берег навсегда или дать шанс.

Я не надеюсь ни на что. Моя жизнь уже закончилась там, в фойе кардиологии.

Клиника «Элит-Мед» пахнет молотым кофе. Здесь нет суеты государственных больниц.

Я сижу на кушетке в кабинете профессора Кауфмана — светила кардиологии, независимого эксперта, чье слово для медкомиссии является законом. Я раздет по пояс.

Кауфман, седой, сухой старик с цепким, пронзительным взглядом, сидит за огромным столом.

Перед ним — стопка моих распечаток. Он молчит уже десять минут.

Он изучает свежие снимки УЗИ моего сердца и сравнивает их с первыми выписками, которые я привез из реанимации.

Тишина давит на виски. Я готовлюсь к худшему.

Я готов услышать про рубцы, про запрет на нагрузки, про то, что мне до конца жизни прописано пить таблетки и гулять по парку с пенсионерами.

Наконец, Кауфман снимает очки. Протирает их шелковым платком. Поднимает на меня глаза.

— Вы феномен, Смирнов, — его голос звучит сухо, но в нем проскальзывает профессиональное изумление.

— В смысле? — я напрягаюсь, сжимая края кушетки. — Сердце не тянет?

— В смысле, что вы вообще сейчас дышите, — отрезает профессор, отбрасывая платок.

Он берет в руки мою самую первую выписку.

— Когда я читал ваш анамнез с места происшествия... Острая ишемия, гипотермия, физическое истощение, фибрилляция. Я ожидал увидеть на сегодняшнем УЗИ сердце глубокого инвалида. Обширные рубцы. Снижение фракции выброса. Потерю эластичности.

Он делает паузу, наклоняясь вперед.

— А я вижу абсолютно здоровый миокард. Ткани восстановились почти на сто процентов.

— Как это возможно? — я хриплю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Это возможно только в одном случае, Ринат, — профессор Кауфман стучит узловатым пальцем по выписке с печатью доктора Кожевниковой. — Если врач, который принимал вас в первые, критические часы, оказался настоящим гением. Тот, кто подбирал вам стартовую терапию, пошел на колоссальный риск. Это была ювелирная работа. Одно неверное решение, одна ошибка в дозировке препаратов — и вы бы ушли. Или остались калекой. Ваш лечащий врач, эта... Людмила Павловна Кожевникова, буквально вытащила ваше сердце из могилы. Я не знаю эту женщину лично, но я бы снял перед ней шляпу.

Мир вокруг меня останавливается.

Я всегда знал, что она профессионал. Но только сейчас, сидя в кабинете независимого эксперта, я понимаю масштаб того, что она сделала.

Она не просто ставила мне капельницы. Она билась за меня. Она рисковала своей карьерой, своей репутацией, назначая агрессивное лечение, лишь бы вернуть меня в строй. Лишь бы вернуть мне мое море.

Она подарила мне жизнь, от которой сама же потом и отказалась.

Кауфман берет ручку и размашисто подписывает мое заключение.

Затем он берет печать и с глухим стуком ставит ее на бланк.

— Годен без ограничений, Смирнов, — произносит он, протягивая мне бумагу. — Можете возвращаться к своей работе на воде. Ваше сердце выдержит любой шторм.

Машинально беру лист.

«Годен».

Одно слово, которое возвращает мне всё. Мои крылья. Мое небо. Мою стихию.

Я должен ликовать. Я должен выскочить из кабинета, поехать на базу, сжечь к чертям свою диспетчерскую форму и прыгнуть в ледяные волны.

Но я выхожу из клиники на раскаленную улицу, сжимаю этот лист бумаги в кулаке и понимаю, что мне это не нужно.

Вокруг шумит город. Солнце слепит глаза. А я стою на тротуаре, и из моей груди вырывается рваный, отчаянный, болезненный смех.

Кауфман ошибся в одном.

Мое сердце не выдержит любой шторм.

Мое сердце сейчас разорвется на куски, потому что в нем нет ее.

Я получил обратно свое море, но без Людмилы оно превратилось в огромную, соленую, мертвую лужу.

Я не хочу спасать людей без нее. Я вообще ничего не хочу без нее.

Достаю телефон. Открываю приложение такси.

Мне плевать на ее комплексы. Мне плевать на ее страхи.

Мне плевать, что она там себе придумала про разные миры.

Она вылечила мое сердце, и теперь оно по праву принадлежит ей.

И я поеду к ней прямо сейчас.

Выбью двери ее больницы, упаду перед ней на колени в этом чертовом фойе, и заставлю ее выслушать до какой степени я ее люблю.