Глава 15. Людмила

Глава 15. Людмила

Восемь часов тридцать две минуты вечера.

Мое дежурство тянется так медленно, словно время увязло в густом, холодном сиропе.

За окном ординаторской хлещет июньский ливень, смывая с города дневную пыль и духоту.

А здесь, внутри, всё та же вымораживающая душу стерильность. Запах спирта, кварца и свежевыстиранного белья.

Я сижу за своим столом, тупо глядя в светящийся монитор компьютера, где зигзагами скачет чья-то кардиограмма. Чья-то, но не его.

Прошел месяц с того дня, как я своими собственными руками вытолкнула Рината Смирнова за стеклянные двери больницы.

Я убеждала себя, что поступила правильно.

Что хирургическое отсечение — это самый гуманный способ избежать гангрены.

Но правда в том, что вместе с ним я отсекла себе половину легких.

Я больше не дышу полной грудью. Я существую на автопилоте.

Я сбегаю с нелепых свиданий, я плачу в машине, я просыпаюсь по ночам от фантомного звука его голоса, зовущего меня «доктор Садистка».

Моя безопасная жизнь превратилась в безопасный склеп.

Делаю глоток остывшего, горького кофе, когда дверь ординаторской с силой распахивается.

На пороге стоит Оля, наша медсестра. Она бледная, как мел, ее глаза расширены, а грудь ходуном ходит под халатом.

— Людмила Павловна! — кричит она срывающимся, истеричным голосом, от которого у меня мгновенно леденеет кровь. — По скорой! Код красный! Мужчина, тридцать четыре года…

Мое сердце пропускает удар. Тридцать четыре.

— Острый коронарный синдром! Жалобы на невыносимую, разрывающую боль за грудиной. Пациент в полубреду, отбивается от бригады, орет матом и требует… требует только доктора Кожевникову! Никого не подпускает!

Кофейная чашка выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Фарфор разлетается вдребезги о линолеум, коричневая жижа брызгает на мои туфли, но я почти не замечаю этого.

Мир схлопывается.

Звук дождя за окном исчезает.

Воздух в комнате внезапно становится плотным, как кисель.

Ринат. Это Ринат. Рецидив. Тромб. Разрыв миокарда. Господи, нет! Только не это!

— Где он?! — мой голос звучит чуждо, как рык раненой волчицы.

Я срываюсь с места.

— В первой шоковой палате приемного! — кричит мне вслед Оля, но я уже не слышу.

Я лечу по коридорам клиники, не разбирая дороги.

Расталкиваю санитаров, чуть не сбиваю с ног какого-то интерна с подносом. Перед глазами стоит кроваво-красная пелена.

Только не умирай. Слышишь меня, Смирнов?! Не смей умирать! Я убью тебя сама, если ты сейчас закроешь глаза!

В голове пульсируют обрывки медицинских протоколов. Адреналин. Кордарон. Дефибриллятор. Интубация.

Но сквозь эту профессиональную логику прорывается сдирающий кожу страх.

Я снова та шестнадцатилетняя девчонка, которая стоит на коленях перед отцом и смотрит, как из него уходит жизнь.

Только теперь на этом полу лежит мужчина, без которого моя собственная жизнь не имеет ни малейшего смысла.

Влетаю на первый этаж, перепрыгивая через три ступеньки.

Дыхание с хрипом вырывается из горящих легких. Волосы выбились из пучка, халат распахнулся. Я плечом вышибаю тяжелые двустворчатые двери приемного покоя.

— Тележку с дефибриллятором сюда! Катетер в центральную вену, живо! — ору я во все горло, врываясь в первую шоковую палату, готовая к крови, к хаосу, к запаху смерти.

И замираю.

Словно на полном ходу влетаю в невидимую стену.

Мой мозг, настроенный на спасение умирающего, отказывается обрабатывать картинку, которую выдает зрение.

В палате нет хаоса. Нет криков. Две медсестры жмутся к стене, зажимая рты ладонями, и их плечи подозрительно трясутся. Охранник на входе давится кашлем, отворачиваясь к окну.

А в самом центре стерильной, ослепительно-белой комнаты, прямо на реанимационной кушетке, сидит он.

Ринат.

На нем нет больничной сорочки. На нем нет крови. Он одет в обтягивающее черное поло и светлые джинсы.

Его кожа покрыта ровным, густым, золотистым загаром.

Его плечи развернуты, грудь мощно вздымается, а на лице сияет такая наглая, обезоруживающая улыбка, что от нее моя голова идет кругом.

Он выглядит как греческий бог, только что сошедший с Олимпа, чтобы поиздеваться над простыми смертными.

В одной его руке зажат букет. Нет, это не букет. Это клумба. Необъятный, возмутительно огромный сноп алых роз, перевязанный грубой бечевкой.

А у его ног, прямо на стерильном полу шоковой палаты, сидит огромный золотистый ретривер. Ричи. Пес радостно бьет хвостом-метелкой по металлической ножке кушетки, а из его широкого кожаного ошейника торчит плотный белый конверт.

Секунду я просто не дышу.

Мое сердце, разогнанное страхом до двухсот ударов в минуту, делает судорожный кульбит и с размаху падает в район желудка.

Адреналин, который только что толкал меня на спасение жизни, мгновенно трансформируется в термоядерную, ослепляющую ярость.

— Что… — мой голос срывается на сипение.

Я делаю шаг вперед. Меня трясет так, что стучат зубы.

— Что у вас болит, Смирнов?! — кричу я, задыхаясь от бега, от страха и от захлестывающего меня бешенства.

Ринат легко спрыгивает с кушетки. Никакой одышки. Никакой слабости.

— Сердце, доктор, — его голос, низкий, хриплый, пробирающий до костей, заполняет всю палату.

Он делает шаг ко мне, глядя прямо в глаза. В его штормовых, серых радужках полыхает такой огонь, что он выжигает весь кислород вокруг.

— Вы его вылечили, а потом украли. Требуется срочная реанимация.

— Я тебя убью, — шепчу я, чувствуя, как из глаз льются слезы. — Я тебя клянусь, Смирнов, я прямо сейчас вскрою тебе грудную клетку тупым скальпелем! Ты скотина! Ты садист! Ты знаешь, что со мной было, пока я бежала сюда?! Я думала, ты умираешь! Я похоронила тебя по дороге с третьего этажа на первый!

Бросаюсь на него с кулаками.

Мне плевать на медсестер, на собаку, на свой статус врача.

Я бью его кулаками в эту широкую и твердую грудь. Мои удары слабые, истеричные, я плачу навзрыд, задыхаясь от переизбытка эмоций.

— Ненавижу тебя! — всхлипываю я, нанося еще один удар. — Ты чертов психопат!

Букет роз с глухим шуршанием падает на пол.

Ринат мягко, но непреклонно перехватывает мои запястья.

Его огромные, горячие ладони обхватывают мои руки, и он одним резким, сильным движением дергает меня на себя.

Я врезаюсь в его грудь. Мое лицо утыкается в его шею, и я вдыхаю этот невыносимо родной запах — запах соли, ветра и мужского одеколона.

— Прости, — шепчет он мне прямо в макушку, зарываясь лицом в мои растрепанные волосы.

Его руки обвивают мою талию, прижимая к себе крепко-крепко. Но мне не больно. Мне впервые за этот месяц не больно.

— Прости меня, Люда. Но это был единственный способ вытащить тебя из твоей башни. Ты бы не ответила на звонок. Ты бы не вышла в холл. Мне пришлось устроить тебе инфаркт, чтобы ты прибежала ко мне сама.

— Ты идиот, — реву я ему в плечо, цепляясь побелевшими пальцами за его футболку, словно утопающий за спас-жилет.

Я не могу оторваться от него. Я врастаю в него каждой клеточкой.

— Меня уволят. У нас тут собака в реанимации.

— Пусть попробуют, — рычит он, и я чувствую, как вибрирует его грудь от смеха.

Он слегка отстраняет меня от себя, не выпуская из объятий.

Его большие пальцы бережно, с какой-то невыносимой нежностью стирают мокрые дорожки слез с моих пылающих щек.

— Ричи, апорт, — коротко бросает Ринат.

Пес радостно тявкает, подбегает к нам и утыкается мокрым носом мне в ладонь.

Дрожащими пальцами вытаскиваю из ошейника белый конверт. На нем размашистым почерком написано: «Доктору Кожевниковой. Лично в руки».

Открываю его.

Внутри — официальный медицинский бланк частной клиники.

Заключение экспертной комиссии профессора Кауфмана.

И в самом низу, жирным шрифтом, обведено красным маркером: «Миокард восстановлен полностью. Годен без ограничений к работе спасателем на воде».

А на обратной стороне бланка, тем же кривым, торопливым почерком Рината дописано:

«Годен только для того, чтобы любить Людмилу Кожевникову. Мой берег — это ты».

Мои колени подкашиваются.

Если бы он меня не держал, я бы рухнула прямо на этот кафель к лапам ретривера.

Поднимаю на него глаза, полные слез, не в силах вымолвить ни слова.

Все мои комплексы про тучную фигуру, про разные миры, про домашнюю клушу и супергероя — всё это сейчас рассыпается в пыль, сгорает дотла в огне его штормовых глаз.

Он здоров. Он получил обратно свое море. Ему больше не нужна моя опека.

Он пришел сюда не как сломанный пациент к спасителю. Он пришел сюда как мужчина, который выбрал свою женщину.

— Ты свободен, Ринат, — шепчу я, глотая слезы. — Ты можешь вернуться в воду. Зачем тебе я?

— Потому что без тебя мне там нечем дышать, — просто и честно отвечает он.

Он не дает мне шанса на возражения. Наклоняется, его рука зарывается в мои волосы на затылке, и он накрывает мои губы своими.

Это поцелуй-землетрясение. Он голодный, отчаянный, собственнический. Он целует меня так, словно пытается выпить всю мою боль за этот месяц, словно хочет заклеймить меня, присвоить, растворить в себе. Я отвечаю ему с такой же первобытной, дикой страстью, приоткрывая губы, впиваясь ногтями в его плечи. Я забываю, где мы находимся. Я забываю про медсестер, про камеры, про стерильность. Я пью его дыхание, чувствуя вкус соли на его губах и безумный, идеальный, самый прекрасный на свете ритм его здорового сердца, бьющегося в унисон с моим.

Где-то на заднем фоне раздаются аплодисменты медсестер. Ричи радостно гавкает, прыгая вокруг нас.

Ринат с неохотой отрывается от моих губ, тяжело дыша, но его лоб всё еще прижат к моему. Его глаза сияют торжеством.

— Ну что, Людмила Павловна? — хрипло мурлычет он, дразняще проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Оформляйте меня в стационар. У меня хроническая зависимость. И лечиться я собираюсь всю оставшуюся жизнь. Исключительно у вас дома.

Я смотрю в его наглые, счастливые глаза, и чувствую, как мои собственные губы растягиваются в счастливой улыбке.

— В палату, больной Смирнов, — шепчу я, снова притягивая его к себе. — Я выпишу вам такой рецепт, от которого вы уже никогда не оправитесь.