Глава 4. Людмила

Глава 4. Людмила

Делаю глубокий вдох, расправляю плечи и улыбаюсь. Это не добрая улыбка.

— Значит так, Смирнов, — мой голос внезапно становится мягким, бархатным, сочащимся приторным медом, от которого у нормальных людей сводит желудок. — Если через десять секунд эти препараты не окажутся внутри вас, я применю протокол нетрадиционной терапии.

Он скашивает на меня недоверчивый взгляд.

— Чего? Клизму мне поставите, что ли? Валяйте. Я боли не боюсь.

— О нет, Ринат. Физическая боль — это для слабаков. Я уничтожу вас морально.

Делаю эффектную паузу, наклоняясь еще ближе, так, что он вынужден смотреть мне прямо в глаза.

— Вы знаете, что сегодня у нас в меню на завтрак? — вкрадчиво шепчу я. — Больничная овсянка. Это даже не еда, Смирнов. Это философская субстанция. Серая, склизкая, холодная биомасса, пахнущая унынием, хлоркой и бюджетным дефицитом. Так вот. Если вы сейчас же не откроете рот, я лично пойду на пищеблок. Я возьму самую большую, самую помятую алюминиевую миску. Я вернусь сюда.

Я вижу, как у него дергается кадык. Он слушает.

— И это еще не всё, — продолжаю я, наслаждаясь моментом. — Я позову сюда весь сестринский пост. Вон Оленьку, Леночку из процедурного, Катю со второго поста. Они ведь все тайно по вам вздыхают, я же знаю. Они пялятся на ваши бицепсы, когда меняют вам капельницы. Я соберу их всех вокруг вашей кровати. Я повяжу вам на вашу роскошную, волосатую, героическую грудь слюнявчик. Желательно розовый. И я буду кормить вас этой ледяной слизью с ложечки.

Ринат округляет глаза. Его лицо, до этого бледное, начинает наливаться краской.

— Вы не посмеете… — выдыхает он.

— Я? — я театрально прижимаю руку к груди. — Смирнов, вы оскорбили мою фигуру, растоптали мои профессиональные чувства и сорвали мне работу отделения. У меня нет совести. Я сделаю это с наслаждением. Я буду сопровождать каждую ложку звуками. Я буду гудеть, как самолетик: «Вжжжж! Летит ложечка! Открывай ротик, Ринатик, а то за маму, за папу, за спасенную собачку!».

За моей спиной раздается сдавленный писк — это Оля пытается зажать рот руками, чтобы не заржать в голос.

В коридоре уже топчутся еще две медсестры, привлеченные шумом, и с интересом заглядывают в палату.

Смирнов переводит взгляд с меня на хихикающих в дверях девчонок.

Его глаза расширяются от неподдельного, хтонического ужаса.

Представить себя в роли беспомощного младенца со слюнявчиком перед армией влюбленных в него медсестер — для его тестостеронового эго это страшнее остановки сердца.

— Вы… вы просто психопатка, — хрипит он, но в его тоне больше нет агрессии. Только обезоруженная растерянность.

— Я кардиолог, — поправляю я, лучезарно улыбаясь. — Мы все здесь немного того. Специфика работы с разбитыми сердцами. Время пошло, Смирнов. Десять. Девять. Оля, неси слюнявчик!

— Нет! — он резко дергается, выхватывая у меня из рук пластиковый стаканчик с таблетками.

Он закидывает горсть пилюль в рот, запивает их водой так жадно, будто это дорогой напиток, и со стуком ставит пустой стакан на тумбочку.

— Довольны, доктор Садистка? — он откидывается на подушки, тяжело дыша.

Молча беру стакан. На мгновение наши взгляды встречаются.

Я жду привычного хамства, жду нового витка агрессии. Но внезапно происходит то, чего я никак не ожидаю.

Уголок его губ, сухих и обветренных, вдруг едва заметно дергается вверх.

В его глазах — там, на самом дне, за пеленой боли и усталости — мелькает искра искреннего, неподдельного удивления.

Он смотрит на меня не как на «тучную женщину в халате», а как на равноценного противника.

Словно он впервые видит меня, мой мозг, и мою реакцию.

— Самолетик, значит? — тихо, с хрипотцой переспрашивает он, и в его голосе проскальзывает смешок. — «За спасенную собачку»? Вы хоть понимаете, что нарушаете Женевскую конвенцию, пытая пленных такой жестокостью?

Я чувствую, как внутри меня что-то екает.

Какая-то струна натягивается между нами, электризуя спертый больничный воздух.

Это от его шутки. От того, что он ответил на мой юмор. Этот накачанный индюк оказался способен на самоиронию?

— Женевская конвенция не распространяется на пациентов, которые срывают мне холтер, — парирую я, но мой голос звучит уже не так враждебно.

Я позволяю себе легкую, саркастичную полуулыбку.

— Считайте, что вы отделались легким испугом. В следующий раз я принесу манную кашу с комочками. И это будет уже оружие массового поражения.

Он закрывает глаза, его грудная клетка вздымается в тихом, болезненном смешке. Он тут же морщится, хватаясь здоровой рукой за ребра.

— Вы чудовище, Людмила Павловна.

— Я ваш ангел-хранитель, Ринат, — я забираю с тумбочки карту, разворачиваясь к выходу. — Просто я очень, очень хорошо замаскировалась. Оля, подключи ему электроды заново.

Выхожу из палаты, оставляя его под опекой медсестер. Дверь закрывается за моей спиной.

Я иду по коридору к ординаторской, чувствуя, как горят щеки.

Мое сердце бьется чуть быстрее обычного. Сжимаю в руках медицинскую карту, пытаясь убедить себя, что это просто адреналин после конфликта с трудным пациентом.

Но я знаю, что лгу себе.

Там, в палате, в ту секунду, когда он засмеялся, сквозь его броню из мускулов и грубости проглянул живой, чертовски обаятельный мужчина.

И этот мужчина только что впервые посмотрел мне в глаза с искренним восхищением.

Боже, Кожевникова, во что ты ввязываешься?

Делаю глубокий вдох, натягивая на лицо привычную маску строгого врача, и толкаю дверь ординаторской.

В конце концов, у меня еще целое отделение пациентов.

Но почему-то все мои мысли сейчас крутятся вокруг одного-единственного спасателя, которому срочно нужно спасти его собственное сердце.