Глава 6. Людмила

Глава 6. Людмила

Вену на руке пронзает игла. Я дергаюсь, как от удара током. В кровь вливается огонь, ледяной и обжигающий одновременно.

— Давай, давай, давай… — шепчет Кожевникова, нависая надо мной.

В ее глазах сейчас отражается вся моя жалкая жизнь. И она держит эту жизнь голыми руками, не давая ей соскользнуть во мрак.

Я цепляюсь за ее взгляд, как за спасательный трос. В этом взгляде нет насмешки. В нем — бешеная жажда вытащить меня любой ценой.

Проходит вечность. А может, всего минута.

Препарат бьет по организму.

Бешеный стук сердца в груди вдруг спотыкается. Замирает.

Меня накрывает ледяной ужас — всё, остановка. Но тут же следует тяжелый, мощный удар. И еще один. Медленнее. Ритмичнее.

Тиски на груди слегка ослабляют хватку. Я судорожно, со свистом втягиваю воздух, закашливаясь.

Люда тяжело выдыхает. Капли пота катятся по ее лбу. Она оседает на пятки прямо на грязный пол, прикрывая глаза на секунду.

— Ритм восстановился, — глухо бросает она медсестре. — Синусовый. Тащи каталку. Будем поднимать этого идиота.

Она смотрит на меня. В ее взгляде нет ни грамма жалости, но и нет осуждения. Только смертельная усталость человека, который только что голыми руками отогнал костлявую от моей койки.

Рассвет пробивается сквозь жалюзи тонкими, серыми полосами.

Я открываю глаза. Тело гудит от медикаментов, во рту привкус железа и химии. Я лежу в той же кровати, снова облепленный датчиками, словно рождественская елка.

В углу палаты, скорчившись в неудобном пластиковом кресле, сидит Люда.

Она не ушла.

Она дежурила возле меня остаток ночи.

Ее белый халат помят, волосы растрепались, под глазами залегли глубокие, темные тени.

Она спит, уронив голову на сложенные на коленях руки, в которых зажат мой планшет с историей болезни.

Я долго, не отрываясь смотрю на нее.

Пытаюсь найти в ней ту «толстую, некомпетентную тетку», которую видел позавчера.

И не могу. Иллюзия рухнула.

Сейчас, в утреннем полумраке, я вижу перед собой воина. Ангела в помятом халате, который вырвал меня из темноты.

Каждая складочка на ее одежде, каждая прядь волос, каждая линия ее тела теперь вызывают у меня лишь благоговейный трепет.

Она — жизнь. Уверенная, сильная, настоящая.

А я обыкновенный болван возомнивший себя божеством.

Я тихо шевелюсь. Аппарат издает мягкий писк.

Люда мгновенно вздрагивает и поднимает голову.

Сон слетает с нее за долю секунды.

Она бросает быстрый, профессиональный взгляд на монитор, затем переводит его на меня.

— Очнулся, экстремал, — голос хриплый после сна, без привычного сарказма.

Она поднимается, подходит к кровати, берет меня за запястье, нащупывая пульс.

— Как грудь? Давит?

— Нет, — мой голос звучит как скрип ржавой петли. — Не давит.

Ее пальцы на моем запястье теплые и уверенные. Я не хочу, чтобы она их убирала.

Она кивает, делает пометку в планшете и собирается отвернуться.

— Доктор Кожевникова… Люда. Подождите.

Она останавливается, вопросительно подняв бровь.

— Простите меня, — слова даются мне тяжело. — За всё. За то, что я сказал позавчера. Про… про ваш вес. Про булочки. Про плохого врача. Я был… я просто кусок дерьма. Вы спасли мне жизнь. Дважды. Вы не просто хороший врач, вы… вы феноменальный врач.

Она смотрит на меня удивленно.

Маска строгой кардиологини дает трещину.

Люда тяжело вздыхает и садится на край моей кровати.

— Смирнов, — тихо говорит она. — Я привыкла к хамству. Но я не понимаю этой тяги к смерти. Зачем? Зачем ты полез на пол? Ты же не идиот, ты должен был понимать, чем это грозит при твоей ишемии.

Я закрываю глаза. В горле встает удушливая горечь.

Защитные стены рушатся, оголяя оголенные, кровоточащие нервы. Мне плевать на то, что она обо мне подумает. Плевать на всё.

— Потому что я трус, Люда, — шепчу я, и мой голос ломается.

Открываю глаза и смотрю прямо на нее.

— Я животное, загнанное в угол. Вся моя жизнь — это мое тело. Я вырос на побережье, я плавал раньше, чем научился ходить. Я спасатель. Это не просто работа, это моя суть, понимаешь? Если я не могу вытащить человека из шторма — кто я такой? Пустое место.

Мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки, комкая простыню.

— Вчера, когда я лежал здесь… я понял, что могу стать инвалидом. Что меня спишут на берег. Посадят перебирать бумажки в диспетчерской. Я не смогу поднимать тяжести, не смогу бегать, не смогу чувствовать эту силу внутри. Для меня это хуже, чем умереть в той воде. Я впал в панику. Слепую, безумную панику.

Я смотрю на нее, ища понимания, и вижу, как смягчается ее взгляд.

— И поэтому я набросился на вас, — с надрывом продолжаю я. — Мне было так страшно, что я захотел ударить того, кто сильнее меня морально. Я увидел, что вы не стесняетесь себя. Вы уверены в себе. А я… я разваливался на куски. Я пытался унизить вас, чтобы возвысить свои жалкие, разрушенные амбиции.

На миг замираю прежде чем сказать самое важное.

— Я хотел доказать, что я всё еще мужик. А в итоге… доказал только то, что я без вас — ноль.

В палате повисает тишина. Только тихо шелестит кислород под маской на тумбочке.

Люда сидит молча. Ее глаза блестят. Она медленно, очень бережно протягивает руку и накрывает мой сжатый кулак своей теплой, мягкой ладонью.

— Ты не пустое место, Ринат, — ее голос звучит низко и успокаивающе, словно она гладит испуганного зверя. — Твое тело сломалось, потому что ты потребовал от него невозможного ради других. И оно имеет право на отдых. Это не делает тебя инвалидом. Это делает тебя человеком. И если ты перестанешь с нами воевать, мы его починим.

Она слегка сжимает мои пальцы.

— А что касается моей уверенности… — она грустно улыбается. — Я тоже не железная. Но я научилась не судить о людях по их обертке. Чего и тебе желаю, Смирнов.

Я смотрю в ее глаза — глубокие, умные, полные какого-то неземного света, и понимаю одну простую вещь.

Мое сердце сейчас бьется только потому, что она так решила. И, кажется, оно уже начинает биться немного по-другому, когда она рядом.

— Я буду слушаться, Людмила Павловна, — хрипло выдыхаю я, не отнимая руки. — Каждого вашего слова. Клянусь.

Она усмехается, поднимаясь с кровати.

— Посмотрим, супермен. Посмотрим, как ты запоешь, когда я принесу тебе на завтрак больничную овсянку.

Она разворачивается и идет к выходу.

А я смотрю ей вслед, впитывая каждый изгиб ее фигуры, и понимаю, что это самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал в своей жизни.

И что ради нее я готов не только жрать эту чертову овсянку, но и заново научиться дышать.