ГЛАВА 29

ЮРА

 Редко бывает, когда с утра пораньше хочется сдохнуть.

Голова раскалывается. Ее будто напичкали раскаленной металлической стружкой, острые края впиваются занозами в мозг, и их никак не вынуть. Обезбол не спасает. Помог бы куриный супчик… Кристина, тоже изнывая от похмелья, отказалась встать и спасать нас обоих. Вот и лежим, страдаем, отвернувшись друг от друга. Я траванулся «джином», а она «филадельфией» и смесью коктейлей. Бедняжка замаялась бегать в туалет с неудержимой тошнотой, а я телодвижения лишнего боюсь сделать, чтобы в голову острой болью не отдало.

Я пью редко. Нет привычки нажираться в дрова, превращаясь в неспособную вязать лыком человекоподобную субстанцию. А вчера малость утратил контроль и напился. Сперва все было хорошо. Мы с Кристиной приехали в клуб, она представила меня своей подруге, и мы сели за столик, чтобы мило пообщаться. Я держался с достоинством, а потом в толпе промелькнула женщина, со спины похожая на Любу прической и манерой запрокидывать голову при смехе, защипывая нос, и скроенный по рваным лоскуткам контроль лопнул; наспех сделанные стежки не выдержали напора эмоций. Я взялся за рюмку, уверенно опрокинул в себя первую, вторую, однако опьянения не ощущал: казалось, действие алкоголя притуплялось злостью. Что было после шестой — вспоминается туго. Кристина уверяет, будто я начал ругаться на Любу и опозорил ее перед лучшей подругой. Теперь она со мной не разговаривает.

Хоть я ничего не помню, мне стыдно. Вечером, с возвращением двигательной активности и отсутствием головокружения от малейшего поворота ею в сторону, я одеваюсь, сажусь в тачку и еду до ближайшего цветочного. Однако вместо ожидаемого прощения я получаю испепеляющий взгляд, вид убегающей в туалет девушки и громкие звуки рвоты, в коротких промежутках между которыми в мой адрес летят обвинения: «Нахрена ты притащил эти вонючие цветы?!». Хотел как лучше.

Кристина возвращается в спальню белая, как мел, и прогоняет меня в гостиную, приказывая немедленно отправить семь тысяч в мусорный бак. Раз так желает — выполню.

Обуваюсь, накидываю пиджак и с букетом ухожу из ее квартиры. Цветы летят в мусорку, а я вновь сажусь в тачку и пытаюсь успокоиться, прислушиваясь к тихому рычанию двигателя. Как бы ни противился избегать дум о семье, «туда» тянет со страшной силой.

Дети меня возненавидят. Уверен, Люба сил не пожалеет и мозоль размером с австралийский материк натрет на языке, настраивая их против. Вспоминаю печальные глаза Марка, провожающего меня с набитым до отказа шмотьем чемоданом, и в груди ртутью разливается вина.

Ни с Лией, ни со Стефанией не попрощался.

Что бы Люба ни придумала, объясняя им мой уход из дома, я ушел, как подонок. Трусливый подонок.

Эгоистичный трусливый подонок.

Мог задержаться, чтобы каждому сказать по паре слов, но был так зол на Любу, что лютая неприязнь заполонила слезоточивым газом все мыслительное пространство, не оставив ни местечка для напоминания себе: я поругался с женой, а не с детьми. И развожусь я тоже с ней, и детей ни за что не оставлю.

Интересно, чем они сейчас занимаются? Как проводят субботний вечер?

Делается горше от мысли, что раньше я едва ли загружал голову заботами о том, как они коротают свободное время. И на родительское собрание в итоге никто не объявился. Но все это такие мелочи.

Может, позвонить Лие, или Марку?

Да. Лучше Марку. Чую, Лия в команде Любы и болтовне со мной предпочтет ковыряние в носу.

— Папа! — сын взволновано восклицает в динамик после первого гудка. Волна несказанного облегчения проносится по всему моему телу, забирая с собой сковывающее до полного обездвиживания напряжение.

— Привет, сынок. Как дела?

— Хорошо, — тем не менее, голос Марка звучит таким подавленным, словно ему пришлось захоронить котятами и щенятами поле размером с футбольное.

— Чем занимаешься?

— Ничем. Мама с сестрами ушли в кино. Я с ними не пошел.

В кино, значит…

— Почему не пошел?

— Да ну! Они хотели смотреть какую-то дебильную комедию. Пап, когда мы увидимся? Может, тоже в кино? — добавляет робко. — На ужастик какой-нибудь, или боевик.

— Хочешь, сейчас? — прежде чем я успеваю осмыслить сказанное, предложение скомкано вылетает изо рта.

— Да! — охотно соглашается сын. — Я быстро соберусь!

— Ну… ладно, хорошо, — замявшись, я тарабаню пальцами по рулю. Видок у меня не самый лучший и, несмотря на то что я полчаса отмывался от последствий похмелья и запаха перегара под струями горячей воды, неприятное амбре еще источаю. Я не ожидал, что Марк согласится.

Поздно давать заднюю. По крайней мере, известно, что Любы и девочек нет дома. Я уточняю у сына, как давно они ушли, и жму на газ. Через сорок минут подъезжая к своему дому, звоню Марку, чтобы тот выходил. Он вылетает из подъезда, едва я успеваю прервать звонок. Прыгает в салон, наклоняется через консоль и льнет ко мне.

— Готов? — я неловко отстраняю Марка. Надеюсь, он не учуял от меня перегар. По дороге я набивал рот мятными леденцами и израсходовал приличный запас.

Он с улыбкой кивает, пристегивается, и мы выдвигаемся в путь.

— Куда хочешь?

— Без разницы, пап. Где ты теперь живешь?

Солгать, или сказать, как есть?

— У своей любовницы? — с невозмутимой прямолинейностью интересуется Марк.

У меня немеет язык и пальцы, расслабленно сжимающие руль.

— Мама сказала, что у тебя появилась другая женщина, поэтому вы ругались, и поэтому ты ушел от нас, — спокойно, с прежней беззлобностью, продолжает сын. — Пап, мне все равно. Только меня не бросай, ладно? И вообще, я маме сказал, что буду жить с тобой! Твоя девушка не будет против? Когда ты познакомишь меня с ней? Она добрая?

Погоди-погоди-погоди!

Так и хочется тормознуть ребенка, но от шока я утратил дар речи.

К такому меня жизнь не готовила.