Глава 11. Мидгард
Три года спустя.
Ясным апрельским утром за завтраком собралась вся семья. Точнее, те ее представители, кто сейчас был дома: я, Валериан, бабушка и дедушка.
Через громадные, до пола, окна лился солнечный свет. Травяная зелень обстановки с розовато-абрикосовыми штрихами, а также витающий вокруг аромат миндаля, полыни, листьев фиалки и гальбанума — острый, яркий, изумрудный — создавали весьма эффектный фон для семейной ссоры.
— Мам, ну почему? — басил Валериан, угрюмо глядя в тарелку. — Я решил, кем буду! Не хочу я всю жизнь копаться в твоих дурацких травках!
Я методично кромсала омлет, бабушка и дедушка не вмешивались, предоставляя мне увещевать сына.
— Ты еще слишком мал, — негромко пояснила я, отправляя в рот кусочек. И тут же поняла, что это был ошибочный ход.
— Мал?! — взвился Валериан, хлопая по столу так, что подпрыгнула посуда, а лакей испуганно вздрогнул и вжал голову в плечи. — Мама, мне уже шестнадцать!
Я вздохнула, понимая, что сейчас не время говорить, что шестнадцать — это совсем немного.
Сейчас Валериан до боли напоминал своего отца — и характером, и упрямым взглядом чуть выпуклых голубых глаз. Впрочем, неудивительно. Раньше мне нужно было думать, за кого выходить замуж!
— Объясни, с чего ты решил, что господин Утесов примет тебя с распростертыми объятиями? — поинтересовалась я, откладывая приборы. Все равно аппетита у меня не было.
Я поправила на коленях белоснежную салфетку, прикрывающую черный креп платья. Я все еще носила глубокий траур, хотя считалась вдовой уже три года и вполне могла надевать фиолетовое, темно-синее или серое.
Моя версия гибели мужа звучала как: «Погиб во время беспорядков». По счастью, для соседей заговор в Хельхейме казался чем-то настолько далеким и неинтересным, что меня почти не расспрашивали. К тому же я виртуозно научилась в нужный момент извлекать платочек и прикладывать к глазам, изображая скорбь.
— Вот, здесь написано! — сын извлек из кармана аккуратно сложенный (и, надо думать, бережно хранимый) листок, оказавшийся газетной вырезкой. — Господин Утесов, знаменитый авиатор, объявляет о наборе на обучение летчиков…
У меня вырвался тяжелый вздох. Господин Утесов, прославившийся своим сенсационным перелетом через пролив между Мидгардом и Ванахеймом, был кумиром Валериана. Мальчишка вбил себе в голову, что должен любой ценой стать пилотом, и теперь настырно добивался желаемого.
Надо думать, давнишние полеты на драконе произвели на него неизгладимое впечатление.
— Полагаю, господин Утесов имел в виду взрослых, — заметила я ровно.
— И я — взрослый! — парировал сын, встряхнув рыжей челкой. С полгода назад он заявил, что будет отращивать волосы — видите ли, ему так больше нравилось, и теперь мучился с отрастающими лохмами.
Куда подевался мой маленький мальчик — ласковый, внимательный и послушный? Впрочем, я сама во многом виновата. С моего молчаливого попустительства бабушка с дедушкой баловали внука, который так рано лишился и отца, и родного дома. А теперь я пожинала плоды такого воспитания.
— Валериан, я не разрешаю, и закончим на этом! — потеряв терпение, заявила я, и сменила тему. — Бабушка, ты уверена, что сандал от господина Асвида подойдет для духов?
— Ты права, он слишком… — бабушка помолчала, подбирая правильное слово. Несмотря на ранний час, ее прическа была уложена идеально, а лицо подкрашено столь искусно, что следы косметики мог разглядеть лишь очень опытный глаз. — Слишком солирует! У этого образца солоноватая первая нота, зато потом появляется излишняя сладость, до приторности. Откуда это у сандала?..
— С меня — хватит! Не хочу я слушать о травках, настойках и прочей лабуде! — Валериан вскочил и бросился из-за стола. Остановился на пороге и, обернувшись, бросил упрямо: — Я буду летчиком! И если придется — убегу из дома, так и знайте!
И хлопнул дверью.
Боги, как же он походил на Ингольва!
— Еще кофе, госпожа? — почтительно предложил лакей.
— Нет, благодарю вас, Андрей, — рассеянно ответила бабушка, задумчиво мешая ложечкой в чашке.
Несколько минут мы молчали.
— Мирра, может, стоит уступить? — вдруг предложил дедушка, который до тех пор молчал, делая вид, что полностью поглощен чтением. — В конце концов, мальчик уже достаточно взрослый, чтобы решать, чего хочет.
Он аккуратно сложил еще пахнущую типографской краской газету и поднял на меня странно молодые, яркие и живые, глаза в обрамлении сетки морщин.
— Но у него прекрасные способности к аромагии! — возразила я.
— Способности — да, — пожал плечами дедушка, отпивая кофе. — Только нет ни малейшего желания этим заниматься.
— В конце концов, ты сама поступила так, как считала нужным, — поддержала его бабушка, тщательно расправляя воротничок платья. Среди старинных кружев виднелась камея, профиль на которой напоминал мою мать.
На мгновение я утратила дар речи, сраженная этим ударом под дых.
— И к чему это привело? — горько спросила я, когда наконец смогла говорить.
— Какая разница? — в серьезном, чуть по-старчески дребезжащем голосе деда слышалось сочувствие. — Мирра, позволь ему делать его собственные ошибки. Так будет лучше для вас обоих.
— Хватит уже держать его завернутым в вату! — отрезала бабушка, жестом отсылая лакея.
Дедушка ласково сжал руку бабушки, и у меня закололо сердце. Свобода и одиночество оказались совсем не так сладостны, как мне сдавалось когда-то. Жизнь моя походила на чуть надбитую чашку: не протекает, да и трещинка почти незаметна. Но никак не получается не обращать на нее внимания.
— Хорошо, — произнесла я, откладывая салфетку. — Думаю, для начала нам с Валерианом стоит съездить туда вместе. Я сегодня же напишу господину Утесову. Надеюсь, он не откажет. А теперь прошу меня извинить…
Я встала и направилась к выходу, чувствуя себя старой, усталой и бесконечно одинокой. Скоро мой мальчик совсем вырастет и уедет. Что тогда останется мне?!
Впрочем, такова доля всех матерей. Наблюдать, как птенцы разлетаются из гнезда, и учиться радоваться тому, как уверенно держат их крылья…
Следующие две недели выдались нервными. Узнав о том, что я написала господину Утесову, Валериан обрадовался и разволновался. В ожидании ответа он терроризировал домашних подробными рассказами о достижениях авиации, различных моделях самолетов, достоинствах и недостатках бипланов и трипланов, и прочими малоинтересными для остальных вещами.
Подобные лекции всегда вызывали у меня тяжелые воспоминания, так что я под предлогом сбора трав сбегала в сад. Надо думать, Валериан немного обижался за такое невнимание, но поддерживать такие разговоры было выше моих сил…
Мы сидели за завтраком, внимая очередному восторженному монологу Валериана.
Дедушка флегматично читал газету, бабушка, вооружившись лорнетом, разбирала витиеватый почерк своей приятельницы.
А я перебирала письма: от пациентов, от коллег, от подруги детства… А вот, наконец, и от господина Утесова!
Я пробежала глазами послание и окликнула сына:
— Валериан!
— Да, мам? — перебитый на полуслове сын взглянул на меня вопросительно. Потом он увидел конверт в моей руке и побледнел так, что на носу и щеках проявилась россыпь веснушек. — Ну?!
В голосе Валериана звучали волнение, надежда и некоторая опаска. Ему хотелось поскорее получить ответ — и одновременно он опасался, что ответ окажется неутешительным.
— Господин Утесов любезно предложил нам посетить аэродром в любое удобное время, — сообщила я, не удержавшись от улыбки при виде вспыхнувшего радостью лица сына.
— Ура-а-а! — закричал Валериан, вскакивая, и от полноты чувств подпрыгнул на месте, вскидывая руки над головой.
Может, он и был взрослым по годам, но вел себя как сущий ребенок!..
Я гуляла по саду, бездумно глядя на цветущие яблони и яркие всплески цветов на темной земле. Алые тюльпаны, как капли крови. Желтые нарциссы, как осколки надежды. А еще голубые и фиолетовые гиацинты, разноцветное буйство примул…
Звенели пчелы, запахи накатывали волнами. А на душе у меня было темно, словно безлунной ночью. Давно мне не было настолько пусто и одиноко.
От тоскливых мыслей меня отвлек лакей.
— Госпожа, некая барышня Сольвейг просит ее принять.
Непривычное сочетание слов — «барышня» и «Сольвейг» — заставило меня на мгновение опешить. Неужели та самая?!
Поразившись всплеску радости, которое вызвало у меня это сообщение, я кивнула:
— Проводите ее в Липовую беседку.
— Да, госпожа! — лакей поклонился и отправился выполнять поручение, а я медленно пошла по дорожке. Сердце мое терзала ностальгия. Она похожа на запах маминых духов и пудры — тот бережно хранимый в самом уголке памяти аромат, который мы помним даже десятилетия спустя. Вот только в моей ностальгии чувствовалась отчетливая гнилостная нота…
В беседке меня уже ожидала Сольвейг. Только чтобы признать ее в этой даме, мне понадобилось некоторое время. Строгое, но идеально сидящее темно-синее платье, отделанное серебряным кантом и узкими лентами; со вкусом уложенные волосы; дорогие перчатки, шляпка и ридикюль. И, самое главное, тот неистребимый уксусный дух совсем пропал. Пахло от нее по-прежнему кисловато, но теперь это был сочный, ярко-желтый, порезанный на ломтики лимон.
При моем появлении Сольвейг вздрогнула, стиснула ридикюль и впилась в меня не менее испытующим взглядом.
— Здравствуйте, госпожа Мирра! — сказала она, и я отметила, что даже голос ее изменился. Пропали неприятные визгливо-высокие нотки. Да и лицо немного округлилось, привычную желтизну впалых щек сменил вполне жизнерадостный румянец.
— Здравствуйте, Сольвейг! — так же просто ответила я с улыбкой. — Вы даже не представляете, как я рада вас видеть!
— И я, — призналась она, правда, без улыбки. Но пряный аромат любистка свидетельствовал о ее искренности.
Напрашивался вопрос: «Какими судьбами в наших краях?», но, надо думать, она сама обо всем расскажет.
— Присаживайтесь, — гостеприимно предложила я, указывая на скамью. — Сейчас нам подадут кофе. Или вы предпочтете чай?
Последнее я спросила, вспомнив, как кривилась Сольвейг при виде моего любимого напитка.
— Кофе, — ошарашила меня она. И я поняла, что неладно что-то в городе Ингойе…
За чашкой ароматной арабики я принялась аккуратно расспрашивать Сольвейг о том, как обстоят дела в Хельхейме. Сугубо местные вопросы вроде перспектив разных команд в чемпионате по катанию на санках меня волновали мало, а остро политические я старалась обходить. Даже теперь было больно вспоминать события трехлетней давности, и спрашивать о судьбе заговорщиков… Нет, я не хотела знать, кто из них умер на рудниках, а кто до сих пор томится в ссылке. Слишком много знакомых лиц, слишком много ненавидящих взглядов хранила моя память.
Сольвейг скупо отвечала, что все в порядке, волнения давно успокоились, и вообще жизнь течет своим чередом. А потом и вовсе замолчала, жуя пирожное.
— А вы знаете, что господин Ингольв умер месяц назад? — вдруг спросила она, и я едва не пролила кофе на платье.
— Что? — переспросила я. Разумеется, я знала, что Ингольва не казнили, а всего лишь приговорили к рудникам. Зато Петтера… нет, не думать об этом!
— Умер, — повторила Сольвейг. — На рудниках. В местных газетах было.
Я и сама не знала, что испытала при этом известии. Ингольв причинил мне много зла, и роль соломенной вдовы меня вовсе не радовала. Однако и думать о нем, как о чужом человеке, не получалось. И теперь мне было больно.
А ведь никто даже не подумал меня известить! Еще одна потеря, еще одна могила в вечных льдах Хельхейма.
— Понятно, — только и сказала я, отставляя тарелку. И, не выдержав, сказала без обиняков: — Но не думаю, что вы приехали, что сообщить мне об этом.
— Да, — выдавила она, уставившись в пол. Лицо ее заливал нездоровый румянец, а пахло от нее так пронзительно горестно — полынью, дубовым мхом, кипарисом, миртом — что я предпочла дышать ртом. — Я… мне нужна ваша помощь. Как аромага.
— Слушаю вас, — поощряюще кивнула я.
— Я… у меня дурная болезнь! — шепотом выпалила Сольвейг, и на этот раз я все же облилась кофе…
За суетой из-за испорченного платья я как бы между прочим пригласила ее остаться пока у нас. В конце концов, Сольвейг — гостья из моего прошлого, и не столь важно, что когда-то она была кухаркой, а я — ненавистной хозяйкой…
Впрочем, осмотреть ее в тот день мне не удалось. Едва мы пришли в приемную, как туда ворвался дедушка.
— Мирра, Розе плохо! — прохрипел он с таким беспомощным ужасом, что я сжала зубы. Лицо деда было бледным, а морщинистая кожа напоминала пергамент. И страх — едкий, как щелочь.
— Что с ней? — спросила я кратко, пытаясь не паниковать.
— Сердце! — так же кратко и исчерпывающе ответил дед. Руки его сильно дрожали.
Я молча схватила саквояж с маслами и лишь на пороге вспомнила о Сольвейг.
— Отдохните пока. Вас проводят. — Отрывисто проговорила я и, не дожидаясь реакции, вышла…
К счастью, все обошлось, однако устала я и переволновалась настолько, что о присутствии Сольвейг забыла напрочь. Лишь увидев ее на следующий день в столовой, я спохватилась:
— Ох, Сольвейг, простите, что я вас так бросила. Я займусь вами сразу после завтрака.
В столовой были лишь мы и Валериан. Дедушка и бабушка предпочли завтракать вместе, словно боялись, что это может оказаться последняя их общая трапеза.
Сердце мое защемило от мысли, что они действительно уже в том возрасте, когда любая минута может оказаться последней. Впрочем, это касается всех.
— Конечно, госпожа Мирра! — кивнула она. — Я понимаю. Просто… Я же не могла пойти к доктору в Ингойе!
Я кивнула, принимая объяснение. Надо думать, для Сольвейг я была меньшей из зол.
Валериан искренне обрадовался появлению Сольвейг и взахлеб расспрашивал ее о каких-то мелочах. Только посматривал странно, словно не решаясь задать главный вопрос.
А ведь мне придется ему сказать!..
На этот раз мне дали довести осмотр до конца, и лишь когда Сольвейг одевалась, вдруг раздался стук в окно, после чего его створка распахнулась во всю ширь.
Признаюсь, до сих пор никто не наносил мне визитов через окно, тем более на втором этаже!
Впрочем, отчаянный посетитель явился вовсе не ко мне.
— Солнышко, все не так, как ты думаешь! — с надрывом провозгласил господин Льётольв, с некоторым трудом забравшись в комнату. — Уф!
И отряхнул перепачканное побелкой пальто. Пахло от интенданта решимостью — кофе с перцем, а также сладким фенхелем — желанием объясниться.
Я бросила взгляд на Сольвейг, которую он называл столь поэтично.
— А как?! — воскликнула она, сжав кулаки. На щеках у нее рдели пятна румянца.
И запахи: страстная алая роза, оскорбленная добродетель мирта, полынь и хрен — боль и отчаяние.
— Ты заразил меня этой пакостью, а теперь еще отпираешься?! — продолжила она, повышая голос. Вспомнив, какие концерты умела закатывать Сольвейг, я содрогнулась, но вмешаться не успела.
— Солнышко, да ты чего?! — возопил господин Льётольв, падая на колени. Учитывая, как привычно ловко он это проделал, напрашивались подозрения, что вымаливать прощение ему не впервой. — Ну хочешь, пусть госпожа Мирра меня тоже осмотрит! Нет у меня ничего такого! Чем хочешь клянусь!
— Ну да! — фыркнула Сольвейг, отвернувшись. Вот только пахло от нее от нее цветущими яблонями — надеждой.
— У меня же никого, кроме тебя! — неисправимый ловелас ткнул себя кулаком в грудь. — В моем сердце только ты!
Каюсь, смешок сдержать мне не удалось, и господин Льётольв воззрился на меня с таким негодованием («И вы тоже?!»), что я подняла руки, сдаваясь.
— Простите, просто вспомнилась забавная история. — Я шагнула к выходу, уходя с линии огня. — Кстати, Сольвейг, я не успела вам сказать. У вас не… хм, дурная болезнь. Просто дерматит.
— Чего-о-о?! — совсем по-простонародному протянула Сольвейг.
— Раздражение, — поправилась я. — Так что я пропишу вам мазь, но это немного попозже. А пока рекомендую вам помириться с господином Льётольвом!
— Я же тебе говорил! — вскричал означенный господин, резво вскакивая с колен, и бросился к возлюбленной.
— Любимый, прости меня! — всхлипнула Сольвейг, бросаясь ему на шею. Их окутал столь насыщенный аромат роз и жасмина, что я поспешила исчезнуть, дабы не мешать.
Последнее, что я услышала, закрывая за собой дверь, было сдавленное: «Ты выйдешь за меня замуж?!»
Я усмехнулась, не сомневаясь в ответе.
На каждого господина Льётольва найдется своя Сольвейг…
Примерно в середине мая, к вящему восторгу Валериана, мы с ним сели на поезд в Альвхейм. Сын чуть не подпрыгивал от предвкушения, напряженно вглядываясь в окно, словно надеялся таким образом ускорить ход поезда.
А я слушала перестук колес, делая вид, что дремлю, и наблюдала за сыном из-под ресниц. За зиму он вытянулся, обещая со временем стать высоким и статным мужчиной. Теперь же он походил на кузнечика — мосластый, с длинными руками и ногами, еще не до конца освоившийся с новым ростом.
Мой мальчик, мой маленький сын. Теперь ты обидишься, если я назову тебя так…
Взяв на вокзале такси, мы отправились прямиком на аэродром. По правде говоря, мне бы хотелось прогуляться по Альвхейму, пройтись по магазинам и поглазеть на столичные достопримечательности, но Валериана переполняло нетерпение. Казалось, оно станет бить из него фонтаном, стоит задержаться хоть на полчаса.
Вскоре шумный город остался позади, и автомобиль покатил по горной дороге, где лишь изредка встречались деревушки. Зеленеющие леса, упоительный аромат цветов, молодой травы и хвои.
Я тихонько дремала, наслаждаясь весенним благоуханием, которое не портили даже выхлопы автомобиля. Уже три года прошло, а я после монотонных снегов Хельхейма все никак не могла привыкнуть к пестрому конфетти самых разных запахов.
— Мам, глянь! — восторженный голос Валериана заставил меня очнуться. — Как они!
Я проследила за его рукой. В пронзительно голубом небе кувыркались два самолета, выделывая пируэты какого-то странного танца.
Как не вспомнить?..
— Красиво, — согласилась я, едва дыша от застарелой боли.
— Я тоже так научусь! — убежденно сказал сын, и водитель, пожилой орк, улыбнулся понимающе…
Высадив нас у поворота, такси укатило.
— Вы к кому? — поинтересовался юноша в испачканном чем-то темным (и донельзя вонючим!) комбинезоне, не скрывая любопытства. Надо думать, случайных гостей здесь не бывало.
— Я госпожа Петрова, по приглашению господина Утесова, — объяснила я.
После возвращения в Мидгард мне пришлось изрядно поломать голову, решая, как представляться. Девичья фамилия не годилась, поскольку тогда возникли бы вопросы относительно Валериана (имя матери обычно давали незаконнорожденным детям), а от сочетания «Мирра Ингольвова» меня передергивало.
В итоге я решила попросту сочинить фамилию мужа, и за три года уже привыкла зваться госпожой Петровой. Еще один незаметный для посторонних знак траура…
— А, ясно. — Юноша открыто улыбнулся и махнул рукой куда-то в сторону. — Подождите вон там, они уже скоро должны сесть!
Я кивнула, беря за руку сына, который не отрывал глаз от парящих в воздухе самолетов. Видимо, господин Утесов пилотировал один из них…
Ждать действительно пришлось недолго.
Из ближайшего к нам самолета выбрался высокий мужчина, а из второго выпрыгнула стройная девичью фигура. Правда, разглядеть ее принадлежность к женскому роду удавалось не сразу. С легкой руки господина Утесова среди летчиков вошла в моду своеобразная форма: кожаный шлем, кожаная же куртка до середины бедра, плотно прилегающие к лицу большие «авиаторские» очки и, как вызов на темном фоне остальной одежды, — щегольский белый шарф.
Валериан вытянул шею, стараясь рассмотреть своего кумира.
Давешний юноша подбежал к господину Утесову (надо думать, это был именно он) и что-то сказал. Тот кивнул и направился прямиком к нам, на ходу стягивая очки и шлем, и говоря что-то идущей следом напарнице.
— Идет! — тонким от восторга голосом пискнул Валериан.
А я молчала, схватившись за него, и пыталась понять, когда успела сойти с ума.
Потому что этого просто не могло быть!..
«Только бы не потерять сознание! — твердила я, впившись ногтями в ладони и заставляя себя глотать вдруг ставший полынно-горьким воздух. — Только бы…»
К счастью, Валериан, кажется, ни о чем не подозревал.
В какой-то момент летчик наконец взглянул прямо на меня… И споткнулся, едва не полетев носом вперед.
— Слушай, падать к ногам дамы — это, конечно, романтично! — засмеялась его спутница, статная валькирия с обернутой вокруг головы золотой косой. Пахло от нее зеленым прозрачным вареньем, сладкими цукатами и теплой древесиной. — Только учти, я буду ревновать!
Симпатичная девушка, миловидная и удивительно открытая. Правда, профессия у нее вызывающе не женственная. Надо думать, она одна из суфражисток…
— Ой, я так много о вас читал! — не выдержал Валериан, с детской непосредственностью пренебрегая приличиями, и, схватив руку летчика, энергично ее потряс. Потом спохватился: — Ну и о вас, конечно, госпожа Ренская!
— Надо же, и на меня упал отблеск твоей славы! — девушка шутливо толкнула напарника локтем в бок. И это, наконец, заставило его очнуться.
— Госпожа… Петрова? — произнес он, едва заметно запнувшись перед фамилией. А голос почти неузнаваемый — низкий, с простуженной хрипотцой. Внимательный взгляд чуть прищуренных глаз, разворот широких плеч, уверенная осанка… И смолисто-хвойный аромат кедра, окутывающий его красно-коричневым облаком.
Эффектный мужчина. Впрочем, этого следовало ожидать.
— Господин Утесов? — будто со стороны услышала я себя. Протянула руку — по-мужски, для рукопожатия. — Рада познакомиться. Мирра Петрова, а это мой сын, Валериан Петров.
Гладкие вежливые фразы, как обкатанные морем камушки.
Он осторожно пожал протянутую ладонь.
— И я рад знакомству, госпожа Петрова, господин Петров. А это Арина Ренская, моя подруга и напарница.
Выражение лица девушки и сладкий аромат розового варенья явно свидетельствовали, что она претендовала на большее, чем быть всего лишь «подругой и напарницей». Впрочем, у нее хватило ума и такта не возражать.
Должна признать, она очень ему подходила — молодая, задорная, смелая.
— Очень приятно, — я заставила себя улыбнуться новой знакомой.
Тем временем мой сын уже подобрался к самолету и осторожно щупал его крыло.
— Мам, посмотри, какой? Это же новая модель, да? Господин Утесов, это вы сами собрали?
— Да, — кратко ответил авиатор. Потом, видимо, заметив мой взгляд, тоже взглянул на Валериана и, понизив голос, предложил: — Госпожа Петрова, вы не откажитесь выпить со мной кофе? Думаю, мальчику пока будет интересно здесь все осмотреть. А мы пока сможем спокойно поговорить.
У кого-то иного «мальчик» в устах человека едва за двадцать звучало бы нелепо. Только летчик казался много взрослее своих лет, пусть не по годам, а по опыту.
— Конечно, господин Утесов, — согласилась я ровным тоном. — Разумеется, если вы полагаете, что нам есть, что обсудить.
Мужчина слегка вздрогнул, стиснул зубы. Прозрачная обжигающая горечь розмарина словно плеснула волной.
— Думаю, есть, — твердо проговорил он. — Арина, будь добра, присмотри пока за мальчиком.
— Ладно! — согласилась она с видимой неохотой и быстрым шагом направилась к Валериану, который уже заглядывал в кабину…
Просторное помещение, куда мы пришли, болезненно напомнило мне ангар, где когда-то я впервые села в самолет.
— Сюда, пожалуйста, — господин Утесов кивнул в угол, где было устроено что-то вроде небольшой кухоньки. Небогато — несколько стульев, поцарапанный столик, керосиновая плита. Зато столешницу чья-то шаловливая рука украсила вывязанной из тонких проводов салфеткой, а в вазочку все тот же шутник водрузил проволочный букет.
Надо думать, госпожа Ренская постаралась.
— Уютно у вас здесь, — заметила я, чтобы хоть что-то сказать.
— Спасибо, — рассеянно отозвался он, разжигая плиту. Не спрашивая о моих предпочтениях, молча наполнил водой турки.
Мы молчали, пока господин Утесов не поставил на столик две чашки кофе. Себе он сварил черный, а мне с медом и кардамоном, отчего у меня защипало в глазах. Надо же, а ведь столько лет прошло…
— Давно вы приехали в Мидгард? — после долгой паузы спросил он, вертя в пальцах ложечку.
— Недели через две после… — я запнулась и закончила резче, чем собиралась: — после смерти одного моего знакомого.
— Мирра, — начал он, но я перебила.
— Госпожа Петрова! — поправила сухо. И почувствовала, как к щекам прилила кровь. Теперь эта фамилия казалась едкой насмешкой над моим горем.
Впрочем, тот юноша, который говорил мне: «Люблю!», — умер, так или иначе.
— Хорошо, — с усилием согласился мужчина. — Госпожа Петрова, я понимаю…
Я усмехнулась, покачала головой и отставила в сторону чашку с так и не отпитым кофе. Желудок словно скрутился в тугой узел, и даже от запаха обожаемого напитка меня воротило.
— Нет, не понимаете, господин Утесов. Благодарю за любезный прием. — Я отрывисто кивнула и встала. — Надеюсь, вы найдете благовидный предлог отказать Валериану.
— Почему я должен ему отказывать? — поинтересовался он холодно, тоже поднимаясь. Кофе плеснул из небрежно поставленной чашки.
— Потому что хватит с меня летчиков, — бросила я, отворачиваясь. Помедлила и сказала тихо: — Но я рада, что ваша мечта сбылась, — и добавила после паузы: — Петтер.
— Мирра! — он взял меня за локоть, не давая уйти. От его близости, от почти забытого запаха ветивера мне хотелось плакать. Пришлось крепко зажмуриться. А он тем временем заговорил — резко, торопливо: — Послушайте, Исмир разыграл казнь, потому что не мог просто так меня отпустить. И после ваших показаний меня бы все равно убили. Не хель, так люди. Пришлось уехать и начинать все с нуля. Вы же понимаете, правда?
— Да, — согласилась я, не оборачиваясь. В то время я действительно не думала, каково будет Петтеру жить с клеймом предателя. Куда больше меня волновало, чтобы его не казнили и не отправили на рудники. — Однако прошло уже три года, а вы так и не дали о себе знать!
— Я не мог, — глухо ответил он, чуть сильнее сжав пальцы. — Я обещал вам, что буду жить. Исмир спас меня, но взамен потребовал клятву, что я никогда не вернусь в Хельхейм. И не попытаюсь с вами связаться. Он обещал сам вам все объяснить.
Надо думать, из-за беспорядков Исмир не успел рассказать мне правду. Или изначально собирался ее скрыть?
И, разумеется, он даже не пытался обелить имя Петтера. В памяти всех Петтер, сын Утера, остался предателем, казненным за измену. А вместо него родился новый человек — Петр Утесов.
Я словно наяву услышала насмешливый голос Исмира: «Я должен ему только жизнь, а не честь».
Впрочем, юношу это, надо думать, устраивало. Он ведь считал, что должен понести наказание.
— Теперь это уже не важно, — устало откликнулась я. В мыслях моих и чувствах была полная сумятица: радость, гнев, обида, ревность… У меня хватило гордости, чтобы произнести спокойно: — Спасибо за все. Прощайте, господин Утесов!
И дернулась, пересиливая отчаянное желание обнять его. Вопреки всякой логике мне хотелось остаться. Несмотря на прошедшие годы, несмотря на эту Арину…
Он помедлил… и отпустил мою руку. Молча отступил назад. Надо думать, у него тоже имелось предостаточно «но…».
Наверное, даже к расставаниям можно привыкнуть. По крайней мере, в этот раз вышло куда проще…
Я взяла билеты на ближайший поезд. Валериан дулся на меня за то, что визит на аэродром оказался таким коротким, но, признаюсь, в тот момент мне было плевать на его недовольство.
Тело мое действовало машинально, почти без контроля рассудка.
Подойти к кассе. Купить билеты. Зайти в вагон. Дать на чай носильщику.
И наконец опуститься на сиденье и закрыть глаза.
Валериан внимательно изучал «Альманах авиационного общества», а я старалась ни о чем не думать. Глубоко вдыхать, различая ароматы. Дым паровоза, металл и машинное масло. Сильный запах лакированного дерева и кожаных сидений в теплом вагоне. И чуть пудры, теплой ванили и фиалок — от маленькой девочки, которая ехала вместе с няней в одном купе с нами.
Неугомонная кроха норовила чуть ли не залезть на голову женщине, и та, пытаясь ее успокоить, принялась читать сказку.
Разумеется, там фигурировали прекрасная принцесса и ледяной дракон, холодное сердце которого растаяло при встрече с принцессой… Словом, правильная сказка. Именно в такие верят глупенькие девочки всех возрастов и сословий.
«Нужно послать Исмиру письмо с извинениями, — размышляла я отстраненно. — Выходит, я была к нему несправедлива. Решено, завтра же этим займусь!»
По всем канонам мне следовало устыдиться и немедленно броситься в Хельхейм. Вот только мое глупое сердце рвалось совсем не туда…
У меня, как назло, все было наоборот. Вместо доброй феи — злой свекор, вместо ледяного принца — нищий мальчишка намного меня моложе. Да и сама я со своими травами больше походила на ведьму, чем на принцессу.
Сказка шиворот-навыворот…
Наконец раздался гудок паровоза и поезд тронулся. За окном виднелись лица провожающих, недавно отремонтированный вокзал, похожий на кукольный домик, а затем состав набрал ход, и замелькали телеграфные столбы и разноцветные поля.
Я выпила успокоительное (сын покосился на меня, но, видимо, счел это демонстративным жестом и вновь угрюмо уткнулся в «Альманах») и почти задремала, когда поезд резко, с душераздирающим скрипом, затормозил.
— Ой, что случилось, вы не знаете?! — встревоженно закудахтала нянька, пытаясь успокоить девочку, которая ревела над разбитой коленкой. — Что такое, авария?
— Откуда мне знать? — с некоторым раздражением (пребольно ударилась локтем!) спросила я. — Валериан, я взгляну, в чем дело.
Разумеется, сначала пришлось лечить коленку нашей маленькой попутчицы Прихватив маленький саквояж с лекарствами, с которым я не расставалась в любом путешествии, я минут через десять вышла в тамбур.
— Что случилось? — поинтересовалась я у проводника.
— Госпожа, возвращайтесь на свое место! — пробубнил он, видимо, уже изрядно устав успокаивать встревоженных пассажиров.
— Никто не пострадал? — уточнила я, стараясь говорить подчеркнуто спокойно и профессионально. — Видите ли, я врач.
— Врач? — проводник смерил меня взглядом и, пробормотав себе под нос что-то вроде «Куда катится мир? Уже женщины докторами становятся!», открыл передо мной дверь.
— Ну я не знаю, может, кого лечить и придется, — заметил он, помогая мне спуститься. — Там кто-то самолет посадил почти перед паровозом, представляете? И выскочил на рельсы! Машинист еле успел затормозить! Может он того, а? — проводник красноречиво покрутил пальцем у виска, но я уже не слушала.
Повернулась… И забыла, как дышать, увидев мужчину в кожаной пилотской куртке, который что-то втолковывал железнодорожникам.
Сердце мое забилось в горле, а мысли вспорхнули мотыльками.
— Петтер! — закричала я и, обеими руками подобрав юбку, побежала к нему, не чувствуя под собою ног.
Он обернулся, солнечным лучом блеснула улыбка.
— Мирра! — и бросился мне навстречу.
— Вернитесь, сумасшедшая, вы же свой саквояж потеряли! — надрывался где-то сзади проводник.
Но мне было не до него.
Обнять, прижаться, нырнуть в знакомый до боли запах…
И наконец встретиться губами.
Не важно, что на нас глазеют люди. Плевать на обиды и непонимание, на годы и обстоятельства.
И к йотуну все сказки! Жизнь куда интереснее…
Январь 2011 — декабрь 2013