Глава 10. Суд

Сын просиял и бросился мне навстречу.

— Мама! — он стиснул меня в объятиях, совсем по-детски прижался, зашептал сдавленно: — Мамочка, я так рад тебя видеть!

А я глотала слезы, отмечая, как он вырос — уже на голову выше меня! И пахнет не лавандой и молоком, а остро заточенными карандашами — кедром. Совсем взрослый…

— Мальчик мой, мой Валериан, — повторяла я, крепко-крепко обнимая сына.

Я плохая мать, совсем позабыла и о ребенке, и о своем долге!

— Мам, ну хватит уже, — наконец смущенно попросил Валериан. — Ну что ты, в самом деле? Я тут, теперь все будет хорошо!

Я усмехнулась — он меня утешает! — но разжать руки не было сил.

Из-за его спины подошел Исмир, уже успевший сменить облик, и я наконец отпустила сына.

— Здравствуйте, Мирра, — улыбнулся дракон. — Как видите, я сдержал обещание.

— Благодарю вас, Исмир, — теперь называть его по имени казалось совсем несложно. И спохватилась: — Здравствуйте!

— Здравствуйте, — поздоровался и Петтер, вставая рядом со мной.

Дракон внимательно взглянул в мое лицо (должно быть, на нем читалась обуревающая меня растерянность), потом перевел взгляд на Петтера… Глаза Исмира вдруг полыхнули голубым льдом, и я невольно повернулась, ища, что его так разъярило. И едва не выругалась вслух. Взъерошенные волосы юноши, припухшие губы и шальные глаза… Улики, которых вполне достаточно для проницательного наблюдателя.

— Мам, а когда мы полетим к отцу? — разорвал напряженную тишину звонкий голосок сына.

Вопрос его заставил меня вздрогнуть и умоляюще воззриться на Исмира.

«Вы ему ничего не сказали?!» — взглядом спросила я.

Дракон отрицательно качнул головой. Отвернулся, но звонкой песне бергамота и мяты это нисколько не мешало.

— Понимаешь, Валериан, — начала я, мучительно подбирая слова, — мы больше не вернемся в Ингойю.

— Почему? — удивился он, глядя на меня, и глаза его так походили на глаза мужа, что у меня закололо в груди. — Отца опять перевели?

Боги, милосердные мои боги, а ведь мы, стоящие здесь, лишили его отца. Как признаться Валериану в том, что я наделала? Пусть Ингольв сам подтолкнул меня к этому, это не уменьшает моей вины перед сыном.

Я отвернулась и зажмурилась, с силой сжимая губы.

— Мам, что с тобой? — затеребил меня сын. Его испуг — пряный, брызжущий в горло остро-кислым соком — мгновенно привел меня в чувство. — Мам, что такое?

— Все в порядке, милый, — ответила я, растягивая губы в натужной улыбке.

И, открыв глаза, будто натолкнулась на взгляд Петтера — серьезный и усталый. Пахло от него подорожником, ромашкой и календулой, выдавая желание залечить мои раны.

Спасибо вам, Петтер. Спасибо за все…

— А у тебя как дела? — спросила я сына. Последние месяцы он провел далеко от дома, даже не подозревая о бушующих там штормах. К тому же детская память изменчива, из нее легко вымарываются неприятности.

— Здорово! — признался Валериан, широко улыбнувшись. — Исмир тоже обалденный!

— Хм, — проговорила я, бросив взгляд на дракона, который отнюдь не выглядел польщенным. — И в чем это выражается?

Я ожидала услышать о силе, неутомимости и чем там еще восхищаются мальчишки, однако Валериан меня ошарашил.

— Прикинь, он заморозил Ингрид! — довольно сообщил он. — Прикинь, она взяла меня в заложники!

Я задохнулась, запоздало перепугавшись.

— Что за выражения? — упрекнула я машинально. — Говори правильно!

— Ну мам, — сморщился он. — Не придирайся! Она нож достала и хотела меня схватить, а я вывернулся! Ну, меня же в академии учили! И тут ее Исмир — раз, она и застыла! Он, правда, мировой!

Голос Валериана перехватило от восторга, словно звенящего ароматами литцеи кубебы и лайма.

А я боролась с недостойным желанием собственными руками придушить Ингрид. Как она посмела?!

Я повернулась к Исмиру.

— Надеюсь, вы ее… — я запнулась, пытаясь придумать эвфемизм к слову «убили».

— Окончательно успокоил, — кивнул он, усмехнувшись. И запах какао — понимание. — Все равно этим бы кончилось.

Я несколько запоздало вспомнила, что это традиционная казнь ледяных. Хель обливают преступников водой на морозе, драконы же обходятся простым прикосновением.

— Благодарю! — искренне сказала я, не зная, как еще выразить свою признательность. От одной мысли о том, что могло случиться с Валерианом, в душе моей поднималась душная волна ужаса и гнева.

Тяжелый разговор прервало появление Матери, которая, подкравшись сзади, от души хлопнула Исмира по плечу (и хорошо, что не ломом!).

— Эй, здравствуй, дракон! — воскликнула она весело.

— Доброе утро, — с запинкой отозвался Исмир, глядя на Мать, как ребенок на стоматолога. И долькой лимона кислило недовольство.

Мать же, оглядев собравшуюся толпу, приосанилась и продолжила куда торжественнее:

— Мы рады приветствовать ледяного собрата!

Исмир подавил вздох и ответил в том же тоне:

— И я рад видеть достойных хель!

Мать просияла, словно получила долгожданный подарок, и бесцеремонно подхватила Исмира под локоток.

— Эй, тогда будет пир! — провозгласила она, потом залихватски подмигнула собратьям: — Покажем, как может гулять Лед!

Хель ответили согласным ревом. Надо думать, похмелиться после вчерашнего они были не прочь, а тут такой повод!

— Я пока пообщаюсь с сыном, — сообщила я в спину Исмиру.

Валериан хлопал рыжими ресницами, кажется, совсем растерявшись от калейдоскопа событий и впечатлений.

Дракон только кивнул, следуя за Матерью, как медведь в поводу, и Петтер, поколебавшись, двинулся за ними…

Мы с Валерианом устроились в гостеприимном доме хель. Я налила себе кофе из неприкосновенного запаса, отдав Валериану остатки выпечки. Сын со здоровым аппетитом уминал плюшки и слойки, но даже от их аппетитного аромата мне совсем не хотелось есть. Я все пыталась собраться с мыслями и найти правильные слова.

— Валериан, — начала я, поняв, что это бессмысленно. — Ты уже достаточно взрослый, постарайся выслушать и понять.

— Да, мам, — сын отложил надкушенную булочку и серьезно посмотрел на меня. — Что с отцом?

Я сглотнула вдруг ставшую горькой слюну и принялась говорить…

Слова кололи горло чертополохом. Я старалась не давать оценки, лишь перечисляла основные факты. В сухом остатке не было ни измен Ингольва, ни побоев, ни намерения меня убить. Впрочем, моей связи с Петтером не было тоже.

Валериан слушал молча, и только бледность лица, на котором ярко проступили веснушки, выдавала волнение. Так хотелось погладить его по голове, прижать к себе, но я терпела, понимая, что сейчас ему важнее узнать правду.

— Значит, отец нарушил присягу, — очень по-взрослому заключил сын, когда мой рассказ закончился. Надо думать, сказывалось пребывание в кадетах.

— Да, — подтвердила я просто. Горло сжималось от сочувствия к моему мальчику и от злости на Ингольва, который так легко разрушил его будущее.

— Его будут судить? — Валериан поднял на меня пронзительно голубые глаза, в которых сверкали непролитые слезы.

Я только кивнула, опасаясь не справиться с голосом.

— Но ведь он хотел как лучше! — вырвалось у Валериана, с силой сжавшего кулаки. И тяжелый, непрозрачно-оранжевый запах бархатцев — протест. — Разве не так, мам?

— Так, — согласилась я, не уточняя, кому именно хотел сделать лучше Ингольв. — Но благими намерениями вымощена дорога к Хель.

Сын прикусил губу, отвернулся.

— А что будет с нами? — спросил он дрожащим голосом. — Мы же теперь семья предателя, да?

Я не выдержала: вскочила, обняла за вздрагивающие плечи. Боги, какой же он еще ребенок! Мой маленький мальчик…

— Все будет хорошо, — тихо ответила я. — Обещаю. Все будет хорошо!

«Что бы мне ни пришлось сделать ради этого!» — поклялась я про себя.

Валериан прижался ко мне, и я ласково гладила его мягкие волосы.

— Куда мы теперь? — задал вопрос Валериан и добавил рассудительно: — Нам же надо где-то жить, так?

— Конечно, — согласилась я. — Сначала к драконам, а потом в Мидгард, к бабушке и дедушке.

— Круто! — одобрил Валериан, кажется, слегка повеселевший от перспективы новых приключений.

Я промолчала, не став озвучивать все свои сомнения…

Из плена гостеприимства хель Исмиру удалось вырваться нескоро. Прошло не меньше часа, прежде чем он и Петтер снова объявились.

Все это время я пыталась отвлечь сына от грустных мыслей, расспрашивая его о жизни в академии. И с некоторым удивлением обнаружила, что ему там вполне понравилось. Признавать, что Ингольв был в чем-то прав, не хотелось, однако Валериану учеба действительно пошла на пользу. Он окреп, стал бойчее и увереннее.

— У нас мало времени! — с порога сообщил отчего-то недовольный Исмир. — Собирайтесь, пришло время выполнить ваше обещание.

Я кивнула, взглядом ища саквояж с маслами. Ума не приложу, как лечить драконов, но придется попробовать.

— Мы опять полетим? — обрадовался Валериан, впервые после моего рассказа искренне улыбнувшись. — Мам, знаешь, как здорово летать?

— Догадываюсь, — проговорила я, и взгляд мой поневоле устремился к Петтеру. — Петтер, где ваши вещи?

— Позвольте спросить, — не дав юноше ответить, вмешался Исмир, с неповторимой грацией усаживаясь на ближайшую лежанку. — При чем здесь Петтер? Я велел собираться вам и Валериану, о Петтере речи не было.

— Как? — искренне не поняла я, застыв с открытой сумкой в руках — Куда еще он может поехать? Мы вместе прилетели сюда, вместе и отправимся сначала к драконам, а после в Мидгард.

— То есть вы хотите, — уточнил Исмир опасно мягким тоном, — чтобы я допустил к больным детям одного из заговорщиков?

— Петтер не один из них! — возразила я резко, с громким щелчком запирая замок саквояжа. Звук прозвучал резко, словно выстрел. — И уж тем более он ничего не сделает драконам!

— Откуда мне об этом знать? — пожал плечами Исмир. И мята — колкая, холодная — словно звенела колоколом. — Возможно, он намеренно втерся в доверие.

— И спас вам жизнь! — ядовито напомнила я. Встала напротив дракона, расправив плечи.

— В первую очередь он спасал вас, — усмехнулся Исмир, и глаза его полыхнули голубым льдом. — Мальчишка не вмешивался, пока Ингольв не пригрозил заодно убить и вас!

Я прикусила губу. Возразить на это было нечего. Юноша действительно колебался до последнего, и моя жизнь оказалась решающим аргументом.

— Он поклянется, — начала я, но меня перебил Петтер, до того молча слушавший нашу перепалку.

— Не нужно, госпожа Мирра, — голос юноши звучал спокойно и бесцветно, а звучный запах ладана словно выводил торжественный молебен. — Я вернусь в Ингойю, а потом к отцу. А вы поезжайте, не нужно задерживаться из-за меня.

Признаюсь, я опешила. Что за капризы?!

— Петтер, что вы… — начала я рассержено и умолкла, спохватившись. Этот разговор не для посторонних ушей. — Давайте выйдем на минутку.

Юноша пожал плечами.

— Как прикажете, госпожа Мирра.

Подчеркнуто официальное обращение больно укололо.

Мы вышли молча.

Отойдя на десяток шагов, я повернулась, дернула его за рукав шинели и вспылила вполголоса:

— Петтер, что вы еще придумали? Вы ведете себя, как ребенок!

Горькая улыбка искривила его обветренные губы. А снег серебрил непокрытую голову преждевременной сединой. Хотелось отчитать его за то, что не надел шапку, и сдержалась я с трудом.

— Это вы ведете себя так, словно я — ребенок! — возразил Петтер глухо. — Я вам не сын. И сам решу, что делать и куда ехать.

Густая кисея снегопада словно пыталась скрыть нас от любопытных взглядов.

Я вздохнула — ох уж эти мужчины с их ранимым самолюбием! — и предложила примирительно:

— Петтер, прошу вас, не нужно. Не упрямьтесь, мне и без того нелегко.

— Знаю, — согласился он, и, отвернувшись, засунул руки в карманы. — Поэтому я облегчу вашу совесть. Спасибо… за все. Дальше наши дороги расходятся.

Ветер швырял мне в лицо пригоршни снега, заставляя щеки гореть.

А источаемая Петтером твердость — ладан и можжевельник — была как нож в сердце.

Сложить два и два было несложно.

— Это Исмир вам что-то наговорил? — осведомилась я, справившись с желанием схватить Петтера и хорошенько встряхнуть.

— Вы думаете, ему пришлось что-то говорить? — вопросом на вопрос ответил Петтер, дернув плечом. — Я и сам все знаю. Вы же ничего не сказали сыну… о нас, правда?

Я прикусила губу, нервно погладила мех шубы, а Петтер продолжил ровно:

— Вы меня не любите. И стыдитесь. Так о чем говорить?

Он обернулся, прямо взглянул на меня. И острый запах хрена — как слезы на глазах.

Мне так хотелось протянуть руку, провести пальцами по щеке, колкой от щетины, пригладить упрямый вихор надо лбом. Снова услышать признание в любви, на которое я всегда отвечала смущенным молчанием.

— Петтер, — начала я наконец, справившись с собой, но он не стал слушать: покачал головой и улыбнулся устало.

— Не надо, Мирра. В качестве кого я могу поехать с вами? И что мне делать в Мидгарде? Я все решил.

— Вы меня… бросаете? — все еще не веря, усомнилась я, ожидая насмешки, протеста, поцелуя, в конце концов! Только не смолисто-терпкого смирения, которым сейчас повеяло от Петтера. Не было ни горчичной ревности, ни прокисшей вони обиды, лишь густой непрозрачный ладан, за бархатными складками которого ничего не разглядеть.

Чувства мои словно рассыпались бисером: злость, недоверие, боль, нежность.

— Да, — проронил Петтер, глядя куда-то мимо меня. — Бросаю.

Дуновение сандала подсказало мне, на что (точнее, на кого) был устремлен его взгляд. Но сейчас меня не радовало даже нежное — мягкое, как шелк, светлое, как слоновая кость, — древесное благоухание. Хотелось надавать пощечин Петтеру — или вцепиться в него и не отпускать.

Вот только я должна думать о сыне…

— Мирра, вы готовы? — деловито поинтересовался Исмир, держа мои вещи. Рядом с ним сверкал любопытными глазищами Валериан, чуть дальше стояли Альг-исса и закутанный в традиционное покрывало Вет-исс.

Опасаясь не совладать с голосом, я только кивнула. Петтер был во всем прав, напомнив о моих собственных страхах и сомнениях. Отчего же тогда так пусто и горько?

Как случилось, что я больше не представляла своей жизни без Петтера? Но и с ним не представляла тоже…

Боги, милосердные мои боги, что же делать?!

Не оставляя мне времени на размышления, Исмир уже принялся менять облик…

Прощание вышло скомканным. Смущенная и счастливая Альг-исса заверяла, что с ветерком домчит Петтера до Ингойи, совала мне в руки какие-то нелепые гостинцы, а я кивала и благодарила, как механическая кукла, стараясь не смотреть на юношу. И медлила, не в силах отвернуться и пойти прочь.

— Мам, ну давай скорее! — не выдержав, влез Валериан, едва не подпрыгивая от нетерпения. — Полетели уже!

— Да, милый, — я сжала руки и шагнула к Петтеру. Остановилась в метре от него, выговорила с трудом: — До свидания, Петтер.

— Прощайте, — глухо возразил он, не оборачиваясь.

Разозлившись (неужели он ожидает, что я стану умолять?!), я наконец позволила сыну увлечь меня к готовому взлететь дракону. Устроилась меж зубцов хребта, радуясь про себя, что не успела сменить удобный комбинезон на привычные юбки.

А потом крепко зажмурилась, сдерживая слезы, и до боли в руках вцепилась в чешуйчатый гребень перед собой. И лишь когда мы оторвались от земли, не выдержала. Обернулась.

Петтер, задрав голову, неотрывно глядел нам вслед.

Стремительно уменьшающаяся темноволосая фигура среди холодного блеска льдов.

Прощайте, Петтер. Пусть у вас все будет хорошо…

Следующие две недели — как цветные картинки в калейдоскопе.

Потрясающая панорама: серое море, в котором бриллиантами сверкали айсберги. Рев драконов, вылетевших нам навстречу. Слова Исмира на прощание: — «Вы — наша последняя надежда!», и отчаяние, ледоколом вспоровшее его обычное спокойствие. Истощенное личико моего первого пациента. Сияющие счастьем глаза его матери, когда малыш пошел на поправку. Восторг Валериана при виде крошечной долины, где из-под земли били гейзеры…

Сложно быть последней надеждой, еще сложнее — не оправдать, не суметь. А меня действительно позвали лишь тогда, когда все остальные средства уже были испробованы. Надо думать, довериться человеку в этой ситуации драконам было непросто.

Изломанные болезнью тельца малышей походили на расстроенные музыкальные инструменты. И я тщательно отлаживала тонкие механизмы, потихоньку приводя пациентов в гармонию с самими собой.

Я выкладывалась полностью. Почти падая с ног от усталости, стаканами пила стимуляторы. Вечером ненадолго проваливалась в тяжелый сон, а потом вскакивала с криком и до утра сидела у воды, тупо глядя на поднимающийся над ней парок.

Только теперь, когда Валериан наконец очутился в безопасности, я до конца осознала, что вся моя жизнь превратились в груду стеклянно-острых осколков. И я никак не могла избавиться от неизбывной тянущей боли в груди. Ни лаванда с иланг-илангом, ни чайное дерево и мята не помогали. Впрочем, глупо было и надеяться…

Нас поселили в уютной крошечной долине, окруженной надежным гребнем скал. Выходящие на поверхность горячие ключи, а также подогреваемая все тем же подземным огнем почва позволяли нам не чувствовать никаких неудобств. Оазис тепла среди ледяных неприветливых равнин. Сами драконы гнездились в айсбергах, которые в избытке имелись в здешних холодах водах, так что меня доставляли к пациентам по воздуху.

Ранним утром после одной из таких бессонных ночей мое одиночество (Валериан спокойно спал в стороне, прямо на шкуре, брошенной на теплую землю) потревожило хлопанье крыльев.

Еще слишком рано! Неужели что-то случилось? Кому-то из малышей стало хуже?

Я обернулась, поплотнее стягивая шаль на плечах. В тонкой сорочке я чувствовала себя почти голой.

Дракон кувыркнулся в воздухе, приземляясь уже человеком. До боли знакомое лицо, собранные в хвост светлые волосы, прищур льдисто-голубых глаз… И покачивающаяся в ухе серьга.

— Исмир? Что вы здесь делаете? — осведомилась я, признаю, не слишком приветливо. На соблюдение политеса сил не оставалось, к тому же недосып не лучшим образом сказывался на моем характере.

Исмир вернулся в Ингойю сразу после того, как доставил меня сюда. Надо думать, спешил ловить оставшихся заговорщиков.

— И это вместо «здравствуйте»? — он насмешливо приподнял тонкую бровь.

Выглядел дракон встрепанным и донельзя усталым. Даже запах сандала был словно припорошен пылью.

— Здравствуйте, — послушно повторила я. — Так что вы здесь делаете?

— Прилетел поговорить с вами об одном нашем общем знакомом. — Обтекаемая формулировка заставила меня нахмуриться. Исмир склонил голову набок (отчего камни в серьге ярко блеснули) и поинтересовался: — Вы позволите мне присесть?

— Конечно, присаживайтесь, — вежливо пригласила я и, усмехнувшись, не удержалась: — Вы держитесь так, словно мы на каком-нибудь приеме!

— Учтивость — это вопрос воспитания, а не обстоятельств! — произнес этот потрясающий наглец, умудрившись вложить в одну фразу и ответ, и упрек. Он уселся рядом со мной, с явным наслаждением распрямил ноги. — Вы даже не спросите, кого я имел в виду?

— Ингольва? — равнодушно предположила я. В глаза словно насыпали песка, и мозг мой был устало туп.

— Петтера, — в тон мне возразил Исмир.

— Что? — переспросила я, чувствуя, как сердце словно сорвалось в галоп. — При чем тут Петтер?!

— Думаю, вам лучше знать, — развел руками дракон, — отчего он неделю назад сдался хель, сообщив, что участвовал в заговоре.

— Но ведь он вам помогал! — запальчиво воскликнула я, сама не заметив, как вскочила на ноги. — Разве это ничего не значит?!

Исмир взглянул на меня снизу вверх и заметил устало:

— Вы полагаете, я об этом забыл?

Гнев поднялся во мне, как пена над джезвой с кофе.

— Тогда почему вы?.. — я не договорила, потому что Исмир посмотрел на меня, как родитель на капризное дитя, не желающее знать о пользе манной каши.

— Сядьте и успокойтесь! — резко велел дракон, и мне не осталось ничего иного, кроме как подчиниться его властному тону. — А теперь скажите, что я могу что-то изменить, если он сам признал вину?

— Нелепость! — я растерянно потерла лоб, пытаясь заставить себя собраться с мыслями. — Зачем ему это?

— Откуда мне знать? — поинтересовался Исмир утомленно. — Надо думать, мальчишка решил столь экзотичным способом покончить с собой.

— И вы, конечно, не имеете к этому никакого отношения! — горько усмехнулась я.

Исмир медленно повернулся ко мне. Сжатые челюсти, недобрый взгляд из-под нахмуренных бровей, резкий запах лимонной травы и мяты. Ледяная ярость.

— Мирра! — прорычал дракон. — Как вы смеете?

— Смею — что? — я усилием воли усидела на месте. Злость моя подступала к горлу комом, заставляла ронять колкие слова. — Признайтесь, что вы ему наговорили? Чем пригрозили? Это ведь такой удобный способ избавиться от соперника!

На мгновение мне показалось, что он меня ударит. Сдержался, отвернулся с явным усилием — как будто механизм на заржавевших шарнирах.

Долгую минуту мы молчали. Я тревожно взглянула на спящего сына, но сон его был по-детски крепок и безмятежен.

— Мирра, — наконец устало проговорил Исмир, прямо посмотрев на меня. Глаза его покраснели (надо думать, не только я не спала ночами), на скулах играли желваки. И холодно-лиственная кислинка петитгрейна — отчужденность. — Попробуйте хоть раз задуматься. Если бы я действительно собирался убить мальчишку, какой смысл был сообщать вам об этом заранее? Проще поставить перед фактом, когда приговор уже будет приведен в исполнение. Согласны?

Я нехотя кивнула, признавая, что несколько погорячилась.

— Простите, — заставила себя вымолвить я. — Я… я просто очень за него испугалась.

— Можете не верить, — подняв камушек, Исмир запустил им в воду и уставился на расходящиеся круги, — но я отлично помню, что мальчишка спас мне жизнь. Теперь я пытаюсь спасти жизнь ему, вот только он этого не хочет. И отрицает, что выступал против заговорщиков. Догадываетесь, почему?

Я сглотнула, от понимания пересохло в горле. Так вот к чему был тот цирк с разрывом! Вопреки всякой логике, с души моей словно упал здоровенный камень.

— Петтер считает, что должен понести наказание наравне со всеми, — заключила я. — Так велит ему… честь…

И от души прибавила несколько нецензурных эпитетов.

Спохватилась (что бы сказала бабушка!) и тут же обругала себя. Сколько можно цепляться за ее наставления? Давно пора научиться жить своим умом, не оглядываясь на других.

— Вот уж не подозревал, что вам известны такие слова! — заметил Исмир насмешливо.

— У меня были отличные учителя, — парировала я. Муж и свекор ничуть не стеснялись моего присутствия, да и сам Исмир, помнится, позволял себе весьма крепкие выражения.

— И что вы намерены делать? — тон дракона стал серьезным.

— Надрать уши одному глупому мальчишке, — решительно сказала я, вставая. — Надеюсь, за Валерианом кто-нибудь может присмотреть?

— Разумеется, — кивнул Исмир, поднимаясь. Гибко потянулся, заставив меня мимо воли им залюбоваться, и бросил небрежно: — Я уже обо всем договорился.

— Хм, — надо думать, спрогнозировать мою реакцию на это известие действительно было несложно. — Тогда… полетели?

— Полетели! — согласился он, отходя в сторону, чтобы сменить облик. А я отправилась одеваться и будить Валериана. Он ведь наверняка испугается, если проснется и не найдет меня рядом…

Полет на драконе совсем не походил на полет на самолете. Вместо ненадежной скорлупки, которой воздух играл, словно теннисным мячом, — спокойная уверенность и мощь, а ветер подчинялся, как хорошо обученный конь малейшему движению поводьев.

Вспомнилась наивная вера Петтера, что однажды люди сумеют покорить безбрежные небеса. В памяти всплыл прямой взгляд и отчаянное: «Почему люди не летают, как драконы?!»

Петтер! Схватившись за выступ перед собой, я попыталась представить, что ему скажу.

«Смерть не искупает ничего, Петтер. Это трусость, побег от проблем».

Это — правда, но вряд ли она его остановит. Тут нужно совсем иное…

Только сумею ли я произнести: «Вы нужны мне, Петтер»?

Теперь я понимала, как много он мне дал. Все эти годы рядом с Ингольвом мне недоставало мелочей: ласкового взгляда, бережного прикосновения, нежного аромата, — того, что другие сочли бы лишними сантиментами. А мне, аромагу, это было нужнее, чем воздух.

После смерти Фиалки я выстроила внутри плотину, не позволяя себе чувствовать в полную силу. Я пыталась сдержать, запереть свои чувства, раз уж не могла их уничтожить. И едва не сошла с ума, когда запруду наконец прорвало…

С высоты Ингойя походила на крепость из песка и камушков. Казалось, море вот-вот вспенится и слизнет с берега дело людских рук.

Надо думать, Исмир отлично знал, куда направляется. Он целеустремленно летел к площади Фроди[45], совсем неподалеку от городского суда. Приземлился у статуи Одина и сменил облик, едва я успела спрыгнуть.

Отчего-то Исмир был хмур, а при виде разношерстной толпы у входа в здание сжал зубы.

— Мирра, идите за мной и молчите, — велел он, беря меня за руку.

— Конечно, — согласилась я, уже понимая: что-то пошло не так.

Люди поспешно расступались перед Исмиром, а он шел, ни на кого не глядя. Да и я, натолкнувшись на несколько ненавидящих взглядов, предпочла опустить глаза.

Вот только от душного и тошнотворного запаха ненависти никуда не деться…

— Солнце? — знакомый голос заставил меня вздрогнуть и очнуться.

Стоящая у дверей Альг-исса смотрела на меня с сочувствием (разумеется, насколько оно доступно хель). Толпу сдерживали полицейские, но ледяные сочли необходимым усилить охрану — две дамы-хель переминались с ноги на ногу у входа. Должна признать, весьма разумно.

— Доброе утро, — автоматически отозвалась я. — Что ты здесь делаешь?

— Ай, охраняю! — небрежно отмахнулась она. Альг-исса недовольно нахмурилась и сказала Исмиру: — Ай, чего так долго? Суд же уже начался!

— Начался?! — вырвалось у меня. Признаюсь, я надеялась встретиться с Петтером до того, как он успеет дать показания. — Но что теперь делать?! Да, Альг-исса, почему ты раньше мне не сообщила?!

— Мирра, прекратите истерику! — властный голос Исмира звенел льдом, и это подействовало на меня не хуже холодного душа.

— Хорошо, — я глубоко вздохнула и заставила себя говорить спокойно. Только руки нервно теребили край шарфа. — Извини, Альг-исса. Я просто очень волнуюсь за Петтера.

Подруга неуверенно кивнула, пнула ногой ближайший фонарный столб, отчего тот загудел.

— Ай, солнце, я понимаю же! Забыли.

— Исмир, что вы предлагаете? — поинтересовалась я. — Дожидаться окончания заседания? Но ведь может оказаться слишком поздно!

Признаюсь, о судебном процессе я имела лишь самые смутные представления. Вдруг потом ничего нельзя будет поделать?

Несколько мгновений Исмир молчал, изучая мое лицо, надо думать, отражающее обуревающие меня чувства.

— У меня есть предложение, — наконец проронил он. — Пойдемте внутрь, там обсудим.

Напарница Альг-иссы дернулась, но промолчала, не решившись спорить с ледяным драконом. Несмотря на затрапезный вид, в Исмире чувствовалась та властность, которая заставляет окружающих инстинктивно склонять головы.

Серые замызганные коридоры суда были пусты. Лишь из-за одной двери грохотал голос (судя по модуляциям, хель), и у входа томился десяток леденцов.

Исмир увлек меня подальше от их любопытных ушей.

— Слушаю вас, — я старалась дышать ртом, чтобы поменьше обонять смрад грязи, боли и отчаяния, пропитавший все вокруг.

— Мирра, — заговорил дракон негромко и серьезно. — Вы должны понимать, что просто так прервать заседание вам никто не позволит. Я могу потребовать, чтобы выслушали ваши показания, но тогда вам придется говорить при всех, вы это понимаете?

— Понимаю, — проговорила я, сглотнув. Окинула взглядом унылые стены с облупившейся краской, стылые даже на вид металлические скамьи, вдохнула запах застарелой грязи, пыли и затхлости.

Рассказать правду прилюдно означало подвергнуться остракизму.

Каюсь, на мгновение мне захотелось сбежать, но я быстро пересилила это малодушное желание. Не я ли решила больше не оглядываться на чужое мнение?

Что для меня важнее — моя репутация или жизнь Петтера?

— Итак, что выбираете? — Исмир пытливо всматривался в мое лицо, а его стальные пальцы сжали мой локоть до боли.

И пронзительно-прохладный, с солью, эвкалипт выдавал напряженное внимание.

— Я дам показания, — я гордо подняла подбородок, посмотрела в ледяные глаза, сейчас почти синие.

— Вы сделали выбор, — Исмир криво улыбнулся. И стремительно шагнул прочь, оставив меня гадать, уж не специально ли он задержался с прилетом…

Минуты тянулись медленно и тягуче, как расплавленная смола. Любопытные взгляды охраны словно иголками кололи мою кожу, а ведь это было только самое начало!

Наконец из зала выглянул коротышка в форме.

— Госпожа Мирра, зайдите!

Вытерев об юбку влажные ладони, я вошла внутрь.

Зал был переполнен, заставив меня вспомнить старую сказку о теремке.

Скамьи для публики заняты газетчиками и зеваками, тут и там теснились какие-то люди в форме, подсудимые — десятка три — набились в железную клетку, словно кильки в банку. И внушительный стол для судей — хель и двух драконов.

Только Петтера держали отдельно, приковав к одной из скамей в зале (надо думать, предупреждая возможные стычки с Ингольвом, который вряд ли простил мальчишке тот удар). Рядом с ним стоял Исмир, при виде меня одобрительно кивнув.

Но я видела лишь два лица: потрясенное Петтера и ненавидящее Ингольва.

Муж сыпал проклятиями и ругательствами, вцепившись в металлические прутья.

А Петтер просто молча пожирал меня глазами, не в силах побороть радость — запах апельсинов, пачкающих руки маслом, сладко-кислых, ярких.

— Представься! — перекрывая шум, сурово велела мне хель с выкрашенным в зеленое лицом — Мать матерей всего острова. Надо думать, именно она председательствовала на этом суде.

— Мирра, дочь Ярослава и жена Ингольва, — послушно назвалась я и, с некоторым трудом вспомнив, как полагается обращаться к суду, попросила: — Ваша честь, дайте мне минуту.

— Хм, — Мать матерей заинтересованно склонила набок голову и согласилась: — Ну, давай!

Я благодарно кивнула — и шагнула прямо к клетке, в которой бесновался Ингольв. Бросились в глаза его апоплексическая краснота, руки с обкусанными ногтями, форма со споротыми погонами.

Сняв перчатку, я с некоторым усилием стянула с пальца золотое кольцо и протянула Ингольву.

— Возьми, — во внезапно упавшей тишине голос мой прозвучал неестественно громко. — Я больше не считаю себя твоей женой.

— Шлюха, — словно выплюнул Ингольв, с силой отталкивая мою руку.

Кольцо, звеня, покатилось по полу.

В зале вспыхнули шепотки. Люди вытягивали шеи, стараясь лучше разглядеть происходящее.

Я же, как можно равнодушнее пожав плечами, вернулась на свидетельское место.

— Ну и что расскажешь? — поинтересовалась Мать матерей, которой это представление явно пришлось по вкусу.

— Правду, — пообещала я, приступая к рассказу. К счастью, опыт с Валерианом не прошел даром: слова нанизывались легко, как бусины на леску…

Ингольв неоднократно прерывал мой рассказ выкриками и проклятиями (вот уж кто сразу поверил в вину Петтера!), так что угомонила его лишь угроза заморозить дебошира. После этого говорила я в звенящей тишине — никому не хотелось испытывать на себе ледяную магию, тем более в нынешних обстоятельствах.

— Вот и все, — закончила я, разведя руками.

Мать матерей слушала меня, как ребенок сказку, подперев щеку рукой и кивая в наиболее напряженных моментах. Лица драконов казались высеченными изо льда, но и они слушали предельно внимательно.

— Ай, Петтер, сын Утера, встань, — велела Мать матерей, когда я умолкла. — Это правда?

— Нет! — звонко и четко возразил Петтер, вздернув подбородок. Я едва не застонала от досады. Идеалистичный юнец! — Я виновен в измене. Могу в этом поклясться.

Я до боли прикусила губу. Отличная формулировка, все ведь сочли его слова признанием вины перед хель, а в действительности… Впрочем, у Петтера была отличная практика, как солгать, не сказав ни слова неправды.

— Ай, ты понимаешь, что тогда тебя осудят, как остальных? — Мать матерей вперила в него внимательный взгляд, однако Петтер не дрогнул.

— Я готов нести ответственность наравне со всеми! — отчеканил он.

Вот паршивец, как складно заговорил!

— Садись, — кивнула Мать матерей. Кажется, стойкость Петтера произвела впечатление даже на нее. — Ай…

Что она хотела сказать, осталось тайной. Один из драконов коснулся ее плеча и что-то тихо сказал на ухо. Подумав, она кивнула и проговорила громко:

— Ай, ладно! Перерыв на полчаса!

Из зала меня вывел Исмир. Я старалась ни с кем не встречаться взглядом, понимая, что отныне для общества Ингойи я хуже, чем прокаженная.

Дракон отвел меня в торец коридора, спиной заслонив от любопытных глаз.

— Можно мне поговорить с ним? — спросила я тихо.

— Разумеется, — согласился Исмир. — Только вам придется несколько минут побыть одной. Я пока попрошу, чтобы его перевели.

Я кивнула. Не слишком большая цена…

— Госпожа Мирра к подсудимому Петтеру, — сообщил Исмир конвоиру. Ладони дракона веско покоились на моих плечах.

Солдат кивнул и рывком распахнул передо мною дверь.

— Я останусь здесь, — тихо проговорил Исмир, и я несмело ему улыбнулась, благодаря за деликатность.

Юноша стоял у окна, спиной ко мне, но стремительно обернулся, услышав стук. Он не был скован, и лишь осунувшееся лицо свидетельствовало о том, что он пережил.

— Зачем вы это сделали? — спросил Петтер напрямик, неприступно скрестив руки на груди. И острый травянистый запах осоки — режущей пальцы, стоит ее тронуть.

— Зачем?! — возопила я, в два шага преодолев расстояние между нами, и вцепилась в отвороты его шинели.

Он рефлекторно отшатнулся, разом растеряв напускное безразличие.

— Вы, самоуверенный юнец! — восклицала я, с каждым словом встряхивая его за грудки. Я была в ярости, игнорируя то, что он выше меня и, разумеется, сильнее. — Как вы посмели?!

— Посмел — что? — наконец поинтересовался Петтер, придержав меня за руки. — Я дважды предал своего командира и должен за это ответить!

Холодная уверенность его слов взбесила меня еще больше, хотя мгновение назад я могла поклясться, что это невозможно. И это красноречивое «дважды»…

— Ах, предали?! — почти прошипела я, глядя в темные глаза. — И теперь, разумеется, хотите «смертью искупить» и все такое? Так вот, не выйдет! — я вырвала руку и обличающе ткнула его пальцем в грудь. — Раз уж вы поступили, как считали нужным, имейте теперь смелость принять последствия. И жить — слышите! — жить с этим. А не заставлять меня оплакивать вас!

В запале я даже не замечала, что стою вплотную к нему, почти прижавшись к грубому сукну шинели, и кричу. Потом будто споткнулась о его взгляд.

— Мирра, — выдохнул он и нашел губами мои губы…

За тонкой дверью, в серой казенной обстановке, мы целовались. Упиваясь теплом юноши, я позабыла обо всем — о конвоирах за стеной, об Исмире, о суде.

— Я люблю вас, — тихо сказал Петтер, осторожно прижимая меня к себе.

Открытый взгляд, упрямо выдвинутый подбородок, горькая усмешка на еще совсем детских припухших губах… И запах — бальзамовый, протяжный аромат ладана. Спокойная вера.

— Обещайте мне, — потребовала я отчаянно. — Обещайте, что будете жить! Исмир поможет вам, только не упрямьтесь! А я… Я уеду с вами, куда скажете. Только живите!

Петтер обнял ладонями мое лицо, провел большим пальцем по губам…

— Не надо, — печально улыбнулся он. — Что я могу вам дать? С ним вам будет лучше.

Можно было не спрашивать, кого он имел в виду.

И от земляного, древесно-дымного аромата ветивера, смешанного с пьянящим медовым жасмином, мне хотелось плакать.

— Обещайте! — настойчиво повторила я.

— Обещаю, — твердо ответил Петтер. — И спасибо вам за…

— Время! — приоткрыв дверь, сердитым шепотом сообщил конвоир. Надо думать, он изрядно нервничал из-за нарушения порядка. — Уходите, быстро!

— Мирра, уезжайте! — в спину мне успел сказать Петтер. И, уже совсем тихо: — Не надо вам этого…

Долго гадать о смысле его слов не пришлось. У входа в суд меня уже поджидали разъяренные родственники и друзья подсудимых. Новость о моем выступлении распространилась, как пожар.

— Шлюха! — крикнул какой-то прыщавый юнец с лихорадочно горящими (то ли от эмоций, то ли от простуды) щеками.

— Продажная тварь! — уверенно поддержал какой-то солидный господин в мундире.

— Своих продала! — отчаянно крикнула полубезумная женщина в засаленном бедном платье. — С не людью снюхалась!

Самое страшное, что среди этого моря лиц взгляд то и дело выхватывал пациентов, соседей, знакомых. Те, кого я лечила когда-то, теперь швыряли в меня обидными и злыми словами. И, надо думать, через минуту в ход пошли бы заботливо припасенные огрызки и камни…

Однако за спиной моей айсбергом возвышался Исмир, по одному жесту которого леденцы закрыли меня собой. Чуть поодаль уже надрывался свисток, призывая полицейских на подмогу.

Вот только как я могла не видеть? Госпожа Мундиса, походившая на увядшую розу, — ее муж тоже был там, на скамье подсудимых. Заплаканная Гуда, один из сыновей которой служил под началом Ингольва. Служанка господина Гюннара. Хмурый кондитер Эгиль. Господин Бранд — неопрятный, небритый, с помятым лицом запойного пьяницы и в засаленной одежде. Вероятно, хель выставили его из дома, а больше идти ему некуда…

— Пойдемте, — кратко скомандовал Исмир, придерживая меня за плечи. — Вам лучше пока вернуться к сыну. Я обо всем позабочусь.

А я переставляла ноги, стараясь не думать, не чувствовать, не помнить.

Можно долго говорить о том, что они сами виноваты. О преступлении против государства, о судьбе хель и драконов, о правах на землю и договорных обязательствах. Но этого не объяснить близким тех, кого сейчас судили там, в сером казенном доме с решетками на окнах. Разве холодные слова «закон» и «справедливость» заменят им отца, брата, мужа?

Ненависть похожа на дрожжи. Попав в питательную среду, она стремительно пенится, вырастает шапкой…

А я отныне не просто жена преступника. Мы с Валерианом стали изгоями…

Вновь потянулись долгие дни. Поступок мой, пусть глупый и даже безрассудный, снял камень с души, и изматывающая тоска отпустила.

По здравом размышлении я не стала раскрывать сыну деталей своей поездки. Сказала лишь, что ездила по делам и за вещами…

Пациенты мои уверенно шли на поправку, так что от меня требовалось лишь наблюдать за их выздоровлением. Благодаря этому я могла почти все время проводить с сыном.

В один из таких спокойных дней (я давно сбилась со счета, сколько их минуло) мы сидели с Валерианом у воды, уплетая печеную рыбу. Провиантом нас снабжали с избытком, даже кофе привозили, так что нужды мы ни в чем не испытывали.

Я рассказывала сыну родных, которые, несомненно, будут рады с ним познакомиться, стараясь не думать, что они могли попросту не дожить до этой встречи. Валериана интересовало все: как выглядят леса (проведя всю свою короткую жизнь в ледяном Хельхейме, он не представлял такого множества деревьев, растущих безо всяких теплиц), как строят деревянные крестьянские дома («Мам, это же так… расточительно!»), и множество иных вещей, вполне заурядных с моей точки зрения.

Странный звук неподалеку заставил меня вздрогнуть. Потом он повторился, уже ближе, и я нахмурилась, узнав медвежий рев, оттененный перезвоном бубенцов.

— Кажется, к нам гости! — заметила я, вставая, и отряхнула юбку от прилипшего к ней мха.

— Мам, это что, хель? — удивился Валериан, заинтересованно вглядываясь в появившуюся меж скал могучую фигуру, ведущую за собой медведя.

— Да, — кивнула я, узнавая гостью. — Это тетя Альг-исса.

— Ура! — Валериан подпрыгнул, радостно вскинув руку. За истекшие недели он изрядно подрастерял привитые в академии представления о дисциплине и, каюсь, меня это радовало. — Мам, можно я?

— Беги уже, — улыбнулась я…

Альг-исса, оставившая своего Хельги у скал, вела себя странно.

— Здравствуй, — сказала она глухо, не прибавив задорного «солнце».

У меня противно засосало под ложечкой. Наверное, оттого, что я никогда еще я не видела развеселую Альг-иссу такой серьезной и печальной.

— Что случилось? — спросила я, не отвечая на приветствие. Взглянула на заинтересованно прислушивающегося сына и велела: — Валериан, пойди пока погуляй, хорошо?

Сын насупился, но спорить не стал.

— Да, мам, — буркнул он и поплелся прочь.

— Альг-исса, что случилось? — требовательно повторила я, убедившись, что он уже нас не слышит. — Почему ты приехала?

Насколько я помнила, хель и драконы, невзирая на подчеркнутое уважение друг к другу, старались поменьше пересекаться. Так что для визита Альг-иссы требовалась очень веская причина.

— Ай, у меня письмо. — Она протянула мне сложенный листок. — Мальчик меня просил — я привез!

Непослушными от волнения пальцами я развернула записку. В нескольких местах расплылись пятна от воды, но короткие строчки все еще читались без труда.

«Так будет лучше. Я люблю вас. П.»

Имя его начинается с руны перто — судьба, выбор, рок… Горькая ирония.

— Что с ним? — слова застревали в горле, и приходилось кричать, чтобы хоть как-то их протолкнуть. — Ты слышишь меня? Что с ним?!

— Исмир сам казнил мальчика, — Альг-исса не отступила, только опустила голову. — Неделю назад. Прости, солнце, я не мог раньше… Ай, в городе бардак, там теперь многие наши застряли…

А перед моими глазами опрокинулось холодное северное небо…

— Мам, — звал меня звенящий отчаянием голосок сына. — Мамочка, что с тобой? Мама!

— Я… в порядке… — с трудом выговорила я.

Возле Альг-иссы жался Валериан, выглядящий совсем ребенком. В глазах слезы, губы дрожат… Но мне, каюсь, было не до него.

В голове не умещалось, что Петтера больше нет. Что я жила спокойно и радостно, мечтала о будущем, общалась с сыном, навещала драконов… А его уже не было.

Как нелепо, как несправедливо! Как же вы могли это допустить, мои боги?! Я больше никогда не назову вас милосердными…

Вспомнился усталый голос Исмира: «Если бы я действительно собирался убить мальчишку, какой смысл был сообщать вам об этом заранее? Проще поставить перед фактом, когда приговор уже будет приведен в исполнение».

Значит, он действительно это сделал?! Тогда к чему было это все? Проверял меня?

Впрочем, какая теперь разница…

— Альг-исса, ты сможешь перевезти нас с Валерианом на материк? — губы едва шевелились, а в голове царила ледяная пустыня. Я с некоторым трудом села, опираясь на дрожащие руки.

— Да легко! — Альг-исса слегка оживилась. — Ай, только что скажут драконы?

— Драконы?! — взвилась я, чувствуя, что готова покусать всех ледяных без исключения. И повторила громче: — Да какое мне дело до твоих драконов? Я лечила их детей, а они убили его! Слышишь, убили! Я же его…

Я не договорила, потому что в коротком слове «люблю» больше не было смысла.

И зарыдала. Тяжело, некрасиво, прижимая ко рту тыльную сторону ладони.

Альг-исса молча придерживала меня за плечи.

— Мам, не плачь! — просил Валериан, сам едва сдерживая слезы. — Мам, ну прекрати!

— Иди, собирайся, — проговорила я сквозь всхлипы. — Мы уезжаем.

— Куда? — подозрительно осведомился сын.

— В Мидгард! — ответила я, решительно вытирая щеки. У меня еще будет время его оплакать…

Зимой по замерзшему морю на северо-востоке острова можно было передвигаться пешком. Или, что куда удобнее, верхом. Хельги, резвясь, скакал по прочному льду, Альг-исса пела вполголоса (надо думать, понижая голос в знак траура), а я прижимала к себе сына.

И не оглядывалась, хотя безбрежные снега сверкали ярче праздничной иллюминации.

Лед больше не казался мне красивым. Он был мертвым.

Я рвалась в Мидгард, как раненый зверь рвется в нору. Там я смогу зализать раны, хотя сердце мое осталось в вечных льдах Хельхейма, похороненное вместе с Фиалкой и Петтером.

«Уртехюс», дом, муж, друзья, положение в обществе… Я лишилась всего.

Теперь все, что у меня есть, — сын. Главный мужчина в моей жизни…