Глава 9. Лёд

Они снова переглянулись, кажется, утвердившись в поставленном диагнозе.

— Мирра, с вами все в порядке? — поинтересовался Исмир, сам больше похожий на привидение, чем не на живого человека… то есть живого дракона.

— Вполне, — отмахнулась я.

Хотя, по правде говоря, чувствовала я себя несколько странно. Меня колотила нервная дрожь, а мысли были обрывисты и бессвязны. От разноголосицы запахов кружилась голова. Лайм, базилик, мята, анис, фенхель, роза, корица, гальбанум, иланг-иланг, лаванда…

Считается, что лаванда гармонизирует и соединяет любую смесь, но тут даже она оказалась бессильна.

— Петтер, откройте окно, будьте добры! — попросила я, стараясь дышать ртом.

— Конечно, госпожа Мирра! — согласился юноша и отправился выполнять поручение.

А я, поплотнее натянув шаль, оглядела «Уртехюс», пытаясь сообразить, чем заняться в первую очередь. На распростертое тело Ингольва я старалась не смотреть.

В комнату ворвался порыв морозного ветра, и я с несказанным удовольствием вдохнула глубоко-глубоко. В голове моей немного прояснилось.

— Вас же нужно перевязать! — сообразила я, наткнувшись взглядом на бледного Исмира. — Петтер, пожалуйста, принесите из лаборатории саквояж…

Я запнулась, вдруг обнаружив, что из памяти напрочь вылетело, как этот самый саквояж выглядит. Пожалуй, мне и самой не помешала бы медицинская помощь.

— С руной соуло? — подсказал Петтер.

— Именно! — обрадовалась я. — Господин Исмир, присаживайтесь. Вы же едва на ногах держитесь!

Любопытно кстати, почему? Кровопотеря невелика, а рану на руке скорее стоит назвать порезом. Неужели при падении он так сильно ударился головой (и без того недавно ушибленной)?

Петтер притащил саквояж со всем необходимым для первой помощи. Заодно мальчишка додумался открыть окна в лаборатории и устроить сквозняк, за что я готова была его расцеловать.

Я направилась к дракону, на ходу перебирая пузырьки, и едва не полетела носом вперед, запутавшись в собственной юбке.

Петтер остановил меня, ухватив за рукав.

— Как вы себя чувствуете? — спросил юноша, и голос его был полон тревоги. — Может быть, вам лучше сесть? Или воды?

Столь явное беспокойство за меня одновременно радовало и удручало.

— Благодарю, со мной все в порядке! — я улыбнулась ему, с трудом подавив желание пригладить его встопорщенную челку. И, уже дракону: — Господин Исмир, снимите рубашку!

— Мирра, хватит уже величать меня «господином», — усмехнулся он, послушно стягивая одежду. — Вы ведь даже с Петтером разговариваете вполне по-свойски.

Ладонь юноши на моем локте дрогнула, и он убрал руку.

Прежде чем ответить, я покосилась на Петтера, но он на меня не смотрел. Вопреки моим ожиданиям, ни ревностью, ни злостью от него не пахло. Зато вокруг него будто клубился тяжелый и густой аромат смол — мирра, ладан, элеми. Смирение. Принятие.

— Хорошо, — согласилась я, решив разобраться со странной реакцией Петтера чуть позже. Голова моя наотрез отказывалась соображать.

Признаюсь, на Исмира без рубашки я смотрела с некоторой опаской. В памяти еще живы были впечатления от его сверкания на пикнике. Но сейчас дракон походил на потускневший к весне сугроб, в нем больше не было того завораживающего блеска. Испарина на лбу, складки меж бровей и у губ, мертвенно-бледная кожа…

И рана выглядела странно, словно ожог и порез одновременно.

Я встревожилась всерьез, и нужные пузырьки нашлись будто по мановению руки. Для начала обработать порез антисептиком, потом наложить мазь от ожогов — с лавандой, ромашкой, тысячелистником, календулой и лавром. Кожа Исмира была странно горячей, почти обжигая мои холодные пальцы.

Руки работали сноровисто, и привычные действия приносили облегчение. К тому же аромат лаванды успокаивал не только пациента, но и меня саму.

Закончив, я с удивлением обнаружила, что дрожь моя прекратилась, зато проснулся зверский аппетит. Хм, сварить овсянку, что ли? Поискать сухофрукты? Или послать Петтера в булочную?

Размышляя об этом, я потянулась к бинту, но Исмир перехватил мою руку.

— Не нужно, — мягко сказал он. — Дайте лучше льда.

— Льда? — удивленно переспросила я, машинально убирая уже ненужные баночки и инструменты.

— Именно, — голос Исмира напоминал аромат розового дерева — сладковато-древесный, нежный и успокаивающий. — Найдите таз, который вы мне давали для Сольвейг.

Я растерянно огляделась, пытаясь сообразить, куда задевала тот самый таз. Умница Петтер без лишних слов мгновенно отыскал пропажу.

Как ни странно, в тазу по-прежнему сверкал лед. Надо думать, его сохраняли драконьи чары.

Исмир легко вытряхнул кусок льда, прижал к руке и груди, даже прикрыл глаза от облегчения. Только сейчас я сообразила, насколько терзал его жар.

— Какая странная рана! — удивилась я вслух, склонив голову набок.

Ответил мне, как ни странно, Петтер.

— Оружие странное, — он поднял с пола кинжал. Теперь лезвие его смотрелось совсем иначе — тусклое серо-черное, будто обугленное.

Исмир зашипел, отшатнулся, едва не свалившись со стула. Лицо его сделалось совсем странным: скулы заострились, губы сжались в тонкую линию, а глаза наоборот расширились, и в них будто плескалось хмурое северное море.

— Клык огня, — словно выплюнул он.

— Что? — хором спросили мы с Петтером, но ответить Исмир не успел.

В стороне захрипел и надсадно закашлялся Ингольв.

Признаюсь, меня разрывали противоречивые чувства.

Отвращение к человеку, готовому убить не только постороннего дракона (это еще можно было хоть как-то объяснить ложным патриотизмом), но и собственную жену. Притом не в пылу ревности, а обдуманно и хладнокровно! Разумеется, я понимала мотивы Ингольва. И его оскорбленную гордость, и тщательно скрываемую от самого себя вину, и унижение от моей мнимой измены с драконом. Даже желание жениться на любимой я могла понять. Понять — но не простить.

Однако инстинкт аромага заставлял лечить всех больных. А еще я чувствовала чуть брезгливую жалость. Все же Ингольв — отец моих детей, и отречься от него в одночасье я не могла…

Вовремя освобожденный Исмиром таз как раз пригодился. Не хватало еще загадить «Уртехюс»… хм, содержимым желудка моего муженька!

Тошнило Ингольва долго и мучительно. Пришлось поддерживать его за плечи и держать посудину. Масло мяты, обычно весьма эффективное в таких случаях, помогало мало.

Лицо мужа было мокрым и посеченным осколками стекла. Кажется, он упал прямиком в лужу пролитого масла. Хм, значит, к сотрясению мозга можно смело добавить отравление. В таких дозировках эфирные масла небезопасны.

Наконец спазмы перестали сотрясать Ингольва. Он откинулся назад, перевел дух и выругался — грубо и обреченно.

Потом открыл глаза и, увидев над собой мое лицо, покраснел еще сильнее.

— Любовника завела, с-с-сучка? — багровое лицо мужа искажала ненависть. — А ведь я почти поверил мальчишке, что ты с этой не людью не спала!

Я перевела взгляд на бледного, как смерть, Петтера, который старательно держался вне поля зрения командира (видимо, теперь уже бывшего — при иных обстоятельствах юношу ждал бы трибунал).

Хм, теперь понятно, почему Ингольв так охотно отпускал его со мной. У Петтера был приказ за мной следить.

М-да, пустили лису сторожем в курятник!

Наверняка за мной наблюдал кто-то еще, слишком своевременно Ингольв появился в «Уртехюс».

— Ингольв, успокойся, — попросила я, пытаясь держаться спокойно и доброжелательно, как с посторонним пациентом.

Надо думать, приказом о прогулках по берегу Ингольв одновременно убирал меня подальше, чтобы не путалась под ногами, и надеялся получить компрометирующие сведения о моих встречах с Исмиром.

— Успокойся?! — лицо его перекосила гримаса, опознать в которой улыбку стоило мне немалых усилий. — Ты! И твои… хель! Все равно… сдохнете! И твоя… Альг-исса — первой!

— Вряд ли, — светским тоном заметил Исмир, приблизившись по-кошачьи неслышно. Да и выражение его лица более всего напоминало кота, довольного жизнью (и хозяйскими сливками). — Руки у вас коротки, господин Ингольв!

Последние слова он произнес с издевательской вежливостью.

Увидев рядом с собой ледяного дракона, Ингольв вдруг побледнел до синевы, и лицо его стало походить на ритуальные маски хель. Ужас, отвращение, торжество… Я могла лишь благодарить милосердных богов, что от избытка запахов обоняние мое притупилось. Потому что нюхать выгребную яму и то было бы приятнее.

— У меня? — Ингольв оскалился. Лицо его снова налилось нездоровой краснотой. — Вас, твари, и без меня…

Он осекся, видимо, сообразив, что наговорил лишнего.

— Да-да, я вас внимательно слушаю, — голос Исмира был мягок, как пушистый свежий снег.

— Не дождешься, тварь! — словно выплюнул Ингольв. Глаза его были мутными, взгляд то и дело расплывался.

— А если я спрошу… настойчиво? — в спокойствии Исмира было что-то пугающее.

Я сжала руки, но промолчала.

Ингольв, явно балансирующий на краю обморока, усмехнулся с издевкой.

— Поздно, тварь!..

Глаза его закатились, нижняя челюсть отвисла.

Я прикусила губу, взяла его за руку, чтобы пощупать пульс, и попросила ровно:

— Петтер, будьте добры, подайте мне саквояж!

— Не нужно, — вмешался Исмир. Он присел на корточки возле Ингольва и провел ладонью над его лицом. Кожа Ингольва побледнела на глазах, а дыхание замедлилось настолько, что в первый момент мне показалось, что оно совсем пропало.

Однако не успела я испугаться, как сердце Ингольва робко дернулось в груди. Раз, другой… Но медленно, милосердные мои боги, так медленно!

Я подняла взгляд на Исмира.

— Я всего лишь слегка его заморозил, — ответил он на немой вопрос. — Не беспокойтесь, ему это не повредит. Всего лишь немного поспит.

— Надеюсь, — начала я, но договорить мне не дали.

Многострадальная дверь вновь с треском распахнулась, и в «Уртехюс» ворвались леденцы… Полагаю, их вызвали соседи, встревоженные моим криком и доносящимися из «Уртехюс» странными звуками.

Объяснения с доблестной полицией взял на себя Исмир. Учитывая, что среди них не нашлось никого выше констебля, затруднений у него это не вызвало.

Десяток негромких фраз, среди которых то и дело слышалось грозное «дело Льда», и непрестанно кивающие головами стражи порядка отправились восвояси. На смирно лежащего в уголке Ингольва они косились с тихим ужасом, на меня с опаской (надо думать, подозревая, что я весьма ловко избавилась от мужа руками ледяных).

Когда стражи порядка отбыли, Исмир вздохнул с явным облегчением и уселся на стул. Рана явно причиняла ему сильную боль, к тому же он выглядел предельно ослабленным.

Заперев дверь, я искренне надеялась, что больше визитеров не будет.

— Выпьете чего-нибудь? — предложила я, избегая обращаться к дракону по имени. — А вы, Петтер?

— Кофе, — тут же откликнулся юноша.

Все это время он изображал молчаливое привидение, и я уже стала за него беспокоиться.

Сочтя, что стимуляторов с меня на сегодня достаточно, себе я заварила ромашковый чай. Петтер, как уже сказано, предпочел кофе, а Исмир — мятный ликер.

Запах нима в лаборатории уже почти выветрился, так что разместились мы там. Надо признать, среди пузырьков, баночек и пакетиков, кастрюлек и свечей наш маленький клуб заговорщиков смотрелся уместнее.

Тишина, воющий за окном ветер, бегающие по стенам тени…

Некоторое время мы молча отдавали дань напиткам.

Голова моя казалась чугунной от усталости и треволнений этого бесконечного дня. Исмир временами терял над собой контроль и начинал горбиться, зато Петтер от кофе хоть немного порозовел.

— Итак, — начала я, допив последний глоток ромашкового настоя. — Господин Исмир, вы что-то говорили о «клыке огня», верно? Не хотите рассказать поподробнее?

Исмир усмехнулся устало. Кремовый аромат сандала словно выцвел до грязно-желтого оттенка, каким бывает застиранное белье.

— Полагаю, тут вас сможет просветить наш юный друг, — он кивнул на Петтера. — Не так ли?

Петтер молчал, пряча взгляд в чашке с кофе. Тени причудливо ложились на его лицо, делая юношу почти стариком.

— Не могу, — наконец вымолвил он. Тяжело сглотнул — кадык прокатился яблоком — и признался через силу: — Клятва!

А в непрозрачной глубине ладана не разобрать ничего.

— Вот как? — тон Исмира внезапно сделался таким ласковым, что я поморщилась. — Следовательно, вы не жаждете отрекаться от заговора?

«Забавно, — подумала я, борясь с усталостью, — его манера выражаться временами сильно меняется. Порой он говорит, словно в романах прошлого века, а иногда совсем по-современному».

Впрочем, разгадка лежала на поверхности. Надо думать, в последний раз Исмир вращался в человеческом обществе не один десяток лет назад, поэтому временами сбивался на тогдашнюю выспреннюю речь.

— Исмир, — я сочла, что для пущей доверительности можно пренебречь условностями, — прекратите давить на юношу, это все равно ничего не даст.

— Вот как? — он поднял брови в преувеличенном удивлении. И марь — ненависть — заклубилась вокруг него отравленным облаком. — Следовательно, он упорствует, а вы его в этом поддерживаете? И как прикажете это понимать?

— Петтер, — ровным тоном попросила я, подавив желание расколотить чашку о голову одного твердолобого дракона. — Будьте добры, покажите свое правое запястье господину Исмиру!

Юноша молча отставил чашку и принялся закатывать рукав.

Исмир наблюдал за ним с таким плотоядным интересом, что желание сказать гадость стало почти непреодолимым. В конце концов, Петтер совсем недавно спас ему жизнь, к тому же рискуя собственной рукой!

Меня крапивой хлестнул запоздалый страх. Надо думать, Петтера спасло только то, что Ингольв даже не подумал отдать ему приказ не вмешиваться. К тому же, если задуматься, присягал Петтер не лично полковнику, а Хельхейму. Другой вопрос, чего стоило юноше переступить через себя…

Увидев знак на запястье Петтера, Исмир выругался, впрочем, почти прилично (не иначе, как от удивления).

— Огонь Сурта! — пробормотал он и кивнул. — Хорошо, я понял. Мирра, у вас есть еще лед?

Я задумалась. Замороженной воды в «Уртехюс» не осталось, зато имелся запас замороженного молока (люблю молочное мыло, ничего не могу с собой поделать!). Коров здесь нет, зато овцы и козы водятся в изобилии, так что с поставками ценного продукта перебоев не было.

Пришлось вынимать запасы и щедро предлагать дракону.

На белый непрозрачный лед Исмир покосился с некоторым удивлением, но привередничать не стал. Завернул в салфетку и прижал к ране.

Аромат топленого молока и карамели заставил меня сглотнуть слюну. Надо было и правда отправить Петтера в булочную!

Теперь же приходилось довольствоваться пищей для ума, зато последней было вдоволь.

— Хорошо, — Исмир откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и заговорил негромко, но так, что пробирало ощущение смутной и неотвратимой беды. — Я расскажу вам все. Знаете, Мирра, это очень странный заговор. Поначалу я считал, что никакого заговора не существует. Слишком это все… — он неопределенно взмахнул рукой. — Слишком напоминало самодеятельный театр. Какие-то опереточные революционеры, тайные собрания, разговоры о величии людской расы… Любопытно, но малореально. Убийство мэра заставило меня взглянуть на все это иначе, однако было непонятно, кому и зачем понадобилось его убивать. Вряд ли к этому действительно были причастны заговорщики, они бы не стали обставлять убийство с такой театральностью. Им ни к чему привлекать внимание. Потом я решил, что наткнулся на след настоящего заговора — когда вы, Мирра, сообщили мне о контрабанде.

— Контрабанде?! — я дернулась так, что едва не смахнула на пол посуду. — Но ведь…

— Я счел, что канал контрабанды используют для нелегальной поставки оружия в Хельхейм, — будто не слыша, продолжил Исмир. И я сочла за лучшее замолчать, внимая его негромкому повествованию. — Как оказалось, я снова ошибся. Те, кто организовал поставки дешевого вина и прочих безделушек, меньше всего думал о революциях. Просто жадные людишки, которые точно не стали бы связываться с чем-то посерьезнее поддельных товаров. И я очутился в странной ситуации — из этой истории торчало множество нитей, но я никак не мог ухватиться за ту единственную, которая позволила бы мне распутать весь клубок. Я уже совсем отчаялся, и тут убили Уннер! Для меня это оказалось нежданной удачей.

Петтер беспокойно шевельнулся, но я успокаивающе тронула его за плечо, и юноша затих. Только прикусил губу и сжал кулаки, а свежий терпкий аромат тимьяна горчил печалью.

— Продолжайте, — попросила я тихо, хотя дракон, кажется, не видел и не слышал никого вокруг. Он говорил сам с собой, себе же объясняя и заново переосмысливая события последних недель.

— Когда Сольвейг указала на доктора Ильина, я был в замешательстве. Ильина и Ингрид я числил в союзниках. — Дракон прервался, отпил ликера и пояснил: — Разумеется, я не зря плыл на одном корабле с ними! Эта парочка — шпионы Мидгарда.

Чтобы промолчать, мне пришлось вонзить ногти в ладони.

Пахло от него холодно и резко — свежими листьями петитгрейна — кисло с легкой горчинкой. И немного уверенной ясностью можжевельника.

— Мидгард сейчас в союзе с нами против Муспельхейма, а государственный переворот в Хельхейме, разумеется, этот союз разорвет. Мидгард это не устраивало, так что они прислали своих людей. Кстати говоря, главная в этом тандеме — Ингрид, доктор у нее на подхвате.

— Превосходно! — не сдержалась я, растирая виски. — Заговорщики, шпионы, контрабандисты. И обо всем этом я узнала всего несколько дней назад!

— Я не мог вам доверять, — откровенно признал Исмир, и свежая кислинка лайма свидетельствовала о его искренности. — Вы — жена одного из главных заговорщиков.

Пришлось это проглотить. Глубина пропасти, на краю которой я оказалась, завораживала и ужасала. От мысли, что совсем недавно я слепо шла над обрывом, становилось нечем дышать. В этой игре я была даже не пешкой, а всего лишь скипетром в руках у короля.

И вина — приторная, душная, с гадким привкусом болотной воды — от понурившегося Петтера. Я понимала, что он не мог мне обо всем рассказать, и все же не могла избавиться от иррациональной обиды. А Ингольв и вовсе распорядился моей судьбой и судьбой сына так легко и непринужденно, словно мы — всего лишь его вещи. Ударить бы мужа — изо всех сил, чтобы он умылся кровью! Впрочем, его дальнейшая судьба и так будет незавидна.

— Продолжайте, — выдавила я, комкая салфетку. Вдруг остро захотелось кофе — чтобы горечь напитка затмила горечь душевную. Я встала и отошла к плите, чувствуя спиной встревоженный взгляд Петтера. — А Ингольв знал, кто такая Ингрид?

— Полагаю, сначала не знал, — пожал плечами Исмир. — Теперь, без сомнения, знает. Он давно выяснил, что под псевдонимом «Знаток» скрывалась Ингрид, а об остальном догадаться было нетрудно.

Рука моя дрогнула, и кофе плеснул на плиту. Резко запахло горелой гущей, а я крепко зажмурилась, пытаясь сдержать злые слезы.

И, конечно, Петтер не выдержал: подошел, обнял за плечи, перехватил турку.

— Успокойтесь, — проговорил он негромко. — Присядьте, я сам сварю!

Я охотно послушалась. Что-то такое притягательное есть в заботливых мужчинах. Даже тяжелый взгляд Исмира не испортил мне удовольствия.

— Вы остановились на Ингрид, — напомнила я, получив чашку с горячим ароматным напитком. Шоколадные нотки, щепотка мускатного ореха и чуточка острого перца — чистое наслаждение! — Благодарю, Петтер!

— Да, — Исмир кивнул и прикрыл воспаленные глаза. — Собственно, это почти все. Мы с вами были совершенно правы. Мэра убили Ингрид и Ильин, а Уннер помогала им свалить вину на вас.

Петтер дернулся, и взгляд его — недоумевающий, не верящий — требовал ответа. Я на мгновение опустила веки, молчаливо обещая объяснить все позже.

— С мотивом тоже все просто, — продолжил Исмир, не замечая нашего переглядывания. — Видите ли, опереточный заговор оказался настоящим. Но для того, чтобы уничтожить Лед, наши заговорщики совсем не планировали собирать войска. Они рассудили, что значительно проще заставить ледяных исчезнуть с лица земли, всех и сразу, чем вылавливать поодиночке, рискуя к тому же погодными катаклизмами. Полагаю, далее последовала череда магических экспериментов. С одним из них мы с вами, Мирра, столкнулись у хель. Еще было нападение на молодых драконов в одном из портов Хельхейма, несколько более-менее удачных убийств хель… В общем, попытки продолжались. Не знаю, вышли заговорщики в итоге на Муспельхейм или люди Сурта сами предложили им помощь, но решение было простым и гениальным. Требовалось всего два кинжала — и два ритуальных убийства — чтобы навсегда изменить климат. Один дракон и одна хель — элементарно, не правда ли?

Колкая ирония литцеи, едкая боль чистотела…

— Такие кинжалы? — я кивнула на смирно лежащее в стороне оружие Ингольва. — Как вы его назвали? Огненный зуб?

— Клык огня, — поправил Исмир. — Видите ли, огненные великаны нас ненавидят…

— Явно взаимно, — хмыкнул Петтер.

— Да! — голосом дракона при желании можно было отбивать шницели. — Однако мы в их внутренние дела не вмешиваемся.

— Постойте! — вмешалась я. — Вы сказали, два кинжала и два убийства?!

— Именно! — Исмир кивнул, усмехнулся невесело: — Теперь понимаете, о чем говорил ваш муж?

Я бросила взгляд на юношу, которому простое словосочетание — «ваш муж» — казалось, причиняло почти физическую боль.

Да, теперь мне стало понятно все. Если Исмир прав, то нужно немедленно предупредить хель. Возможно, мы не успеем, но нужно же делать хоть что-нибудь!

Вспомнилась задорная Альг-исса в обнимку с любимым медведем, и еще та влюбленная пара, которой мое вмешательство помогло бежать…

А что, если Исмир что-то понял неправильно?!

— Петтер! — вскинулась я. — Вы не можете ничего рассказать, но можете подтвердить или опровергнуть, верно?

— Да, — согласился он, потирая правое запястье.

И этот машинальный жест заставил меня похолодеть.

— Скажите, заговорщики действительно запланировали два ритуальных убийства? — спросила я, стараясь не думать, чем рискует Петтер.

Он только кивнул, но мне хватило и этого. И снова аромат смол тяжелыми бархатными складками окутал его фигуру.

— Вы можете как-то предупредить хель? — поинтересовалась я у Исмира, лихорадочно пытаясь привести мысли в порядок.

— Слетать к ним, — попытался развести руками Исмир. Поморщился и признал недовольно: — Только держаться в воздухе я смогу не раньше, чем завтра к вечеру.

— Завтра, — повторила я уныло. Увы, это слишком поздно. Автомобилем по такой погоде ехать еще дольше. И тут меня озарило: — Петтер!

— Да, госпожа Мирра? — откликнулся юноша, тихо клюющий носом над своей чашкой.

— Вы говорили, что у вас есть самолет! — напомнила я. Какое-то лихорадочное возбуждение овладело мной, вытеснив усталость. — Мы сможем долететь к хель?

Петтер бросил взгляд на непроглядную темень за окном.

— Сможем. — Согласился он. — Утром.

— Утром будет поздно, — вздохнула я. — Петтер, пожалуйста, очень надо!

Я умоляюще сложила руки, и он, конечно, сдался.

— Хорошо, — Петтер встал и вдруг улыбнулся светло-светло. — Вы со мной?

— Разумеется, — согласилась я, улыбаясь ему в ответ. — Вам хель точно не поверят, так что выбора нет. Исмир, у меня к вам просьба.

— Чем могу служить? — насмешливо поинтересовался дракон, кажется, пребывающий не в лучшем настроении.

— Пожалуйста, отвезите Валериана в безопасное место, — тихо попросила я, не отводя взгляда.

Он разом посерьезнел.

— Конечно. Завтра же.

— Спасибо, — поблагодарила я, поднимаясь…

Исмир окликнул нас, когда мы с Петтером добрались до выхода из «Уртехюс».

— Вам даже неинтересно, почему убили мэра и Уннер?

— Я догадываюсь, — не оборачиваясь, ответила я, остановившись у вешалки. Мысли мои уже были в дороге. Наверное, стоит одеться потеплее? — Думаю, кинжалы хранились у мэра, а Ингрид их выкрала. Верно?

— Верно, — согласился Исмир, неслышно приблизившись ко мне. Он забрал у Петтера мою шубу, галантно помог мне одеться. И задержал руки на моих плечах. — Ингрид завязала интрижку с мэром, успешно завладела кинжалами, но он каким-то образом поймал ее и попытался шантажировать. Насколько я уразумел, мэр грозился рассказать доблестному полковнику некие пикантные подробности и изложить свои подозрения. Не знаю, чего он пытался добиться, но в итоге получил дозу валерианы от Ингрид, а остальное обеспечил доктор Ильин, беззаветно преданный своей напарнице. Его никто не мог заподозрить, а у Ингрид таким образом образовалось отличное алиби. А вашу горничную убрали, когда она пригрозила пойти в полицию.

Я покачала головой. Бедняжка Уннер, такая наивная глупышка!

А Ингрид, выходит, в конце концов предала своих, раз кинжал оказался у Ингольва. Надо думать, в конце концов сочла, что быть женой одного из заговорщиков куда выгоднее, чем шпионкой. Спелись, голубки!

— Спасибо за объяснения, Исмир! — поблагодарила я, поворачиваясь к нему. — Можете остаться здесь. Вам нужно хорошенько отдохнуть.

— Благодарю, — дракон поднял мое лицо за подбородок. И я скорее угадала, чем услышала, как задохнулся Петтер.

Непреклонно сжав губы, я спокойно и открыто взглянула в глаза Исмиру. Было время, когда я многое бы отдала, лишь бы… Но теперь поздно.

И он отступил — дернул уголком рта и отвернулся.

— Мирра, я заберу вашего сына и прилечу за вами к хель. Боюсь, скоро вам придется выполнить свое обещание.

— Хорошо, — я кивнула и принялась привязывать шляпу теплым шарфом. Перчатки на меху, саквояж с лекарствами, пучок зелени в подарок Альг-иссе…

Надеюсь, у Петтера есть теплая одежда?

— Ни пуха, ни пера! — сухо пожелал Исмир, закрывая за нами дверь.

— К йотуну, — откликнулся Петтер, беря меня за локоть…

Надо думать, Петтер научился читать мои мысли. Или, по крайней мере, обладал отличной памятью. Ни о чем не спрашивая, он остановился у булочной. Несмотря на поздний час, окна еще светились.

— Что вы будете? — спохватился Петтер, уже открыв дверцу авто.

Я представила сладкое изобилие на витрине и сглотнула голодную слюну. Мне мерещились ароматы: ваниль, курага, изюм, миндаль… Взбитая пена белковых пиков, плавная нега масляного крема, рассыпчатый бочок песочного пирожного…

— Все! — выдохнула я так сладострастно, что юноша не сдержал улыбки.

— Как прикажете, госпожа моя! — шутливо отсалютовал он и ушел, а я осталась сидеть, смакуя непривычное ощущение заботы обо мне. И это было куда слаще медовой пахлавы!..

Петтер объявился нескоро, зато нагруженный пакетами так, что из-за них едва виднелась его макушка, украшенная фуражкой, как торт вишенкой.

— Петтер, вы решили накормить полк? — поинтересовалась я, когда он сгрузил все это богатство на заднее сиденье.

И тут же поняла, что напоминание о полку было лишним. Петтер помрачнел.

— Вас одну, — не поддержал шутку он, заводя мотор. Хмурая морщинка меж бровей, аромат кофе и горького апельсина с сухим и песочным привкусом ветивера…

Юноша на меня не смотрел, сосредоточенно крутя баранку.

Я стащила из пакета обсыпанный маком бублик, откусила кусочек.

Покосилась на Петтера. И вдруг остро захотелось прижаться к его груди — прижаться изо всех сил, спрятать лицо и молчать. Просто наслаждаться знакомым запахом и чувством защищенности…

Я встряхнула головой, отбрасывая глупое желание. Боги, милосердные мои боги, я же взрослая и разумная женщина! Откуда такие порывы?!

Наверное, я просто устала быть сильной… Точнее, казаться таковой.

Дальнейшее запомнилось мне кусками, похожими на яркие лоскутки.

Моя голова на плече у Петтера (каюсь, не смогла сопротивляться искушению!), слипающиеся глаза, безликие дома за окном…

Наверное, в какой-то момент я все же задремала, потому что в себя пришла от хрипловатого голоса Петтера.

— Мирра, — позвал он тихо, — просыпайтесь!

— Я не сплю, — откликнулась я, украдкой зевая. С некоторым сожалением подняла голову и огляделась. Темные здания с крошечными оконцами, высоченные заборы, редкие газовые фонари. — Где мы?

— В порту, — признал Петтер, кажется, с некоторым смущением. — Я снимаю здесь сарай. Ну, мастерская и ангар…

От него вдруг потянуло смолистым — теплым и колким — ароматом сосен. Светло, прозрачно и высоко-высоко…

И я не выдержала. Притянула его к себе — и поцеловала, насколько хватило дыхания.

— На удачу, — объяснила я, отдышавшись. Медвяное благоухание мускатного шалфея пьянило не хуже вина.

Петтер молчал, крепко меня обняв. Какие-то рычажки и рукоятки больно впивались в бок, однако меня это не особенно беспокоило.

Все так невпопад, так неправильно, так нелепо! Женщина за тридцать — и молоденький мальчик! Но больше мне с собой не справиться… Глупо, правда?

— Нам нужно спешить, — шепнул Петтер, даже не делая попытки меня отпустить.

— Нужно, — согласилась я, не двигаясь.

Закрыть глаза — и дышать. Чувствовать. Жить.

Потом — спустя то ли мгновение, то ли полчаса — он неохотно разжал объятия, отодвинулся. И то лишь потому, что в стекло настойчиво постучали.

— Эй, парнишка, — произнес чей-то грубый и неуместно веселый голос. — Хватит уже, выбирайтесь. Вы ж не миловаться сюда приехали!

Петтер покраснел жаркой волной, прикусил губу.

Окликал нас мужчина средних лет в военной форме со споротыми знаками различия. Надо думать, сторож или кто-то его заменяющий.

— Привет, Тень Волка! — ухмыльнулся он, когда Петтер помог мне выбраться из авто.

Где-то вдали слышались голоса, поющие нетрезвую песню, резко пахло дешевым вином, машинным маслом и человеческими испражнениями (а может, и не только человеческими).

М-да, уютное местечко!

— Почему «тень волка»? — удивилась я вполголоса и тут же обругала себя за недогадливость. Знала же трактовку имени Ингольва!

— Господин полковник — «Королевский Волк», — ровным тоном объяснил словно заледеневший Петтер. — А я — его тень.

Непослушная тень, своевольная…

От Петтера пахло горьковатым табачным дымом — и сладковато-землистым ароматом свежих табачных листьев.

— Ага, — подтвердил незнакомец. Судя по неопрятной бороде и алкогольному амбре, от которого буквально резало глаза, он пил так давно, что теперь ему уже море было по колено. И уже Петтеру: — Ты чего бабу-то притащил? Неужто кататься?

На «бабу» возмущаться я не стала. Здесь совсем иные правила, так что лучше предоставить Петтеру самому вести разговор.

— Нужно, — кратко ответил Петтер и полез на заднее сиденье за вещами. — Проводи нас до ангара, будь другом!

— Другом? — переспросил мужчина с непонятной интонацией и махнул рукой. — Ладно, идем! Что уж.

Мы пробирались такими закоулками, что Петтеру приходилось вести меня за руку. Кажется, он охотнее понес бы меня, только бы не отвлекаться всякий раз, когда я спотыкалась. Однако приходилось нести саквояж, пакеты с едой, еще какие-то свертки…

Хорошо хоть знакомец Петтера помог.

Наконец мы остановились у темного здания и Петтер, сгрузив на мужчину (так и оставшегося неназванным) свои вещи, принялся возиться с замком.

Войдя внутрь, я остановилась, с интересом оглядываясь. Здесь были одинаковые грузовые ворота с обеих сторон, множество всевозможного хлама, сваленного грудами по углам или заботливо рассортированного на расстеленной парусине…

Я сморщила нос — пахло железом, смазкой, резиной и еще боги весть чем — резко и удушливо.

— Можно, я подожду снаружи? — спросила я, стараясь дышать ртом.

— Конечно, — согласился Петтер, тревожно на меня взглянув. — Галлин, побудь с ней, ладно?

И я вдруг поняла, что он беспокоится, чтобы я не выдала себя, обнаружив излишнюю чувствительность к запахам. Смешной — как будто теперь это имело хоть какое-то значение!..

Галлин курил какие-то на редкость вонючие папироски (если мне не изменял нюх, в составе был отнюдь не только табак!) и косился на меня с любопытством. Я же старательно изображала невозмутимость, размышляя о весьма широком круге знакомств юноши. Оказывается, я многого о нем не знала.

Наконец из ангара выглянул объект моих размышлений.

— Ми… — начал он, но не успела я усмехнуться (назовет меня по имени — и прощай, конспирация!), как юноша закончил бойко: — Милая, пойдем!

— Конечно, — согласилась я, пряча улыбку, и взяла его под локоть. — Пойдем, милый!

У Петтера дрогнула рука, но у него хватило самообладания принять такое обращение как должное.

— Ты присмотри за машиной, ладно? — попросил он Галлина.

— Ладно уж, летите, голубки! — согласился Галлин, туша сапогом окурок, и с душераздирающим скрипом запер за нами дверь.

К счастью, оказаться в полной темноте нам не грозило: Петтер распахнул задние ворота и зажег повсюду свет.

— Вот он, мой Бруни! — гордо сообщил юноша, широким жестом указывая на нечто, ранее, видимо, прикрытое тканью. — Биплан новейшей конструкции!

Пахло от Петтера гордым лавровым торжеством.

Я присмотрелась, сглотнула… и, отпустив локоть Петтера, обошла вокруг «Бруни».

— Мы полетим на этом?! — не поверила я, обозревая наше… средство передвижения.

— Ну да! — Петтер искренне удивился.

— Кажется, вы собирались соперничать в небе с драконами, — заметила я с сомнением. Назвать это сооружение гордым словом «самолет» у меня бы не повернулся язык. Конструкция из дерева, ткани и фанеры доверия не вызывала. Неужели оно вообще может оторваться от земли?!

— Ну… со временем! — выкрутился юноша, кажется, несколько смутившись. — Вы не бойтесь, я на нем уже не раз летал!

Я вздохнула — выхода все равно не было — и согласилась:

— Хорошо, показывайте, куда садиться!

— Сюда! — Петтер похлопал своего любимца по боку. — Спереди пилот, а пассажирское место сзади!

Я подошла поближе. Крутившиеся на языке эпитеты удалось проглотить с огромным трудом. «Пассажирское место» напоминало прорубь или отхожее место у селян. В деревянном корпусе была попросту вырезана дырка, в которой виднелась скамеечка.

Слава всем богам, что соответствующий запах не прилагался!

Впрочем, летать на таком аппарате наверняка страшно, а у пассажиров бывает слабый желудок или кишечник…

— Я боюсь! — честно призналась я.

— Не бойтесь, Мирра! — Петтер тут же приосанился, почувствовав себя героем и защитником. — Я же буду с вами!

Признаюсь, это единственное, что радовало меня в данной ситуации…

С посадкой возникли непредвиденные проблемы — утрамбовать меня вместе с юбками и шубой (не говоря уж о свертках и саквояже!) никак не удавалось. Сполна насладившись незабываемыми ощущениями пробки, которую пытаются затолкать в горлышко бутылки, в конце концов я не выдержала:

— Петтер, подождите! Так ничего не получится.

— Да, — согласился он. Придерживая меня за талию, помог выбраться из «пассажирской» дыры. Петтер отвел глаза и, поколебавшись, предложил тихо: — Может, останетесь? Мало ли что. Давайте, я сам?

— Не выдумывайте! — отмахнулась я. — Вам хель не поверят, следовательно, придется лететь вместе.

— И что вы будете делать?

— Переоденусь, — ответила я, критически разглядывая подол своей юбки и шубу, на которую не пожалели меха.

— Во что? — удивился Петтер.

Отличный вопрос: домой за вещами я заглянуть не сподобилась.

— Хм, — я огляделась в тщетной надежде найти хоть что-нибудь пригодное. Ничего, кроме парусины и шинели Петтера (бедняжка упарился, пока пытался затолкать меня в «пассажирское место») на глаза мне не попалось. И тут меня озарило: — Петтер, а у вас здесь нет запасной одежды?

— Запасной? — изумился он. — Ну, роба есть. Я в ней с механизмами вожусь. А что?

— Несите! — обрадовалась я…

Надо думать, внешний вид мой после переодевания скандализировал бы общество Ингойи настолько, что меня единодушно объявили бы буйно помешанной. По счастью, лицезреть меня в таком виде довелось лишь Петтеру, а он оказался юношей незаурядной храбрости (и отличного чувства юмора, что немаловажно!).

— Ужас, — констатировала я, оглядывая себя. Хорошо хоть зеркала здесь не нашлось! В комбинезоне из грубой темно-синей ткани (должно быть, чтобы меньше были заметны пятна, о которых мне старательно докладывало обоняние) и наброшенной на плечи шубе я наверняка выглядела… сногсшибательно!

Впрочем, это не помешало Петтеру меня обнять.

— Вы самая красивая! — заверил он серьезно.

— Клянетесь? — пошутила я, невольно улыбаясь.

— Клянусь! — торжественно произнес юноша, подняв левую руку. Пахло от него липовым цветом и медом — нежно, тепло и сладко. — Лучше вас нет!

— Спасибо, Петтер, — ответила я, чувствуя себя ненормально… счастливой?..

В переодетом виде мне удалось разместиться с относительным комфортом, подстелив теплую верхнюю юбку.

— Извините, у меня только один шлем и очки, — виновато сказал Петтер, убедившись, что я устроилась со всеми возможными (в данных обстоятельствах!) удобствами. — Вам лучше привязать шляпу шарфом. А сверху набросить шубу. Давайте, я помогу.

— Конечно, благодарю вас! — вежливо откликнулась я. Кажется, он искал любой повод, чтобы лишний раз ко мне прикоснуться. — И, Петтер, возьмите вот это! Нанесите прямо на одежду пять-шесть капель.

Я протянула ему припрятанный пузырек.

— Что это? — поинтересовался Петтер, послушно отвинчивая крышку.

— Мята, розмарин и фенхель, — объяснила я. — Вы ведь устали, а это поможет вам взбодриться.

— Спасибо, Мирра! — в тихом голосе Петтера, в его темных глазах было столько нежности, что у меня защемило сердце. Петтер шагнул прочь, потом остановился, кажется, колеблясь. В этом сарае было столько сильных и неприятных запахов, что улавливать его чувства мне удавалось лишь вблизи. Потом, решившись, он взял с полки бутылку, вернулся и протянул мне: — Выпейте, хоть глоток-два. Это… для храбрости!

Отказываться я не стала, хотя пить хельский самогон — все равно, что глотать огонь.

Зато когда я отдышалась и вытерла слезы, то обнаружила, что «Бруни» уже выкатился из ангара и теперь весело скакал по полю, освещая себе путь прикрученным на носу фонарем.

— Закройте глаза! — крикнул мне Петтер, не оборачиваясь. Голос у него был неожиданно веселый и задорный. Надо думать, мальчишка наслаждался предстоящим полетом.

Я же, каюсь, могла только зажмуриться и молиться всем богам, которых смогла вспомнить.

«Надо было написать завещание!» — мелькнула запоздалая мысль, и мы взлетели.

Последовавшие мысленные комментарии, признаюсь, были нецензурные, хоть и весьма уместны.

Летало это чудо техники, как муха с оборванным крылом. Братья так развлекались в детстве — ловили какое-нибудь насекомое, отрывали одно крыло и потом с интересом наблюдали за вихляющим полетом бедолаги. За такие забавы им доставалось от бабушки, но братьев это не останавливало…

Было страшно. Да что там, было отчаянно страшно! Я вцепилась в поручень и, чувствуя бьющий в лицо ветер, старалась не думать о том, что от падения меня защищает только деревянный настил под ногами.

Холодный ветер высекал слезы из глаз и мгновенно выстудил мою несуразную одежду. К тому же нещадная болтанка заставила меня пожалеть об опрометчиво отданном Петтеру масле мяты. Сейчас бы мятный леденец…

Здешние ночи совсем не такие непроглядные, как в южных широтах, к тому же покрывающий землю снег словно разбавлял темноту. Все внизу виднелось отчетливо: крыши, море, скалы…

Я тяжело сглотнула и зажмурилась. Паника заставляла тело каменеть, тошнота подступала к горлу, и только одна мысль гремела горошиной в моей разом опустевшей голове: «Высота звенит кедрами! Звенит»…

Холод, ветер и снег в лицо, навалившаяся усталость… В конце концов я впала в какое-то сонное оцепенение. К счастью, Петтер в моих указаниях не нуждался: огромный ледник на севере острова сложно не заметить при всем желании.

Очнуться меня заставил резкий рывок, от которого земля (точнее, заменявшая ее обшивка самолета) едва не ушла из-под ног. На неудобной скамеечке я и так чувствовала себя курицей на насесте. Моя развевающаяся шуба, надо думать, походила на крылья.

От резкого наклона я едва не выпала и вцепилась в поручень. И, разумеется, не удержалась от вскрика.

Петтер, каким-то немыслимым образом услышав меня в свисте ветра, на мгновение обернулся.

— Держитесь, Мирра! — отчаянно крикнул он, крутанул руль (или как там называется управление у самолета?), на что «Бруни», казалось, протяжно застонал.

Я осторожно выглянула вниз и обнаружила, что мы летим над морем. Дрейфующие в нем льдины обещали весьма прохладный прием сорвиголовам, которые рискнут искупаться. Теплое течение осталось много южнее. Лететь осталось совсем немного — вдали скалами возвышалась сияющая даже в ночи толща льда.

Петтер боролся с «Бруни», пытаясь заставить его лететь ровно. Но шквальный ветер сводил на нет все его усилия, играл самолетом, как бумажным змеем.

Я изо всех сил вцепилась в поручень. Боги, милосердные мои боги, помогите и защитите!

— Мирра! — пробился сквозь цепенящий ужас голос Петтера. — Прыгайте, быстро!

«Что?! Вы с ума сошли?» — хотела спросить я, но замерзшие губы не слушались.

— Прыгайте! — снова крикнул мальчишка. — Тут невысоко. Ну же!

Я вдруг обнаружила, что машинально повинуюсь его властному тону. Теперь под нами был берег — немногим более приветливый, чем ледяное море. Скалы, снежное поле, узкая кромка прибрежного песка.

От одной мысли, что нужно переступить через край, мне становилось дурно. Ветер сорвал с моих плеч шубу, подталкивал меня в грудь, а я все никак не могла решиться.

Надо думать, Петтеру надоели мои колебания. «Бруни» дернулся, закладывая вираж, и я с воплем полетела вниз…

По счастью, самолет летел совсем низко, к тому же упала я в глубокий сугроб.

Полежала, с некоторым трудом осознав, что осталась в живых. Ничего даже не болело, кроме ушибленного локтя. К груди я прижимала драгоценный саквояж с лекарствами, а также вместительный пакет с продуктами.

Обнаружив это, я нервно засмеялась и попыталась сесть. Надо же, самое ценное я не выпустила даже в столь экстремальных условиях!

Отдаленный крик и глухой звук удара мгновенно оборвали мой смех.

Боги, это же Петтер!..

Никогда в жизни мне не доводилось бегать так быстро и отчаянно. Сердце, казалось, колотилось в горле, я то и дело спотыкалась, но мчалась дальше, наплевав на опасность переломать ноги. Бежать в комбинезоне было легко, а шуба слетела с меня еще до падения и, кажется, зацепилась за хвост «Бруни». Снег налипал на ресницы и студил щеки, однако холода я не чувствовала.

Одна мысль о том, что могло случиться с Петтером… Нет, лучше не думать!

Вонь горючего вывела меня к морю.

Самолет мертвой птицей валялся на берегу, бессильно раскинув переломанные крылья. В нескольких шагах от него кулем лежало что-то темное. И ни звука, ни движения.

Задохнувшись, я до боли прикусила губу.

Боги, милосердные мои боги, этого не может быть!..

Я побрела к «Бруни», все сильнее и сильнее замедляя шаги. Казалось, пока я не увижу воочию, надежда все еще остается…

Слезы застилали глаза, потому я не сразу рассмотрела то, что издали приняла за тело. Раскинув рукава, на снегу валялась моя шуба.

И я рассмеялась — до истерики, до слез — так, что не сразу услышала голос.

— Мирра! — встревоженно окликнул меня откуда-то сзади Петтер.

Я повернулась так резко, что едва удержалась на ногах.

— Петтер?!

На вид юноша был вполне здоров. Разве что тени под глазами сделались еще гуще, словно нарисованные чернилами.

И, рванувшись к нему, я с силой стукнула его кулаком в грудь.

Петтер, явно не ожидавший такого напора, чуть покачнулся, потом перехватил мои руки.

— Мирра, успокойтесь, — попросил он устало. — Мы уже недалеко от хель, дойдем.

От неожиданности я замерла, пытаясь сообразить, о чем он говорил.

— Петтер, — недоверчиво проговорила я, всматриваясь в мутные от утомления глаза. — Вы что же, решили, что я рассердилась на вас за то, что мы добрались до цели?!

Он удивился — расширились зрачки, повеяло кисло-сладким ароматом недоумения.

— А что же?.. — он не закончил, потому что я засмеялась.

— Глупый мальчишка, — сказала я нежно. — Я так за вас испугалась!

Даже на «мальчишку» он не рассердился. Только до боли прижал меня к себе и вздохнул так глубоко, словно до сих пор боялся дышать. Густой и тягучий аромат амбры с легкой мускусной пушистостью словно поднимал над землей…

Когда эмоции улеглись, мы устроились у бока «Бруни» — хоть какое-то укрытие. Петтер выломал из крыла самолета несколько листов фанеры, сверху набросил мою многострадальную юбку и накрыл нас своей шинелью и моей шубой. Получилось вполне уютное гнездышко. Правда, долго так не продержаться — ветер и снег понемногу выпьют тепло и оставят нас замерзать на льду.

Зато очень пригодилась сумка с припасами, которую я так и не бросила. Кофе пришлось пить прямо из фляги, зато выпечки было вдоволь, хоть и мгновенно остывающей на холоде.

По правде говоря, мы оба проголодались, так что не слишком привередничали. Надо думать, Петтер не отказался бы и от чего-то посущественнее (ох уж этот мужской аппетит!), но выбирать не приходилось.

— И что мы будем делать? — поинтересовалась я, доверчиво устроившись в кольце рук Петтера.

Думать ни о чем не хотелось. Ситуация, прямо скажем, незавидная. Ночь, холод…

— Можно попробовать выйти к ближайшему поселку хель. Он должен быть где-то неподалеку, — предложил Петтер.

— Метель усиливается, — возразила я. Даже шевелиться было лень. — Мы можем пройти от него в двух шагах и не заметить.

Тем более что построенные изо льда дома хель вообще мало выделялись в здешнем пейзаже.

— Давайте дождемся рассвета, — Петтер погладил меня по волосам. — Уже скоро.

— Давайте, — согласилась я, наслаждаясь исходящим от него теплом. Украдкой провела пальцами по его груди, вдохнула ставший таким родным аромат ветивера…

Петтер беспокойно шевельнулся, на мгновение сильнее сжал руки. Потом глубоко вздохнул и заставил себя чуть ослабить объятие.

Так мы и сидели, когда отдаленный волчий вой заставил меня дернуться и вглядеться в темноту. Петтер напрягся, прислушиваясь.

— Здесь не может быть волков! — воскликнула я.

В землях хель действительно практически не водилось крупной живности, кроме медведей и полярных лис.

— Может, — тихо возразил юноша, и голос его звучал столь странно, что я подняла голову. Лицо Петтера казалось белее снега. — Это снежные волки!

Я сглотнула, разом вспомнив все страшные сказки. Звери, сотканные из снега, — северные чудовища, неуязвимые для человеческого оружия.

Кажется, вой приближался.

— Мы просто замерзнем, — тихо произнесла я. Укрыться от волков негде, бежать некуда. Легенды уверяют, что снежные волки теряют силу с рассветом, вот только вряд ли мы продержимся так долго.

— Нет! — мотнул головой Петтер. Пахло от него странно — бархатный ладан, сухая шершавость ветивера — уверенность и решимость. — Я не позволю вам замерзнуть! Вставайте, Мирра, ну же!

Я повиновалась, хоть и не понимала, что он намеревался делать. Единственное, что могла предпринять я сама — в надежде отпугнуть волков накапать вокруг эфирных масел. Впрочем, вряд ли это помогло бы против созданий не из плоти и крови.

Петтер взглянул на едва светлеющее над морем небо и решительно оттащил наши пожитки в сторону.

— Держитесь неподалеку! — велел он, бросив на меня короткий взгляд. Я молча кивнула.

Петтер подошел к «Бруни», похлопал его по боку, старательно смахнул снег. Вынул из кабины бутыль, плеснул вонючей жидкости на изломанное крыло самолета. Потом достал коробок и, чиркнув спичкой, поднес ее к ткани.

Я прикусила губу, поняв, что он сделал.

Отяжелевший от влаги материал занимался неохотно, но понемногу огонек разгорался, и вот уже на «Бруни» горел небольшой костерок, постепенно отвоевывая себе все больше пищи.

Петтер шагнул в сторону и отвернулся, кажется, смаргивая слезы.

Живой огонь был нашей единственной надеждой, но ради нее Петтеру пришлось собственными руками уничтожить свое творение, своего верного друга, свою мечту.

— Не нужно, — попросила я, крепко обнимая юношу. А у самой глаза на мокром месте. — Я знаю, вы еще будете летать. Он… он погиб не напрасно!

Звучало пафосно. Но в тот момент это действительно казалось уместным.

От «Бруни» тянуло живительным теплом.

А губы у Петтера были соленые…

Вопреки ожиданиям, «Бруни» горел долго. Возможно, из-за сыплющегося с небес снега, который сдерживал пламя. Или он действительно все понимал, как бы глупо это не звучало применительно к нелепой конструкции из палок и ткани. Но «Бруни» все растягивал и растягивал свою агонию, даря нам бесценные минуты.

А мы сидели у костра, как замерзшие воробушки, и с надеждой вглядывались в светлеющее небо. Признаюсь, мне вовсе не улыбалось романтически умереть в объятиях Петтера.

Умирать — страшно. О сыне я старалась даже не думать…

Ветер еще не раз доносил до нас тоскливый вой, который словно резонировал в позвоночнике. Но приближаться снежные волки боялись. Для них огонь куда страшнее — и ненавистнее! — чем для обычных животных.

В предутреннем сумраке мне все мерещились горящие глаза, поэтому я старалась смотреть только на море, серое и неприветливое. И слушала стук сердца Петтера под моей щекой.

И, наверное, это единственное, что спасало меня от помешательства.

Люди здесь — незваные гости и законная добыча. И я, каюсь, в тот момент могла понять желание заговорщиков уничтожить это ледяное чуждое великолепие…

— Боги, милосердные мои боги! — сорвалось с моих замерзших губ, когда край солнца показался над горизонтом. Петтер лишь вздохнул, уткнувшись губами в мою макушку.

И бессильный вой снежных волков, сотнями гибнущих под солнечным светом, звучал нам приятнее любой музыки…

«Бруни» погас через несколько минут после рассвета.

— Пойдем? — предложил Петтер, стараясь не смотреть на кучу золы, в которую превратился самолет. Снег торопился похоронить его останки, укрыть траурным белым покрывалом.

— Пойдем, — согласилась я, поднимаясь с помощью Петтера. Все тело у меня затекло, и теперь в руки и ноги словно впивались ледяные иголки.

Сборы были недолгими, и вот мы уже шагали на север, сочтя, что чем севернее, тем больше шансов отыскать хель.

Петтер меня поддерживал, обнимая за талию, хотя, надо думать, сам не слишком уверенно держался на ногах от холода и усталости.

Впрочем, далеко уйти мы не успели. Разухабистый свист, крик: «А ну стоять, твари позорные!», веселый перезвон Колокольцев на сбруе медведя — все это было так знакомо, что я едва не расплакалась от облегчения и придержала Петтера за рукав.

— Не волнуйтесь, — шепнула я, видя, что он приготовился отражать угрозу. — Это же хель! Мы спасены!

— Как скажете, — вздохнул он, кажется, не слишком радуясь. Колкий аромат лимонной травы, пахнущее ирисом сожаление…

Я же прищурилась, всматриваясь в полускрытую пеленой снега фигуру, и чуть не села прямо на мерзлый песок.

— Альг-исса?! — выговорила я недоверчиво. И, не до конца веря собственным глазам, замахала руками, закричала что было сил: — Альг-исса! Это Мирра!

Хель пришпорила своего скакуна. Медведь взвился на дыбы, закусил удила и рванул вперед.

— Солнце? — недоверчиво переспросила Альг-исса (это действительно оказалась она!), осаживая Хельги в нескольких шагах от нас. — Ай, это ты?

— Я, — подтвердила я, смеясь и плача. — Ты жива, мы живы, все в порядке…

Не слушая моих слабых возражений, Альг-исса усадила нас с Петтером на медведя. Эта злобная животина покосилась на меня с явным плотоядным интересом, за что хель огрела его плетью по носу. Хельги отвернулся, обиженно фыркнув, и с места взял такой галоп, что я едва не сверзилась.

«Пожалуй, падений с меня на сегодня достаточно!» — решила я, крепче прижимаясь к Петтеру.

Словно засыпанная сахаром равнина сливалась в размытое белое пятно, от которого слезились глаза и сами собой слипались веки.

— Поспите, Мирра, — предложил Петтер, каким-то образом умудряясь держать меня даже во время особо резвых прыжков Хельги.

— Да, — согласилась я, чувствуя, как усталость накрывает меня пуховым покрывалом.

Последнее, что я услышала, прежде чем провалиться в сон, был голос Альг-иссы, во все горло распевающей: «Осторожно, снегопад! Я влюбилась невпопад!»…

Глаза я открыла только у дома Альг-иссы. Могла и не открывать, все равно Петтер внес меня внутрь и опустил на лежанку. К сожалению, сам он отчего-то рядом укладываться не стал. Но сил протестовать у меня не осталось.

— Петтер! — позвала я, с трудом удерживая глаза открытыми. — Нужно же рассказать хель…

— Отдыхаете, — он укрыл меня одеялом. — Я сам все расскажу.

— Хорошо, — прошептала я, проваливаясь в сон…

Проснулась я от аппетитного горьковато-пряного запаха кофе. Сладко потянулась, втянула носом дразнящий аромат и попросила:

— Будьте добры, мне тоже налейте!

— Конечно, — откликнулся Петтер, и спустя всего минуту в руках у меня уже была полная кружка кофе и пирожок с абрикосовым вареньем.

— Блаженство! — пробормотала я с полным ртом (вопреки строжайшим наставлениям бабушки!).

Впрочем, Петтер явно не находил мое поведение предосудительным.

— Тут все так странно, — заметил он, непринужденно присаживаясь на мою ледяную постель, устланную шкурами.

— Что именно? — удивилась я, пододвигаясь.

Признаюсь, я давно позабыла свои первые впечатления от хель.

— Да все, — махнул рукой Петтер. — Дома изо льда, вся утварь тоже изо льда, шкур и кости. И сами ведут себя как дети!

Я прикинула, что могли вытворить хель, чтобы заслужить такую оценку, и поинтересовалась осторожно:

— Что сделала Альг-исса?

— Да ничего, — дернул плечом юноша. — Просто долго рассказывала, что она «вмерзла». Насколько я понял, это означает «влюбилась»? И еще она говорит о себе, как мужчина!

Я усмехнулась и, пользуясь моментом, ласково взъерошила его темные волосы.

— Не обращайте внимания, — предложила я мягко. Признаюсь, известие о том, что Альг-исса влюбилась, несколько меня огорошило. — Хель странные, но, в сущности, не плохие.

Впрочем, Петтеру уже было неинтересно слушать о каких-то там хель. Он аккуратно вынул из моих рук чашку и недоеденный пирожок, отставил в сторону. И опрокинул меня на постель, против чего я, признаюсь, нисколько не возражала…

А вот против гулкого барабанного боя, раздавшегося — конечно! — в самый неподходящий момент, я очень даже возражала. И Петтер, судя по пылкому монологу вполголоса, тоже не обрадовался музыкальному сопровождению.

Еще больше его огорчила Альг-исса, ворвавшаяся в дом с воплем:

— Ай, солнце! Там! Там!

Я вздохнула, застегивая комбинезон. Ругаться на подругу не стоило, в конце концов, она уступила нам свое жилище и имела полное право вернуться обратно.

Но один взгляд на Петтера — встрепанного, сладко и пьяняще пахнущего иланг-илангом, мускатным орехом и мимозой — заставил меня остро пожалеть, что я не могу взять его в охапку и убежать на край света…

— Слушаю тебя, — кажется, недовольство в голосе мне скрыть не удалось. К тому же приходилось перекрикивать неумолкающие барабаны, что тоже не улучшало моего настроения.

Альг-исса, эмоционально машущая руками, лишь теперь остановилась, толком вгляделась… и смущенно потупилась.

— Ай, ты извини, ладно? Мальчик у тебя хороший! — она покровительственно потрепала Петтера по загривку (от такого обращения юноша лишился дара речи, и слава богам!). — Лучше, чем прежний. А меня там…

— Там? — переспросила я, надеясь, что Петтер не понял сравнения с Ингольвом (которого, к слову сказать, Альг-исса терпеть не могла).

— Связать хотят! — так трагично возопила подруга, что я не сразу сообразила, что под этим премилым эвфемизмом подразумевались брачные узы.

Надо думать, Альг-исса отчаянно боялась семейной жизни, и не могу сказать, что я не понимала ее страхов.

К пародии на марш добавились еще вопли на десяток голосов:

— Выходи, Альг-исса! Выходи!

«Выходи!» — дружно скандировали хель.

Потом кто-то, окончательно развеселившись, крикнул:

— Выходи, не трусь!

— Я не трус! — рявкнула Альг-исса, схватила стоящий в углу бочонок и, вскинув его на плечо, буквально выломилась из дома.

— Я не трус, но я боюсь, — хмыкнул юноша, натягивая одежду.

Обсуждений не требовалось. Нужно выяснить, что происходит!

Возле дома столпились десятка три хель. Впереди — Мать с церемониальным ломом, рядом с ней пожилая хель, разодетая в шубу лимонного оттенка. Из-за ее спины робко выглядывал юноша в огуречно-зеленом одеянии, надо думать, будущий жених.

Избранник Альг-иссы был хорош (разумеется, по хельским меркам!): высокий, тонкий и изящный, со звенящими браслетами на руках и ногах. Лицо его было открыто, и подобающий макияж придавал ему колорита: насурьмлённые глаза («стрелки» доходили до висков), нарумяненные щеки (тщательно выведенные вишневые кружки), и, в противовес, выбеленные губы…

Влюбиться можно!

Судя по тому, что юноша не сводил глаз с Альг-иссы, сам он накрепко «вмерз». И бархатный аромат розы, такой неожиданный и яркий в этом ледяном царстве, выдавал его с головой.

— Ай, чего надо? — уперев кулаки в бока, поинтересовалась Альг-исса громко. — Ай, чего кричите, гостям спать не даете?

Я усмехнулась: неожиданная деликатность Альг-иссы меня позабавила, и покосилась на Петтера. Он во все глаза разглядывал происходящее, кажется, уже не так сильно жалея о прерванном… процессе.

— Слух до нас дошел, что тут для нашей рыбки прикорм есть, — степенно начала пожилая дама (видимо, будущая свекровь). — Вот и пришли мы взглянуть, как ты, Альг-исса, рыбу готовить умеешь!

— Смотрите! — Альг-исса так хлопнула ледяным бочонком оземь, что из того посыпались селедки пряного посола. Пара сельдей долетела почти под ноги жениху.

«Хорошая примета!» — одобрительно зашептались в задних рядах.

Мать поселка властно взяла за плечи «жениха», повернула спиной к «невесте», а «свекровь» степенно вынула из-за пазухи несколько воняющих рыбой свертков.

Сельдь разложили прямо на снегу. Десятка два жирных рыбин источали такой головокружительно вкусный аромат, что у меня забурчало в животе. Как тут не вспомнить недоеденную булочку!

«Жениха» хорошенько раскрутили вокруг своей оси, приговаривая: «Сети в воду ты бросай, кого хочешь, выбирай!», потом со смехом и шутками остановили перед выставкой достижений хельского хозяйства… То есть перед соленой сельдью в ассортименте.

— Ну что, сын! — торжественно проговорила «свекровь». — Отыщи свою судьбу!

«Ай, я милую узнаю по селедке!» — затянули хель в несколько голосов, так слаженно и красиво, словно репетировали каждую свободную минутку.

Вторя им, в загонах заревели медведи.

Юноша замер сусликом (хотя в своем зеленом одеянии он больше походил на кузнечика), только глаза перебегали с одной рыбины на другую. Надо думать, в случае неправильного ответа помолвка не состоится.

Хотелось крикнуть: — «Что вы на нее смотрите? Нюхайте!». Каюсь, решительность момента проняла даже меня. С моей точки зрения, выбрать было совсем несложно: только Альг-исса клала в свою сельдь кориандр.

Кажется, «жених» моего мнения не разделял: прикусил губу, обвел растерянным взглядом стоящих вокруг…

Альг-исса насупилась еще сильнее, и от нее плеснуло такой волной дегтярно-густого страха, что я решилась: показала «жениху» глазами на крайнюю справа рыбину.

— Вот! — обрадованно выкрикнул он, схватив за хвостик аппетитно пахнущую сельдь. — Правильно?

На лице его читались такая надежда и ожидание, что я умиленно вздохнула.

— Правильно! — подтвердила Мать звучно. Растянула губы в улыбке, поманила к себе Альг-иссу, вложила тонкую руку «жениха» в лопатообразную ладонь «невесты», и провозгласила торжественно: — Объявляю Альг-иссу и Вет-исса рыбкой и прикормкой! Вечером мы это отпразднуем, как полагается!

Присутствующие растроганно заахали, «свекровь» смахнула скупую хельскую слезу.

Петтер, пользуясь случаем, обнял меня, и я склонила голову ему на плечо. Момент располагал…

Одна Альг-исса, кажется, не поддалась всеобщему умилению — насупилась и сдавила руку жениха так, что он поморщился от боли. Потом она отпихнула его от себя, заставив «свекровь» недовольно нахмуриться.

— Ай, пойду я, — проронила Альг-исса и понуро, приволакивая ноги, двинулась прочь. Запах ее был горек, как вкус хинина. На счастливую молодую она не походила даже отдаленно.

Хель заворчали, с сочувствием поглядывая на расстроенного чуть не до слез новобрачного.

Было неприятно, словно мы подсмотрели сцену, не предназначенную для наших глаз.

— Эй, постой! — рявкнула Мать и бросилась догонять Альг-иссу.

Хель словно ветром размело по поселку, так быстро они ретировались.

Возле уже не нужной селедки остались лишь я, Петтер и тихо всхлипывавший Вет-исс. Даже «свекровь» ушла — теперь ее сын всецело принадлежал жене.

— Пойдемте? — предложил Петтер, явно испытывающий неловкость из-за слез новоиспеченного мужа. Я кивнула и позволила ему меня увести.

— Кажется, я сделала глупость, — тихо призналась я Петтеру уже на пороге. — Я подумала, Альг-исса влюблена в него, а оказывается…

— Нет! — вскричал за нашими спинами ломкий мужской голос. — Неправда!

— Что именно? — уточнила я, с неохотой оборачиваясь.

Вет-исс, встрепанный, с размазанной косметикой, выглядел так жалко, что хотелось дать ему конфету и погладить по голове. Впрочем, нереализованный материнский инстинкт быстро отступил под натиском здравого смысла. Хель не едят сластей, а чтобы достать до макушки юноши хель, мне понадобилась бы лестница.

— Про то, что Альг-исса меня не любит! — так горячо заговорил он, что удивительно, как снег вокруг него не растаял.

— Значит, — медленно проговорила я, — вы считаете, что она вас любит?

— Да! — энергично кивнул Вет-исс, в запале вытирая слезы вместе с косметикой рукавом парадного одеяния.

— И с чего вы это взяли? — уточнила я, прищурившись.

Петтер рядом хмыкнул.

— Она сама мне призналась! — простодушно сообщил Вет-исс.

— Хм, — Я задумалась. Нельзя сказать, что хель совсем не способны на ложь, однако кокетничать они умели не лучше окрестных ледников. — Прямо так и призналась?

— Ну да, — он смотрел на меня, как на ребенка, не понимающего очевидных вещей. — Вы что же, думаете, я сам решился… ну, на это все?

Вет-исс ткнул пальцем на валяющуюся под ногами рыбу.

— Не знаю, что и думать, — развела руками я. — Согласитесь, она вела себя совсем не как счастливая невеста!

— Я знаю, — Вет-исс потупился и по-детски шмыгнул носом. — Не пойму, что с ней! Она уже несколько дней сама не своя! И даже говорить не хочет!

В голове моей пойманной рыбешкой билась мысль. Поведение Альг-иссы и мне казалось странным. Положим, даже опытный аромаг не всегда мог разобраться в эмоциях хель. Однако я достаточно хорошо знала Альг-иссу, чтобы различать ее настроение даже без помощи обоняния. Неужели я могла так легко перепутать отчаяние из-за нежелания выходить замуж со страхом потерять любимого?

— А вы уверены, — видя мою задумчивость, Петтер решил взять инициативу в свои руки, — что правильно поняли Альг-иссу? Может, она хотела просто… погулять?

Кислый аромат лимонника выдавал его сомнения.

— Да как вы!.. — Вет-исс задохнулся от негодования. — Она же мне рыбу присылала! Я… Я сейчас! Подождите!

Он развернулся и со всех ног куда-то кинулся. Нам с Петтером ничего не оставалось, кроме как отправиться в дом.

Я корила себя за помощь Вет-иссу. В конце концов, могла ведь и не вмешиваться без спросу, тем более не разобравшись?!

— Мирра, прекратите! — велел в конце концов Петтер, надо думать, утомившись наблюдать за моими метаниями. — Идите сюда!

Я усмехнулась его командирскому тону, однако послушалась. И была вознаграждена: Петтер выдал мне из неприкосновенного запаса чашку кофе и — о, чудо! — добыл из какого-то свертка еще горячую булочку!

— Петтер, вы — прелесть! — искренне сказала я.

— Ешьте, — хмыкнул он, и только звонкое мандариновое благоухание выдавало его радость.

Облизываясь, как кошка, я принялась завтракать, и на этот раз никто мою трапезу не прервал.

— Кажется, мы сглупили, — призналась я, дожевывая последний кусочек булки. — Мчались предупредить хель, толком не зная, что именно им грозит.

— Второй кинжал? — предположил Петтер осторожно.

— Вероятно, — кивнула я. — Но кто именно под угрозой? Не будем же мы ходить следом за всеми хель!

— Пусть Мать разбирается, — пожал плечами Петтер. — Альг-исса обещала ей все передать.

Продолжить разговор мне не дал громкий стук в дверь (точнее, в стену, потому что дверное полотно здесь заменяли шкуры).

Сразу после этого в дом ввалился Вет-исс, трепетно прижимающий к груди сушеную рыбу. Он уже натянул шапку «с ушками» — знак своего нового статуса.

— Это нам? — улыбнулась я. — Благодарю за угощение, потому что Альг-исса…

Я хотела сказать, что моя подруга умчалась, забыв позаботиться о пропитании гостей, однако на лице Вет-исса отразился такой ужас, словно я предложила ему зажарить и съесть саму Альг-иссу (притом самое пугающее слово в этом предложении — «зажарить», хель ужасно боятся огня).

— Нет! — взвизгнул он, отшатнувшись так, что едва не уронил свою ношу. — Это же письма!

— Письма? — удивилась я, ища глазами хоть какую-то бумагу.

— Да! — Вет-исс аккуратно выложил на стол рыбу, бережно поправил. — Вот, гляньте! Ее рукой!

В голосе его звучало такое обожание, что я не выдержала, подошла ближе. Петтер уже разглядывал знаки, кое-как накарябанные на сушеной рыбе. Признаюсь, в хельской грамоте я не сильна, а уж разбирать столь экзотичные послания… увольте!

Впрочем, сомневаться в словах Вет-исса не приходилось. Пахло от него столь торжествующе — лавром и гвоздикой — что недоверие можно было отбросить.

А я наконец вспомнила, что все брачные обряды хель с давних времен связаны с рыбой. И если Альг-исса дарила ее милому, то у нее действительно были серьезные намерения. Которые вдруг изменились — если верить Вет-иссу, ни с того, ни с сего.

— Итак, Альг-исса внезапно вас разлюбила, — резюмировала я, сформулировав наконец про себя ускользавшую мысль. И почувствовала, как холодеет сердце. — И ведет себя странно, верно?

— Да, — кивнул Вет-исс, явно не понимая, к чему я клоню.

А я повернулась к Петтеру и мрачно сообщила:

— Думаю, мы нашли ту хель, которой угрожает опасность.

— Альг-исса? — мгновенно уловил мою мысль он. — Но почему?..

— Откуда мне знать? — я принялась нервно наматывать на палец рыжий локон. Вет-исс переводил с меня на Петтера недоумевающий взгляд, и я решилась: — Вет-исс, вы можете найти Альг-иссу? Мне нужно срочно с ней поговорить.

По правде говоря, просьба моя носила весьма необычный характер — своенравие у мужчин хель, мягко говоря, не поощрялось. Неизвестно, что предпримет жена, узнав, что муж за ее спиной обсуждал их отношения с посторонними.

— Хорошо, — решился Вет-исс наконец. — Я вам должен. Спасибо вам! Пусть благословит вас добрая Хель!

— М-да, — признаюсь, я искренне надеялась, что благословение владычицы мертвых не скоро мне пригодится. — Благодарю на добром слове!

Он кивнул и вышел, на ходу нахлобучив на голову шапку.

Не прошло и десяти минут, когда Вет-исс снова ворвался в дом.

— Там! Там! — выговорил он, трясясь от волнения. — Моя рыбка куда-то собралась! Седлает своего медведя!

— Возможно, в дозор? — предположила я. — Или по приказу Матери?

— Нет, — он покачал головой так отчаянно, что головной убор едва не свалился. — Я… Я спрашивал Мать!

Мы с Петтером переглянулись.

«Храбрец!» — одними губами сказала я. Петтер кивнул, соглашаясь.

— И что вам ответила Мать? — поинтересовалась я, застегивая шубу.

— Что хочет сама взглянуть, — признался Вет-исс, закусив губу. — И я… Я убедил ее взять нас с собой!

— Как это вам удалось? — только и спросила я. С Матерью мне уже не раз доводилось сталкиваться, и она не производила впечатления особы, которую легко в чем-то убедить.

— Я сказал ей, что Хель завещала нам: «Да прилепится муж к жене своей!» — процитировал Вет-исс гордо.

Первым засмеялся Петтер. Подошел к зардевшемуся Вет-иссу, одобрительно хлопнул по плечу.

— Молодец!

Я кивнула, соглашаясь с такой оценкой. Отчаянный юноша!

— Пойдемте скорее, — спохватилась я, и мы дружно выскочили на улицу (Петтер на ходу натягивал теплую шапку). А я тихо радовалась, что так и не собралась сменить его комбинезон на свое платье. Бегать и ездить верхом в брюках оказалось не в пример сподручнее!..

Мы мчались по леднику, словно Дикая Охота. Альг-исса давно скрылась с глаз, однако науськанные Матерью медведи каким-то неведомым образом находили ее следы. По правде говоря, даже мое хваленое обоняние в таких условиях отказывало, так что для меня оставалось загадкой, как им это удавалось. А может, они просто чувствовали мчащегося под седлом собрата?

Так или иначе, но Мать временами торжествующе потрясала ломом, указывая на еще не заметенные снегом следы. Хорошо хоть нас с Петтером вез Вет-исс, так что опасности схлопотать по затылку ломом мы не подвергались.

Признаюсь, скачка эта осталась в моей памяти белым пятном. В прямом смысле белым, потому что блестящий под солнцем снег заставлял щуриться от невыносимой сверкающей белизны, кое-где отливающей голубым. А бедность запахов вынуждала радоваться даже вони медвежьей шкуры и благовониям Вет-исса — нестерпимо острому и жгучему запаху бобровой струи, похожему на березовый деготь.

Вет-исс оказался лихим наездником, и приходилось лишь диву даваться, когда он успел этому научиться. Не иначе, как убегал ночами из дому, чтобы погонять материнского медведя…

В конце концов я сдалась, перестала всматриваться в окрестные льды и, закрыв глаза, прислонилась к Петтеру. Он придерживал меня за талию, так что опасность сверзиться с медведя мне не грозила. Однако я едва не прикусила язык, когда Вет-исс резко осадил свою ездовую животину.

— Приехали! — радостно рявкнула Мать, напрасно пытаясь приглушить гулкий командирский голос.

В этот момент пожилая хель, несмотря на седые косы, так походила на Альг-иссу! Впрочем, неудивительно — подруга как-то небрежно заметила, что Мать поселка — ее родная мать. Однако хель не поддерживают теплых отношений (по отношению к хель само это слово звучит издевательски!) с родственниками, так что на особые привилегии Альг-иссе рассчитывать не приходилось.

Петтер снял меня с медведя, и я наконец получила возможность оглядеться.

— Но это же то самое место! — воскликнула я, обнаружив неподалеку знакомые скалы. На выступ одной из них был наброшен повод Хельги, который при виде меня заворчал и рванулся вперед, надо думать, надеясь мной закусить. Узда не дала ему это осуществить, из-за чего медведь обиженно зарычал и угрожающе махнул лапами.

— Ша! — шикнула на него Мать, и Хельги мрачно лег на снег.

Хм, пожалуй, я бы не отказалась от такой шкуры. Постелить в «Уртехюс» и тепло обеспечено!

От сладких, хоть и несбыточных мечтаний меня отвлекла Мать, которая с тяжким вздохом принялась стягивать с себя ярко-зеленую шубу. Этой символ респектабельности хель меньше всего подходил для того, чтобы в нем красться по снегу.

— Куда вы? — поинтересовалась я. Обнаженная Мать внушала почтение монументальностью фигуры. Три метра красоты, иначе не скажешь.

— На разведку! — весомо ответила Мать, кивая в ту сторону, где, как я помнила, находилась статуя Хель.

Я с сомнением покосилась на скалы. Защитные руны давно стерли, но воспоминания стереть оказалось не так просто.

— Постойте, давайте сначала я, — со вздохом предложила я и, не слушая возражений, объяснила спокойно: — Вдруг здесь снова ловушка для ледяных?

— Тогда пойду я! — выступил вперед Петтер. — Я не позволю вам рисковать!

Умиление во мне боролось с раздражением.

— Хм, — я улыбнулась ему, не скрывая скептицизма. «Вы не вправе что-либо мне запрещать!»

Юноша сжал челюсти, прекрасно поняв мою мысль.

— Пожалуйста, Мирра! — попросил он тихо, словно через силу. Гладкий и плотный кожаный запах — путы долга и чести.

— Лучше идите со мной, — голос мой звучал негромко, подчеркнуто мирно.

— Почему? — он отвел взгляд, поддел сапогом ближайший сугроб.

— Потому что вы не знаете, что здесь произошло и при каких обстоятельствах, — объяснила я, втихомолку потирая ладони. Несмотря на теплые рукавицы, пальцы у меня уже замерзли. — Боюсь, вам будет сложно так быстро сориентироваться.

Наконец Петтер нехотя кивнул и подставил мне локоть.

— Не злитесь, — осторожно погладить колкую шерсть шинели, заглянуть в темные глаза. — Вы не сможете защитить меня от всего.

— Я понимаю, — ответил он ровно. Богатый и мягкий тон меда окутывал его теплым облаком. «Но я хотя бы попытаюсь!»…

Пробираясь через ущелье, в котором свистел ветер, я вдруг уловила запах, которого здесь быть не могло. Пахло… карболкой!

— Стойте! — прошептала я, придерживая Петтера за рукав. — Там люди!

— Вы уверены? — недоверчиво уточнил он.

Да уж, сложно представить, чтобы люди так легко шастали в этих землях.

Альг-исса объясняла, что с недавних пор хель постоянно патрулируют свои угодья, даже за небом наблюдают. Кстати, именно так она отыскала нас с Петтером после аварии.

Я закрыла глаза, чтобы ничто не отвлекало, и принюхалась. Ветивер, липовый цвет, нагретые на солнце стволы сосен — это Петтер. А из-за скал тянуло… жареным беконом, карболкой и лимонной травой!

— Уверена! — подтвердила я, открывая глаза. Что-то мне этот запах напоминал…

— Давайте я выгляну, — юноша отодвинул меня и осторожно высунулся из-за скалы.

Бесшумно ступая, вернулся, потянул меня прочь.

— Что там? — спросила я, впрочем, не сопротивляясь.

— Альг-исса сидит на снегу у подножия статуи, — добросовестно отрапортовал Петтер, — а рядом с ней какой-то тип с кинжалом. — И добавил, упреждая вопрос: — С ней вроде пока все нормально.

Он хмурился, и резкий пряно-холодный аромат чайного дерева вперемешку с горячей камфарой выдавал затаенный гнев.

Но это было ничто по сравнению с буйством, в которое впала Мать, услышав новости.

— Люди! — словно выплюнула она, воинственно потрясая ломом. — Снова люди! Везде люди!

И это так ярко напомнило мне гневное «люди — как тараканы» Исмира, что я отвернулась, прикусив губу.

Петтер бросил на меня обеспокоенный взгляд — густой аромат ветивера поплыл вокруг — и потребовал властно:

— Прекратите! — и, не давая поперхнувшейся хель что-то ответить, заметил здраво: — Сейчас не время ругаться. Что будем делать?

— Да! — влез юный Вет-исс, надо думать, в силу возраста и пола испытывавший солидарность с Петтером. — Надо спасать Альг-иссу!

Мать наградила его тяжелым взглядом (м-да, Вет-исс все же смелый паренек!), но вынужденно согласилась.

— Мы пойдем с моря! — решила она, снова разоблачаясь. — А вы отвлеките!

— Договорились! — кивнул Петтер…

Отвлечь таинственного мужчину удалось без труда: разглядев его, я не сдержала вскрика.

— Господин Гюннар?!

Фотограф резко обернулся, сверкнув стеклами пенсне. Даже на расстоянии от него чувствовался аромат безумия — густой, темный и засасывающий, как трясина.

— О, старая знакомая! — он раскинул руки, словно собираясь меня обнять, и улыбнулся настолько сумасшедшей улыбкой, что меня передернуло. — Соскучились, госпожа Мирра?

От ужаса и воспоминаний меня затрясло. Но нельзя, нельзя поддаваться панике!

— Разве я такая уж старая?! — улыбнуться кокетливо, похлопать ресницами. Только бы он не обернулся, не увидел показавшиеся в море макушки хель!

Петтер позади излучал непонимание, но отвлекаться на него было некогда. Пахло от юноши раздражением — шершавой занозистой древесиной — однако у него хватило ума не спорить.

Близко подобраться к Альг-иссе нам не удалось, но это и к лучшему. Сочтя нас серьезной угрозой, господин Гюннар мог взять ее в заложники. И, судя по блаженно-отсутствующему выражению лица подруги, она не оказала бы ни малейшего сопротивления. К тому же сложно сопротивляться, будучи привязанной к ледяной статуе! Буквально в двух шагах от нее весело полыхал костерок, однако даже это не беспокоило одурманенную Альг-иссу.

— Нет! — возразил фотограф, не отрывая от меня плотоядного взгляда. Казалось, сейчас он бросится на меня, как коршун. — Вы по-прежнему сгодитесь!

Петтер со свистом выдохнул сквозь зубы, чуть не обжигая меня коричным ароматом. Ему было невдомек, что интерес господина Гюннара ко мне сродни гурманским мечтам Хельги.

— Тогда отпустите Альг-иссу! — наивно предложила я, делая шаг к нему. — Разве я хуже?

— Ничуть! — заверил он, сглотнул и непроизвольно шевельнул кинжалом.

И запах, ядовитый, как волчьи ягоды. Надо думать, фотографу не терпелось располосовать меня — до исступления, до зуда в кончиках пальцев.

Стараясь ни о чем не думать, я подошла еще ближе, с трудом сохраняя внешнее спокойствие. Если понадобится, Петтер обязательно меня защитит, как когда-то защитил его отец. Вот только страх мой от этого меньше не становился. Я боялась за себя, за Петтера, за Альг-иссу…

— Отпустите! — потребовала я, остановившись шагах в десяти, и капризно топнула ногой.

Разумеется, я не рассчитывала, что он согласится. Зачем упускать добычу?

Только бы у Петтера хватило выдержки не испортить игру!

Школа домашнего притворства не прошла даром: фотограф поверил, нетерпеливо двинулся вперед, больно схватил меня за руку… И упал прямо мне под ноги, оглушенный ударом Матери. Вид ее был страшен: седые косы короной венчали голову, мышцы бугрились, глаза сверкали тьмой, а в крепких зубах тонкой тросточкой держался лом.

А я, стараясь унять бьющееся сердце, подобрала выпавший из безвольной руки фотографа кинжал и бросилась к Альг-иссе. Я принялась пилить неподатливые веревки, однако кинжал словно сопротивлялся моим намерениям, не желая освобождать ненавистное создание Льда.

— Давайте я, — предложил Петтер и, отодвинув меня, ловко разрезал путы складным ножом.

— Альг-исса, ты как? — начала я, однако она не слушала.

— Любимый! — вскричала она, рванувшись вперед. Но не к радостно вскинувшемуся Вет-иссу, а к неподвижно лежащему господину Гюннару.

Лицо у нее при этом сияло такой безграничной преданностью, что Вет-исс взревел и ринулся к безвольному телу соперника. Альг-исса пронзительно закричала, по-кошачьи выставила когти… и забарахталась в крепких объятиях Матери.

— Поспи! — пыхтя, велела ей Мать, аккуратно тюкнув буйную Альг-иссу по макушке ломом.

А Вет-исс не замечал ничего: рыча, он подхватил господина Гюннара, проревел что-то гневное в небеса…

— Не смотрите! — Петтер прижал меня к себе, заставляя уткнуться ему в грудь. — Не смотрите туда!

Впрочем, отвратительных звуков и солоновато-металлического запаха крови мне вполне хватило, чтобы представить происходящее.

— Тихо, тихо, — Петтер успокаивал меня, как маленькую, гладя по спине. — Все будет хорошо, слышите?

Я кивала, не отрывая лица от его шинели. Все будет хорошо, только не для господина Гюннара…

Обратный путь в поселок оказался куда романтичнее. Мать по-прежнему восседала одна, ведя в поводу флегматичного медведя, на котором ехали мы с Петтером, а оклемавшаяся Альг-исса весело пришпоривала Хельги, крепко обнимая своего Вет-исса.

А господин Гюннар остался там, на берегу, кровавым подношением статуе Хель. Достойная судьба для такого, как он, хотя я никак не могла выбросить из памяти кровавые подробности.

Ледяные же смотрели на вещи куда проще: свои все живы, Альг-исса со смертью фотографа резко его разлюбила, мы победили.

Альг-исса не распространялась о том, что с ней произошло. Лишь скупо рассказала, что однажды во время патрулирования встретила на берегу человека. Надо думать, господин Гюннар умудрился наложить на нее мансег — слишком безрассудной и мгновенной была любовь Альг-иссы, позабывшей не только жениха, но даже инстинкт самосохранения. Оказывается, она видела и понимала все происходящее, и была готова с радостью принять свою смерть в огне…

Вспомнив пустые глаза подруги, я поневоле сжала кулаки. За одно это господина Гюннара стоило казнить, потому что приворот хуже изнасилования. Он ломает волю, насилуя и тело, и душу…

А в поселке уже вовсю кипели приготовления к празднику. Кто-то тащил длинные столы, кто-то тонкими ломтиками стругал сырое мясо, а некоторые, судя по всему, уже успели угоститься самогоном.

Альг-исса стреножила своего Хельги, а потом принялась гладить и расчесывать удивленного такими нежностями медведя Вет-исса.

— Приданое! — объяснила подруга, заметив мой взгляд. Хельги ревниво взревел и попытался ударить соперника лапой.

Я неуверенно кивнула. Видимо, забота о медведе Вет-исса была одним из национальных способов проявить внимание к мужу.

«Она ж его из-за медведей полюбила, а он ее — за чуткость к ним» — вспомнилось в тему хельское народное.

— А ну, слушай сюда! — рявкнула Мать, воздев лом.

Хель послушно оборачивались, бросая свои дела (одной бедолаге прилетело по ноге брошенной скамейкой, однако она даже не пикнула, пожирая Мать преданным взглядом).

— Люди снова пытались нас околдовать! — веско произнесла Мать в звенящей холодом тишине.

Недобрые взгляды хель скрестились на нас с Петтером, угрожающе повеяло запахом сырого мяса, и Мать заторопилась:

— Но люди нас спасли от других людей!

Хель заворчали, переглядываясь, будто не понимали, как такое может быть.

— Люди — разные! — сделала потрясающе логичное заключение Мать, веско стукнув ломом по льду, отчего тот гулко зазвенел. — И вот эти люди — наши друзья!

Нам с Петтером пришлось вынести шквал восторга хель, которые порывались нас качать. Судя по вымученной улыбке юноши, он предпочел бы снова оказаться во льдах.

Спасла нас в конце концов Альг-исса, бесцеремонно выдернув из толпы.

— Ай, надо отдохнуть! — объяснила она, легко удерживая на одной руке меня, а на другой — Петтера, и потопала к дому.

— Уф, — вздохнула я, вытирая выступивший несмотря на мороз пот, и призналась жалобно: — Кушать хочется!

— Ай, сейчас все принесу! — встрепенулась Альг-исса, сгружая ношу (то есть нас с Петтером) на лежанку. Благо, размеры оной, рассчитанной на хель, вполне это позволяли.

Представляю, что творится у меня на голове! Я подняла руки, пытаясь на ощупь определить состояние прически.

Альг-исса уже с порога обернулась:

— Ай, слушай. Я забыл сказать. Это твой приказал!

— Кто приказал и что именно? — уточнила я, застыв с поднятыми руками.

— Ингольв, — с некоторым трудом выговорила непривычное имя Альг-исса. — Ай, приказал, чтоб именно меня… Ай, ты поняла, да?

— Да, — подтвердила я, тяжело сглотнув. К длинному перечню моих претензий к мужу добавился еще один пункт. Неужели ему так хотелось причинить мне боль?!

Альг-исса кивнула и вышла. А я разревелась, как ребенок, всхлипывая в объятиях Петтера…

Наконец Альг-исса появилась снова, уже с Вет-иссом. И, разумеется, без еды!

— Ай, солнце! — воскликнула она так радостно, словно увидела не мою отекшую от слез физиономию, а нового медведя в подарок. — Пойдем, поможешь!

— Хорошо, — согласилась я, несколько недоумевая. В рабочих руках у хель недостатка не было. — Петтер…

— Ай, пусть останется! — махнула лопатообразной рукой Альг-исса. — Пусть мальчики посекретничают!

И властно увлекла меня на улицу. Признаюсь, я с трудом могла предположить, о чем могут секретничать Петтер и Вет-исс. Ну не о первой брачной ночи же!

Как оказалось, гипотетическая «помощь» оказалась всего лишь поводом продемонстрировать меня подругам. Я мученически улыбалась и терпела. А что поделаешь? Героям дня всегда приходится непросто…

— Все сюда! — наконец позвала Мать, колотя ломом по скале в центре деревни. Судя по сколотому тут и там льду, бедной скале частенько доставалось.

Приодетые хель высыпали из домов. От раскрашенных лиц, странных запахов благовоний и десятков оттенков зеленого в одежде у меня слегка закружилась голова.

— Мирра, с вами все в порядке? — встревоженно спросил знакомый голос.

— Да, — я обернулась, чтобы заверить Петтера, что все нормально, да так и замерла с открытым ртом.

Юноша был хорош: подведенные черным глаза, чуть подрумяненные щеки, губки бантиком…

— Что с вами?! — слабым голосом спросила я, пытаясь понять, не сошла ли с ума.

Петтер свел густо подчерненные брови.

— А что, не надо было?.. — спросил он, прикусил губу и отвернулся. — Я дурак, да? Вет-исс сказал, что всем нужно…

— Не расстраивайтесь, Петтер, — я очень старалась не смеяться. — Он ведь хотел как лучше!

Юноша только раздраженно дернул плечом. И словно топорщились острые углы запаха перца — стыда и раздражения.

— Вет-исс просто хотел, чтобы вы мне понравились! — шепнула я, взяв его под руку. — А мне вы дороги в любом виде.

Петтер обернулся, хлопнул густо накрашенными ресницами.

— Слушай меня! — зычно призвала Мать, не дав юноше что-то сказать. — Сегодня у нас праздник!

Хель согласно взревели.

— Хозяин моря голоден! — продолжила Мать, и я встрепенулась. Хм, разве речь не о свадьбе Альг-иссы и Вет-исса?! — Настал час его покормить! Где Свельд-исса?

— Эй, чего кричишь? — вышла вперед хель, осторожно прижимая к себе что-то белое. — Ребенка разбудишь!

На груди у нее безмятежно сопел медвежонок. Толпа одобрительно загудела.

— Дай сюда! — властно приказала Мать, и хель вложила в ее протянутые руки «ребенка».

И так, со спящим медвежонком в руках, Мать торжественно направилась прочь из поселка. Присутствующие в благоговейном молчании следовали за ней.

Остановилась Мать у самого обрыва, под которым шумело море.

— Хозяин моря, прими нашу жертву и не гневайся на нас! — патетично проговорила она, на вытянутых руках протягивая медвежонка над водой.

Он засопел, заскулил во сне, и я вцепилась в руку Петтера. Малыша было жалко.

Мать, вопреки моим страхам, не разжала руки. Напротив, поднесла зверя к себе, склонилась над ним… и быстрым движением прокусила ему лапу. Кровь часто закапала в ревущее вечно голодное море.

Медвежонок жалобно скулил, пытаясь вырваться из железной хватки Матери. У нее от напряжения набухли вены на висках.

И вдруг в прореху туч выглянуло солнце, подсветило море, которое сразу показалось куда приветливее. Вода блеснула серо-зелено-голубым, а плавающие в ней льдины казались бриллиантами чистой воды.

— Бутыль! — скомандовала Мать резко.

Ей благоговейно поднесли открытую емкость (судя по резкому запаху — с крепчайшим самогоном), и Мать сцедила еще несколько капель медвежьей крови прямо в пахнущую сивухой жидкость.

— Живи! — торжественно разрешила Мать медвежонку. — И знай, что жизнь твоя без остатка принадлежит Хозяину Моря!

После чего с явным облегчением передала «малыша» на руки его приемной матери. Медвежонок обиженно ревел, но мигом угомонился, когда хель сунула ему в рот сосок.

— А теперь — праздник! — объявила Мать во весь голос, и подданные ответили ей восторженным ревом…

Праздник удался на славу. Хель не пожалели ни выпивки, ни закуски, даже для нас с Петтером припасли какие-то ягоды и соленую рыбу.

И, признаюсь, без плотной закуски алкоголь как-то слишком быстро ударил в голову.

Бесконечные тосты за молодых, разрумянившаяся Альг-исса и смущенный Вет-исс…

А я старалась не вспоминать собственную свадьбу. Как я была счастлива в своем скромном, совсем не праздничном платье, как сияла улыбка Ингольва, какими глазами он смотрел на меня…

Петтер все больше молчал. Временами он забывал, что нужно улыбаться, и тогда маска веселья сползала с его лица. Потом юноша спохватывался и снова изображал удовольствие. Вот только тяжелый запах смол — курились ладан, мирра и мастиковое дерево — выдавал его отнюдь не радостное настроение…

Наконец молодые засобирались домой. На эту ночь нас с Петтром приютила какая-то пожилая хель, по такому случаю перебравшаяся к родне. Традиции требовали ввести молодого в дом сразу после свадьбы, чтобы «досыта наесться жирной рыбки», как застенчиво называли хель первую брачную ночь.

«Удачной рыбалки!» — вразнобой кричали подвыпившие гости, когда Альг-исса на руках уносила свою добычу…

— Пойдемте? — предложил Петтер, помогая мне встать из-за стола.

— Пойдемте, — согласилась я, чувствуя, как приятно шумит в голове.

Мы шли молча. По счастью, идти было недалеко, потому что снег падал хлопьями, и заблудиться в белом мареве было совсем несложно.

Он окутывал все пушистым покрывалом, создавая иллюзию, что мы одни в этом мире.

Морозный воздух пьянил свежестью, кружил голову обещанием свободы — безбрежной, как хельхеймские льды. Петтер — живой, теплый — был в этом ледяном царстве желанным, как сама жизнь.

Я потянулась к Петтеру, но он удержал меня.

— Вы правда этого хотите? — спросил он, пытаясь заглянуть мне в глаза.

Милосердные сумерки скрывали мои алеющие щеки.

— Разумеется, — отозвалась я легкомысленно. — Я ведь ни разу не целовала накрашенного мужчину!

Мгновение он смотрел на меня, потом наклонился, зачерпнул снега и принялся яростно тереть лицо. Пахло от него злостью — маслом бея — жарко, горьковато-перечно.

Отшвырнув разноцветный комок, Петтер шагнул ко мне, схватил за плечи.

— Мирра, — он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание. — Скажите, теперь вы… не жалеете?

И замер, дожидаясь ответа. На скулах его, на висках виднелись остатки косметики, и эта клоунская маска так ему не шла, что хотелось вытереть ее рукавом собственной шубы.

Я хотела что-то пошутить, но вовремя одумалась.

— Ничуть не жалею, — ответила серьезно. — Хотите, поклянусь?

— Мирра, — выдохнул юноша, прижимая меня к себе.

«Какой аромат! — успела подумать я. — Малина, жасмин, фиалка…»

И нырнула в поцелуй, как в прорубь…

Разбудила меня осторожная попытка Петтера встать. Спали мы, прижавшись друг к другу, поэтому когда Петтер отстранился, я машинально потянулась за ним.

— Что такое? — сонно спросила я, ожидая услышать что-то вроде «мне нужно».

— Дракон, — ответил он просто, и от этого короткого слова, от резкого тона юноши сонливость разом слетела с меня.

— Что? — переспросила я, садясь на постели. Может быть, приснилось?

— Я слышал драконий рев, — объяснил Петтер, натягивая брюки и, отвернувшись, затеплил свет. — Нужно посмотреть.

Я взглянула на его напряженную спину и без слов потянулась за одеждой.

Когда мы выбрались из дому, на улице уже толпилось с десяток хель. Рассвело, и день выдался на редкость погожий. И в холодном свете солнца приземлившийся чуть в стороне дракон казался цельной льдиной, сверкающей так, что резало глаза.

Со спины его спрыгнула в снег невысокая фигурка. Шапки на ней не было, так что рыжие волосы вызывающе золотились.

— Валериан, — выдохнула я и рванулась к нему, проваливаясь в снег.