Глава 8. Синергия

Дом казался странно притихшим, только сверху, от спален, доносились голоса.

На шум выглянула Сольвейг, фыркнула и тут же снова скрылась на кухне. Как была, не снимая шубу, я направилась к лестнице.

— Куда? — леденец перегородил мне дорогу, растопырив руки.

Я смерила констебля холодным взглядом.

— Это мой дом. И я хочу пройти наверх.

Руки он опустил, но сдвинуться с места даже не подумал. Пахло от него злорадством — сладковато-пряным, с нотой жженого дерева. Надо думать, леденец наслаждался возможностью командовать людьми много выше себя по положению.

— Вы лучше того, одежку-то снимите, — с едва уловимой издевкой посоветовал он. — И ступайте в гостиную, обождите там.

— Благодарю, — ледяным тоном произнесла я. — Петтер, будьте добры, помогите мне раздеться.

— Да, госпожа Мирра, — он послушно протянул руки, двигаясь механически, словно во сне.

От него сухо и горько пахло нардом и тополиными почками. Словно комок в горле. Скорбь, сожаление, невозможность что-то изменить…

А меня внезапно затопило раздражение.

— Пойдемте, Петтер! — велела я резко.

Юноша вскинул на меня глаза и вдруг слабо улыбнулся.

— Как прикажете, госпожа Мирра, — откликнулся он.

От Петтера потянуло древесно-цветочным, словно замшевым, ароматом розового дерева. Как будто мальчишку что-то утешило.

— Эй, куда? — всполошился констебль. — Инспектор приказал, чтоб жениха сразу к нему доставили!

Слово «жених» отчего-то резануло слух. А потом мне стало совестно. Разве можно отнимать у бедняжки Уннер даже такую малость?

— Определитесь, — пожала плечами я, стаскивая перчатки. — Или мы с Петтером пойдем наверх, или подождем в гостиной. Или вы намерены заставить меня куда-то идти?

Леденец растерялся. Одно дело втихомолку посмеяться над женой полковника, а совсем другое — силком ее куда-то тащить. Пожалуется муженьку — и прости-прощай, констебль Сверре (со злости я даже вспомнила его имя!), отправишься охранять северные бастионы Хельхейма от нашествия тюленей.

Я усмехнулась. Разумеется, Ингольв даже не подумал бы мстить за мои обиды, но откуда об этом знать рядовому леденцу?

Однако моей небольшой победе помешал Петтер.

— Не надо, госпожа Мирра, — вмешался он. Голос чуть хрипловат, но мальчишка явно пришел в себя. — Я справлюсь.

— Вы не знаете инспектора… Бернгарда! — на имени я запнулась, поскольку инспектор Сольбранд всегда пренебрежительно называл его «Берни». — Он очень, — я покосилась на констебля и смягчила формулировку, — очень прямолинеен.

— Я справлюсь! — с нажимом повторил Петтер, решительно направляясь к лестнице.

Оставалось только вздохнуть. Если мужчина посчитает, что кто-то усомнился в его способности решить проблему, он способен наделать любых глупостей…

Ждать пришлось довольно долго.

Поймав себя на нервном хождении из угла в угол, я заставила себя сесть. Я ничем не могла помочь Петтеру, а бедной Уннер уже ничто не поможет. Так трагично — умереть в самом расцвете юности, навсегда оставшись невестой! А ведь Петтер ее даже не любил…

Я разозлись на себя. Что за собственнические мысли о Петтере! Немедленно успокоиться!

Для начала поправить волосы, руки сложить на коленях, изобразить вежливую легкую улыбку… Привычная маска невозмутимости легко заняла свое место.

Следовало все тщательно обдумать, ведь такой поворот смешал все мои планы…

Когда в гостиную заглянул слегка присмиревший констебль Сверре, я с интересом изучала забытый свекром кроссворд. Хм, оказывается, господин Бранд делает грубейшие ошибки в правописании.

Констебль помялся на пороге.

— Что вы хотели? — я приподняла бровь. Внутри меня все клокотало, но даже тень чувства не должна была отражаться на лице.

— Вы, того, наверх пройти извольте, — выдавил леденец.

Пахло от него влажно, лесисто — дубовым мхом и лишайником — опаской.

— Хорошо, — согласилась я, отложила газету и встала.

Констебль почтительно придержал мне дверь. Хм, любопытно, что это на него так повлияло?

Но все мысли об этом вылетели из моей головы, едва я увидела, кто ждал меня в кабинете Ингольва.

— Господин Исмир? — с трудом выдавила я.

— Добрый день, госпожа Мирра, — безразлично откликнулся он.

Дракона казался отстраненным и безразличным, а лицо его будто покрылось инеем. Сильный свежий аромат мяты струился, как холодная вода, но где-то там, подо льдом, все еще тлела ненависть.

— Добрый, — согласилась я машинально, хотя не находила в нем решительно ничего доброго. — Что вы здесь делаете?

— Хватит терять время! — нетерпеливо потребовал кто-то сбоку, и я вздрогнула, лишь теперь заметив инспектора Бернгарда.

Он действительно сложением походил на медведя, хотя повадками больше напоминал койота — трусливого, хитрого, готового укусить исподтишка.

— Здравствуйте, инспектор, — холодно произнесла я. Вежливость — превыше всего!

Инспектор неопределенно махнул рукой, то ли приветствуя, то ли призывая отбросить условности.

— Вы узнаете этот предмет? — он указал на стол.

Я подошла ближе, присмотрелась и не сдержала удивленного восклицания.

— Узнаю, — я автоматически потянулась к лежащему на носовом платке пузырьку темного стекла, и тут же меня больно дернули за руку.

— Не трогать! — потребовал инспектор Бернгард. От него резко пахло эвкалиптом — настойчивостью и пытливостью. — Смотрите так. Ну что, вы узнали эту вещь?

Я покосилась на Исмира, который изображал ледяную статую, даже не думая вмешиваться в происходящее. Он скрестил руки на груди и прислонился к книжному стеллажу, заставив меня вспомнить о тайнике Ингольва. Однако говорить об этом при посторонних, определенно, не стоит.

Брезгливо стряхнув руку инспектора, я объяснила спокойно:

— Разумеется. Это флакон из «Уртехюс», судя по надписи, в нем эфирное масло полыни обыкновенной.

— Эта вещица сыскались при вашей горничной, — инспектор не спускал с меня настороженного взгляда. — Как она там оказалась, объясните-ка!

— Откуда мне знать? — пожала плечами я, отходя от него подальше. Присела в кресло, подняла глаза на инспектора и попросила: — Скажите, что случилось с Уннер? Мне толком ничего не объяснили. Отчего она… умерла?

На последнем слове голос мой дрогнул. Мне стало почти до слез жаль несчастную девушку. Она не делала никому зла, вряд ли знала какие-нибудь тайны. За что ее убивать?! От мысли, что Уннер могла покончить с собой, к горлу подкатил комок. Неужели ей было настолько плохо, а я не обратила внимания?

Инспектор отвечать мне не торопился. Он уселся, вынул трубку и принялся неторопливо ее набивать.

Я сидела с застывшей на губах улыбкой и твердила себе, что настоящая леди держится с достоинством в любой ситуации. Даже если речь идет о подозрительной смерти горничной этой леди.

— Доктор утверждает, что от отравления туйоном. — Словно хрустящий льдом голос Исмира заставил инспектора дернуться и просыпать табак.

Он мрачно взглянул на дракона, но промолчал, только стал вдвойне усерднее раскуривать трубку.

— То есть… — я запнулась. — Значит, Уннер выпила масло полыни?!

— Выпила или ее напоили, — уточнил инспектор мрачно. От него вдруг потянуло березовым дегтем — выделанной кожей, солью — запах черный и густой, как чернила.

Я тряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями. Сложно предположить, что бедняжка сама выбрала такую мучительную смерть. К тому же почему именно на пороге нашего дома? Не в своей комнате, не в том же «Уртехюс».

— Возможно ли, что она не заметила, что пьет? — поинтересовался Исмир, едва шевеля губами.

Его каменная неподвижность пугала.

— Нет, — твердо сказала я. — На вкус оно очень горькое.

— А ваш этот… «Уртехюс» всегда на запоре? — безразлично спросил инспектор Бернгард, глубоко затянувшись. Встал, подошел ко мне, уставился прямо в лицо.

Вопреки прозвищу от него пахло не малиной и медом, а вареным луком и капустой.

— Разумеется, — пожав плечами, я отклонилась подальше от источника противного запаха. — Однако ключ спрятан в прихожей и…

Инспектор не дал мне договорить.

— Это вы ее убили? — перебил он, угрожающе нависая надо мной.

— Вы с ума сошли? — опешила я. — Зачем мне ее убивать?

— Бросьте, — хмыкнул инспектор. — У вас был просто отличный мотив! Пальчики оближешь!

Он экспрессивно поцеловал кончики своих пальцев.

— Какой же? — Я постаралась изобразить отстраненное внимание.

— Валерьянка, — сообщил инспектор азартно. — Вы послали горничную к аптекарю за валерианой, а потом запаниковали. Сообразили, что сделали глупость, ну и того…

Он выразительно чиркнул себя по горлу пальцем.

Признаюсь, я испытала облегчение, несмотря на нелепость обвинения. Ведь я почти ожидала услышать имя Петтера.

Мы вернулись к пресловутому вопросу: как Уннер могла по моему поручению купить экстракт валерианы, если я такого поручения ей не давала?! Зато это объясняло присутствие здесь Исмира…

Вспомнив о тлеющей трубке, инспектор затянулся и выпустил дым прямо мне в лицо.

Разумеется, в горле у меня тут же запершило.

— Откройте окно! — с трудом попросила я, надсадно кашляя.

Инспектор и не подумал послушаться. Исмир, помедлив несколько мгновений, подошел к окну и рывком распахнул створки, впуская поток свежего воздуха.

Прохладный ветер пах огурцом, солью и водорослями.

— Спасибо, — хрипловато поблагодарила я, вытирая выступившие слезы. С некоторым трудом поднялась и холодно посмотрела на вполне довольного собой инспектора. — Инспектор, вы вправе строить любые версии, но избавьте меня от выслушивания глупостей. Если следовать вашим рассуждениям, то мне логичнее было бы убить аптекаря, чем горничную.

Он пожал плечами, и не думая спорить. Травяной аромат тимьяна — как бубен со звенящими подвесками, с раскатами и звонкими всполохами — интерес.

— Мы узнаем, уж будьте уверены! — с некоторой угрозой произнес инспектор.

— Желаю удачи! — колко пожелала я. — Надеюсь, больше вопросов ко мне нет.

С этими словами я направилась к выходу, кипя от злости.

— Последний вопрос, — уже на пороге остановил меня голос Исмира.

— Да, господин Исмир, — я нехотя обернулась.

— Где вы были последние три часа? — прищуренные глаза дракона казались слишком яркими на бледном лице.

— Гуляла по берегу моря, — не задумываясь, ответила я. И спохватилась: — Мы. В смысле, на берег меня отвез Петтер, ординарец моего мужа.

Пристальный взгляд Исмира заставил меня почувствовать неловкость.

«Глупости! — сказала я себе. — Он ничего не может знать!»

— Наедине? — вмешался инспектор. Улыбка его была… похабной? — А может, вы вместе девчонку прибили и алиби друг дружке организовали? Кто из вас придумал на берег-то ехать?

— Мой муж, — ледяным тоном ответила я. — Вы можете обратиться за разъяснениями к нему. А теперь прошу меня извинить!

Оказавшись за дверью (ах, как хотелось от души ею хлопнуть!), я позволила себе на мгновение зажмуриться и прислониться к стене.

Представляю, как бы смаковали версию инспектора газетчики! Убийство юной горничной ее же собственной хозяйкой! Пикантнее, если бы мотивом была ревность, но попытка замести следы преступления тоже сгодится…

На лестнице рядом с констеблем мялся Сигурд, бледный и перепуганный. Исходящий от него душный, жгучий запах хрена и преющего компоста — страх — заставил меня ему посочувствовать. До леденцов вполне могла дойти история о бесцеремонных «ухаживаниях» Сигурда за бедной Уннер, и кто знает, какие выводы они из этого сделают?

Констебль бросил на меня взгляд, но промолчал, внимая бормотанию Сигурда.

Вне себя от злости, я быстро спустилась по лестнице. И примерзла к полу, заметив Петтера за распахнутой дверью гостиной. Он сидел, зажав между колен сцепленные руки, и смотрел прямо перед собой. Губы его шевелись, но ни один звук не срывался с них. Что и кому он пытался рассказать? Оправдываясь? Моля?

Горечь аромата хризантем окутывала его шелестящим покрывалом. Цветы, которые распускаются, когда весь остальной сад умирает. Слишком поздно. Слишком горько.

Мне вдруг отчаянно захотелось подойти, обнять его за плечи, утешить… Глупо и безрассудно.

Надо думать, Ингольв не придет в восторг, если я стану прилюдно демонстрировать привязанность к его ординарцу. Да и сам Петтер сейчас не принял бы от меня ни нежности, ни сочувствия…

Чувствуя странную опустошенность и боль, я вышла из дома. Остановилась на крыльце, подставила лицо мелкому дождю.

Что же я наделала?! И как сложно разобраться в собственных чувствах! Вина, горечь, пронзительная нежность, стыд… Горько-сладкий коктейль, в который щедро добавили льда безнадежности.

Любопытный взгляд проходящего мимо лавочника заставил меня очнуться.

«Уртехюс», мое надежное логово, был тих и мрачен. Хлопала от ветра форточка, которую я забыла притворить вчера, пахло влагой и пролитым кофе…

В комнате как будто стало тесно, и весь мир казался мне большой тюрьмой.

Заперев дверь, я опустилась в кресло, обхватила себя за плечи и закрыла глаза.

Смешно. Раньше можно было считать себя несчастной овечкой, которую обижает муж. Собственно, так оно и было, но… Теперь я ничем не лучше Ингольва.

Что ж, за все нужно платить. Зато прошлая ночь словно покрылась патиной, отступила в прошлое.

Я поднялась, бездумно сварила крепкий кофе, отпила глоток и провела пальцем по теплому боку чашки. Зерна мне подарил Петтер. И теперь напиток словно пропитался его запахом — к чуть горелому аромату кофе примешивалось древесно-пряное благоухание ветивера. И в памяти моей разом всплыли ощущения: жесткость щетины и нежность пальцев, запах волос и вкус кожи…

Со стуком поставив чашку на стол, я с силой потерла виски. Глупости! Это просто шок. Наваждение…

Решив, что ненужные мысли проще всего прогнать работой, я принялась за дело.

Для начала сварила «денежное» мыло. На «настое» монеток, с эфирным маслом пачули и соблюдением прочих «важнейших ритуалов». По правде говоря, сама я твердо уверена, что без труда никакое волшебное средство не поможет. Но если в людей такие средства вселяют уверенность, то почему бы и нет?

Растениям вообще с давних пор приписывали мистические свойства. Тут и приворот с помощью руты, и заклятье на верность с любистком, и ограждающие от зла чары гвоздики… Сложно сказать, что из этого работает. Зато я твердо знаю, что толика волшебства не повредит. Пусть это даже ничем не обоснованная вера в чудо…

К счастью, меня не тревожили. Один раз кто-то робко поскребся в запертую дверь, однако настаивать не стал — потоптался несколько минут и ушел. Сочтя, что леденцы проявили бы большую напористость, я пожала плечами и вернулась к мылу.

Видеть никого не хотелось, и вообще не хотелось ничего. Ни кофе, ни сластей, ни даже масел…

Из «Уртехюс» я вышла только когда до ужина осталась четверть часа. И замерла на крыльце.

Дождь давно закончился, сквозь тучи даже проглядывало солнце. Наша улица, в обычное время тихая и малолюдная, сейчас наполнилась шумом и голосами. Горожане, обрадованные редкой хорошей погодой, дружно решили прогуляться. Тут же бойкие торговки продавали пирожки, горячее имбирное пиво и конфеты, сновали цветочницы, перекрикивались леденцы…

Как чудесно было бы гулять вот так — с мужем и детьми, покупать лакомства, болтать о пустяках. У меня никогда этого не будет, разве что Ингольву потребуется изобразить крепкую семью. И от этого хотелось плакать.

Я вернулась в «Уртехюс», надела аромамедальон, в который щедро накапала масел нарда, мускатного шалфея и сандала. Вдохнула густой сладковатый аромат, поправила волосы… И, стараясь ни о чем не думать, отправилась домой.

Дверь мне открыла молоденькая девчонка, в своем сером форменном платье похожая на воробышка. Пахло от нее лавандой и ромашкой — спокойствием и трудолюбием.

— Здравствуйте! — приветливо сказала она, глядя на меня из-под густой челки. Голосок у нее оказался под стать внешности: высокий и звонкий. — Вы к кому?

Я на мгновение оторопела, а потом сообразила:

— Вас только прислали из агентства?

— Да, — девушка неуверенно сделала книксен, явно стесняясь спросить, кто я такая.

— Я — госпожа Мирра, — сжалилась я над ней. — Жена хозяина дома.

— Жена?! — голубые глаза округлились. — Но господин Бранд сказал, что не женат!

Я несколько принужденно улыбнулась. Надо думать, свекор намеренно внушил новой горничной, что особняк принадлежит ему.

— Хозяин дома — полковник Ингольв, сын господина Бранда. А я жена Ингольва. Простите, может быть, вы позволите мне войти?

— Да, конечно! — девушка испугалась, сообразив, что наболтала лишнего. Торопливо посторонилась, снова сделала книксен. — А я — Ринд, госпожа. Простите, госпожа!

— Ничего, — рассеянно отозвалась я, оглядываясь. — А кто дома?

— Господин Бранд и господин Петтер! — добросовестно доложила девушка, слегка покраснев. От нее повеяло нежным ароматом майской розы, и меня захлестнула боль. Совсем недавно Уннер так же очаровательно розовела при имени Петтера.

— Благодарю, Ринд! — прохладно откликнулась я. — Вы можете быть свободны.

Девица испарилась, а я с тяжелым сердцем отправилась в столовую…

К ужину мой благоверный снова не явился, так что трапезничали мы втроем: я, Петтер и свекор. Сидеть за одним столом с юношей после всего произошедшего было неловко, но мне ничего не оставалось, кроме как изображать спокойствие.

И, разумеется, господин Бранд желал поделиться впечатлениями о последних событиях, с воистину слоновьим безразличием не замечая, как неприятна эта тема сотрапезникам.

— Вот додумалась же, мерзавка! — экспрессивно размахивая куриной ножкой, возмущался он. От него изрядно попахивало портвейном, так что в причинах говорливости (и пренебрежения манерам) можно было не сомневаться. — Надо же ей было это проделать у нас под носом! Надумала сдохнуть — так иди сразу в канаву, и делай с собой, что хочешь!

Мы с Петтером угрюмо молчали, глядя каждый в свою тарелку, а господин Бранд живописал, как, должно быть, билась в конвульсиях Уннер. И это прямо на пороге нашего дома! От смакования тошнотворных подробностей ком стоял в горле, а жадное любопытство Сольвейг, которая внимательно прислушивалась к рассказу, вызывало омерзение.

Представляю, каково было Петтеру это слушать!

Юноша казался странно повзрослевшим, будто сегодняшний день состарил его лет на пять. Он ел, не поднимая глаз, и боль выдавал только запах — холодная полынная горечь и раскаленный металл.

Наконец я не выдержала: отложила столовые приборы, стремительно поднялась.

— Благодарю, я сыта. Поднимусь к себе, голова болит. Спокойной ночи!

И стремительно вышла…

Ванну этим вечером я принимала дольше обычного. Нард, роза и лаванда сняли боль и навеяли сонливость, но душевного успокоения не принесли. Выбравшись из воды, я накинула халат и прошла в спальню.

И первое, что увидела — Ринд, стоящую на коленях у стены. Не замечая меня, девушка что-то сосредоточенно делала, и я, приблизившись на цыпочках, заглянула ей через плечо. Ринд зачем-то запихивала в розетку клок ваты.

— Что вы делаете?! — удивилась я во весь голос.

Ринд дернулась, вскрикнула, испуганно обернулась…

— Госпожа Мирра! — придушенно выдохнула она. — Ой, простите! Я просто…

— Просто — что? — уточнила я, подняв брови. Неужели девица пыталась навести порчу?

— Я затыкала розетку на ночь, — пискнула Ринд. — Ну, чтоб электричество не вытекло!

Слово «электричество» она произнесла по слогам, с явной опаской и благоговением.

Каюсь, я расхохоталась. Я понимала, что это попросту истерика, но никак не могла остановиться.

Надо думать, Петтер услышал странный шум. Распахнул дверь, ворвался в комнату… И замер, во все глаза глядя на меня, покатывающуюся со смеху.

Впрочем, раздумывал он недолго: быстро набрал стакан воды, похлопал меня по щекам и заставил выпить. Пахло от него так знакомо и приятно, что у меня потеплело на душе.

— Ох, спасибо, Петтер! — с чувством поблагодарила я, немного оклемавшись.

— Что случилось? — встревоженно спросил он, посмотрев на едва не плачущую Ринд.

— Ринд решила заткнуть розетки на ночь, — объяснила я. Смех все еще рвался наружу. — Чтобы электричество не вытекло.

Девушка опустила глаза. Щеки ее заливал бурачный румянец.

— Простите, — придушенно попросила она, и я опомнилась. Совсем застыдила девчонку!

— Ничего страшного, — улыбнулась я.

— Давай, я расскажу тебе об электричестве, — великодушно предложил Петтер, распахивая дверь перед Ринд. — Нечего его бояться!

Она просияла, кивнула, потом бросила на меня опасливый взгляд.

Я кивнула, заставляя себя не выдать… ревности?

Они ушли, а я все сидела, невидяще глядя на пламя камина. По стенам метались тени, за окном завывал ветер… Я грела руки у огня, чувствуя себя бесконечно одинокой.

Ночью я почти не спала. Ни масла, ни книжка, ни даже теплое какао не помогли. Я крутилась со стороны в сторону, чутко прислушиваясь, не раздастся ли в коридоре тяжелая поступь мужа. И только ближе к рассвету забылась тревожным сном…

За завтраком я чувствовала себя совершенно разбитой и вяло ковырялась в омлете. На Петтера я старалась не смотреть.

Господин Бранд довольно апатично (после выпитого вчера у него сильно болела голова) сообщил, что Ингольв дома появится только завтра, так что сегодня Петтер должен отвезти меня к морю, а после на пикник.

Сомневаюсь, что дела заговора требуют дневать и ночевать в казарме. Надо думать, муженек рванул на пару дней к любовнице. Впрочем, я ничего не имела против. Пусть развлекается, только подальше от меня!

Уже на выходе из дома меня вдруг окликнула Сольвейг.

— Госпожа!

— Что вы хотели? — поинтересовалась я, натягивая перчатки.

— Можно вас на минутку, госпожа Мирра? — она неуверенно мяла передник. — Я хочу… обсудить с вами меню!

От домоправительницы в кои-то веки тянуло не уксусом, а цитрусами — их запах тонизирует и пробуждает аппетит, к жизни в том числе. На обычно желтоватых скулах Сольвейг сегодня виднелся слабый румянец.

Хм, а ведь знакомство с господином Льётольвом пошло ей на пользу!

Я усмехнулась (повод явно придуман наспех), однако согласилась:

— Разумеется, Сольвейг! Пойдемте на кухню.

Едва скрывшись с глаз Петтера, Сольвейг огляделась (точь-в-точь шпионка в детективе) и сунула мне листок бумаги.

— Что это? — удивилась я, машинально разглаживая бумажку.

— Не смотрите! — потребовала домоправительница нервно. — Передайте это господину Исмиру.

— Хм, — я послушно сложила листок, но единственную накарябанную на нем фразу успела разглядеть. — Должна предупредить, вряд ли я встречу господина Исмира в ближайшее время.

«Я магу по рассказать про Уннер».

— Ну, передайте, когда увидите! — отмахнулась Сольвейг и едва не в спину вытолкала меня из кухни…

Петтер был на диво немногословен. Он молча подал мне руку, помогая спуститься по обледенелым ступенькам; распахнул дверцу автомобиля; тронул машину с места…

Ингойя осталась позади. Петтер без лишних вопросов рулил в сторону все той же бухты. Видимо, отныне мои променады по берегу будут происходить там.

В памяти всплыли некоторые детали прошлой… кхм, прогулки, и я почувствовала, как щеки мои заливает румянец. Нужно отвлечься, заговорить о чем-то другом! Чтобы не думать и не вспоминать.

— Кажется, инспектор Бернгард подозревает меня, — сказала я наигранно легкомысленно.

Петтер бросил на меня взгляд, усмехнулся и качнул головой.

— Вряд ли, — не согласился он. — Скорее меня.

— Но вас-то почему? — удивилась я. — Уннер ваша невеста… — я запнулась и поправилась с усилием: — Была вашей невестой. Вряд ли она давала вам повод для ревности, а другие мотивы не приходят мне в голову.

Покосившись на меня, Петтер еще сильнее сжал руль.

— Не называйте ее моей невестой. В тот раз… Ну, когда у нас с Уннер было свидание, я сказал, что не женюсь на ней. — Голос юноши звучал устало, но твердо. — Инспектор решил, что я ее… соблазнил и бросил.

— Не женитесь? — не поняла я, туго соображая от недосыпа. — Почему?

Петтер ударил по тормозам так резко, что меня бросило вперед.

— Вы с ума сошли… — начала я, но договорить он мне не дал.

Притянул к себе, крепко поцеловал в губы.

— Петтер, — растерянно произнесла я, когда он наконец позволил мне вдохнуть.

Он слегка улыбнулся, и я только сейчас поняла, насколько он устал. Вокруг его глаз чернели круги, лицо осунулось. Кажется, не одна я не спала этой ночью.

— Разве вы не понимаете, Мирра? — улыбка мелькнула и пропала, теперь Петтер был убийственно серьезен. — Я же люблю вас! Как я мог жениться на другой? Это было бы нечестно. Я очень виноват перед Уннер, что не сразу это понял.

Я вздохнула. Мальчишка! Не думаю, что Уннер порадовала его честность.

— Петтер, я… — слова словно застревали в горле, а исходящий от Петтера аромат — фиалка и миндаль, немножко сливок — кружил голову. Я сглотнула и попробовала снова: — Петтер, послушайте, все было замечательно, но…

— Но вы не хотите продолжать, — закончил он. Запах аниса будто встопорщил острые углы, и к нему добавилась кислинка петитгрейна. Обида. Отстраненность.

— Ингольв — мой муж. — Тихо напомнила я. Радости это обстоятельство мне не доставляло. — И ваш командир, Петтер. Возможно, потом…

— Потом? — странным тоном повторил он. Отвернулся, завел мотор.

Аромат пихты — смолисто-хвойный, прохладный — звучал раскатисто и гулко. Смирение. И крапивой жалила боль.

Только спустя долгую минуту до меня дошло. Петтер ведь уверен, что никакого «потом» не будет. Что эта история закончится для него, как и для остальных, рудниками или казнью.

Но теперь я знала твердо: я сделаю все, чтобы он жил. Нельзя позволить ему стать одной из жертв этого дурацкого заговора!

— Петтер, — беспомощно проговорила я и замолчала. Что тут можно сказать?

Не глядя на меня, Петтер дернул плечом.

— Не надо, госпожа Мирра, — он выделил голосом это холодное «госпожа», словно очерчивая границу между нами. — Мне не нужна ваша жалость.

Сухой аромат чабреца, упрямая резкость эвкалипта… И соленый вкус печали.

А во мне вскипели досада и злость.

— Прекратите! — потребовала я резко. — Зачем вы все усложняете?

— Усложняю? — повторил Петтер горько. — Я бы отдал все на свете, чтобы вы хоть недолго…

Не произнесенное «любили меня» будто повисло в воздухе холодным туманом.

— Не нужно мелодрам, — попросила я, отвернувшись. Я понимала, что причиняю ему боль, но… иначе будет хуже.

Петтер промолчал, и только исходящая от него жаркая перечная горечь выдавала его эмоции.

А меня раздирали противоречивые желания. Хотелось обнять его, попросить прощения за свою резкость. И одновременно — ударить еще больнее.

Безрассудное чувство ко мне принесет ему только разочарование. Нам обоим следует забыть о том, что произошло вчера…

Петтер затормозил на берегу. Сложенные на руле руки, скорбная складка губ… Сейчас казалось, что ему никак не меньше тридцати.

— Я немного прогуляюсь, — выдавила я.

Он молча кивнул, не двигаясь с места.

Я с некоторым трудом выбралась из автомобиля и огляделась. Здесь все было по-прежнему: обрывистые скалы, бушующее внизу море, низкие серые тучи.

Медленно, увязая во влажной глине, я двинулась вдоль берега. Небольшой пляж, как полукруглая сцена, камень, на котором стоял Исмир…

На ступеньках лестницы не осталось и следа льда, но спускаться я не стала.

Подошла к самому краю обрыва и замерла, глядя на воду. Размеренный шум волн, белые клочья пены, неповторимый свеже-соленый аромат…

Как же я люблю море!

Вдали, на глубине, мелькнула гибкая тень, и я невольно сделала еще шажок, всматриваясь в размытую серую мглу горизонта…

И вскрикнула, когда меня рывком оттащили назад.

Разумеется, это был Петтер.

— Что вы… — возмутилась я, но он с силой встряхнул меня за плечи, так, что лязгнули зубы.

— Не смейте! Не смейте! — Петтер тряс меня, как грушу. — Слышите? Не смейте!

Обычно смуглое лицо его было иззелена-бледным и испуганным.

— Прекратите! — умудрилась выговорить я, едва не прикусив язык.

Петтер замер, потом с каким-то сдавленным звуком обнял меня. Сердце его отчаянно колотилось.

— Я так испугался, — признался он мне в макушку. Шляпа моя не выдержала тряски и, должно быть, валялась где-то в грязи.

— Глупости, — возразила я. Надо думать, мальчишка вообразил, что я собираюсь прыгнуть.

Он ничего не ответил, только еще сильнее прижал к себе.

И я, каюсь, не удержалась: уткнулась лицом ему в грудь и глубоко вздохнула. Тяжелый терпкий аромат ветивера — как надежный якорь в этом бушующем мире.

Петтер украдкой коснулся губами моих волос, и я, стараясь не думать о возможном продолжении, спросила торопливо:

— А у вас в машине нет кофе?

Он хмыкнул, без труда разгадав мой маневр.

— Есть, конечно!

— Тогда пойдемте! — обрадовалась я.

Потом мы долго пили кофе со свежайшей выпечкой, непринужденно болтая о пустяках, по молчаливому уговору не касаясь болезненных тем.

Я откусила кусочек круассана с абрикосом и прикрыла глаза, едва не мурлыча от удовольствия.

И вздрогнула, когда Петтер коснулся моего подбородка.

— Варенье капнуло, — объяснил он тихо. Глаза его совсем потемнели, и марципановый аромат горького миндаля — отравленная сладость — заставлял сильнее биться сердце.

Я кивнула и осторожно отстранилась.

Что же мне с вами делать, Петтер?!

Время пролетело незаметно. По дороге в Невбьёрн[44], как называлось условленное место пикника, я успела немного подремать.

Разбудил меня негромкий голос Петтера.

— Мирра! — позвал он, слегка встряхнув меня за плечо. И не удержался — пальцы его скользнули по моей шее, зарылись в волосы на затылке… — Приехали.

— Петтер, прекратите! — возмутилась я, сразу проснувшись.

Прикосновения приятны, не спорю, но не на людях же! Хорошо хоть Петтер остановил автомобиль в отдалении, так что вряд ли кто-то заметил допущенную вольность.

И тут же я с ужасом сообразила, что шляпа так и осталась лежать на берегу. А явиться в дамское общество с непокрытыми волосами означает сразу же попасть под подозрение.

Я глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Петтер смотрел на меня непонимающе.

— Как я выгляжу? — задала я извечный женский вопрос.

И получила такой же извечный ответ:

— Нормально.

Впрочем, а чего еще я ожидала?

— Благодарю! — ответила я едко.

От юноши повеяло лимонным недоумением. Кажется, он сообразил, что допустил какой-то промах, но не понимал, какой именно…

Пикники в Ингойе — весьма специфическое развлечение. Их проводят в любое время года (впрочем, зима и лето здесь мало чем отличаются). Благо, найти подходящее место несложно — здесь множество гейзеров, вокруг которых в любой сезон достаточно уютно. Если, разумеется, вы можете чувствовать себя уютно, созерцая скудную землю, покрытую лишь мхом и лишайниками. К тому же в горячих источниках вполне можно было купаться.

Неподалеку от мыса Невбьёрн (что в переводе означает «медвежий нос») располагалось одно из самых популярных мест для подобного времяпрепровождения. Здесь были оборудованы две купальни и кабинки для переодевания.

— Здравствуйте! — приветливо произнесла я, приблизившись к группке дам, сидящих на ярких одеялах прямо на земле. — Отличная погода, не правда ли?

По местным меркам, день действительно выдался замечательный. Дождя не было, даже солнце иногда выглядывало из-за туч. Возле купальни было тепло, жаль только, от воды тянуло йодисто-серным духом.

— О, Мирра! Рада тебя видеть! — Гуда улыбнулась и дружески меня обняла. Я вдохнула исходящий от нее лавандовый аромат и улыбнулась в ответ. — Присаживайся! Здесь есть место!

— Благодарю, — я опустилась на покрывало и с некоторым удивлением взглянула на моих соседок, внимание которых было всецело приковано к чему-то в отдалении.

На меня, вопреки моим страхам, почти не обратили внимания. Дамы хихикали и перешептывались, как девчонки.

Я проследила за их взглядами… И едва не выронила бокал с вином.

С противоположной стороны купальни, чтобы не беспокоить дам, устроились курящие мужчины. Среди них прогуливался… Исмир, к тому же в одних штанах! Обнаженный торс, распущенные белые волосы, браслет на мускулистом предплечье и туманно-голубоватая подвеска на шее…

Вот дракон белозубо улыбнулся, сказал что-то (судя по реакции окружающих, веселую шутку), гибко обернулся… Почти невозможно было поверить, что это — тот самый Исмир, который бросал мне «ненавижу!», а потом изображал ледяную глыбу.

«Айсберг, — всплыло в голове. — Снаружи видна лишь верхушка, а остальное спрятано в темной воде».

Словно не замечая интереса к своей персоне, Исмир прогуливался по берегу, заразительно смеялся, запрокидывая светловолосую голову…

И дамы зачаровано любовались (каюсь, даже я засмотрелась!) игрой его мускулов, грацией фигуры…

А я не могла отделаться от мысли, что это неспроста. Исмир как будто заворожил всех вокруг, и никто не возмущался нарушением приличий, не удивлялся, что делает дракон в человеческом обществе…

Он притягивал все взгляды, словно сверкающий под солнцем голубой лед.

И тут я поняла. Действительно, заворожил!

Вот к Исмиру подошел господин Льётольв, дружески приобнял за локти (выше он не дотягивался), что-то сказал… Обернувшись к нему, Исмир пожал широкими плечами (дамы издали дружное «ах!»), негромко ответил. Господин Льётольв доверительно шепнул ему что-то, и фигуру дракона на мгновение окутало льдистое сияние.

Мельком взглянув в нашу сторону, Исмир ослепительно улыбнулся, встряхнув светлыми волосами. Блеснула одинокая серьга в левом ухе, кулон на шее полыхнул прозрачно-голубым и сиреневым светом…

Украшения странным образом подчеркивали нечеловеческую природу Исмира. Льдистое сверкание хрусталя, нежная фиолетовая прохлада аметистов, голубовато-серое сияние лунного камня… Сверкающие камни будто усиливали его собственный блеск, притягивая все взоры к гибкой хищной фигуре.

Я почувствовала, как по спине моей пробежал холодок. Теперь сцена у купальни виделась мне совсем иначе. Исмир охотился, а его глупая добыча ни о чем не подозревала! Жертвы драконьего обаяния выбалтывали свои секреты так легко и непринужденно, словно всегда мечтали именно об этом.

Чтобы отвести от него взгляд, пришлось до боли сжать кулаки…

Я отпила вина, взяла с блюда канапе, огляделась. Дамы вокруг меня были всецело поглощены Исмиром, и в их стеклянно блестящих глазах, в нескрываемом вожделении было что-то отталкивающее. Сейчас дракон был для них идолом, которому можно принести любые жертвы.

И запах — томный жасмин, густой и тягучий, как мед, головокружительно сладкий иланг-иланг — желание. Чувственный аромат заглушал даже серно-йодистые испарения гейзера.

Хотелось перебить приторный привкус на языке копченой рыбкой или солоновато-маслянистыми оливками. И, разумеется, отказывать себе я не стала.

Кстати… Прожевав кусочек, я вдруг сообразила, что последние два дня меня не мучили боли в желудке. К чему бы это?

Подумать об этом мне не дали. Разочарованный вздох дам заставил меня покоситься на Исмира. Надо думать, он побоялся превысить допустимую концентрацию обаяния, и набросил рубашку. Люди как будто выдохнули — по-прежнему очарованные, но уже не остеклевшие до полной нечувствительности.

— О, боги, какой мужчина! — томно выдохнула госпожа Асхейд.

— Да, очень привлекательный мальчик, — поддакнула пожилая госпожа Ёрдис.

Я спрятала улыбку. Госпоже Ёрдис было чуть за пятьдесят, так что Исмир наверняка старше ее как минимум в три-четыре раза. Его кажущаяся молодость совсем не отвечала жизненному опыту.

— Вот бы мне такого… — мечтательно прошептала юная госпожа Нанна, лишь два месяца назад вышедшая замуж.

Только появление мужчин заставило дам отвлечься от обсуждения достоинств Исмира. Хм, подозреваю, что теперь сторонников поголовного убийства драконов изрядно поубавилось… Любопытно, он рассчитывал на такой эффект?

Исмир блистал. Он скользил в толпе, щедро рассыпая улыбки и шутки, говорил комплименты леди и охотно беседовал с джентльменами.

А я все никак не могла придумать, как передать ему записку Сольвейг. Сделать это открыто значило бы вызвать пересуды…

Наконец общество насытилось едой и разговорами, и единодушно решило перейти к следующему пункту программы. Купание! В горячей коричнево-зеленой воде долго не выдержишь, зато она отменно расслабляет…

Купальные костюмы были довольно строгие: полосатые шерстяные трико до колен у мужчин и укороченные простые платья у женщин, зато местные приличия позволяли всем купаться в одном бассейне и на виду друг у друга.

В моем родном Мидгарде желающие искупаться заходили в специальные фургончики, запряженные лошадьми. В этих купальных повозках они переодевались, а затем их завозили в море. Спускаться в воду предлагалось по ступенькам в задней части фургона. Условностями позволялось пренебрегать только детям.

Я улыбнулась ностальгически, вспомнив летние месяцы на шумном взморье…

К огромному разочарованию дам Исмир наотрез отказался купаться.

— Я же ледяной дракон! — с улыбкой напомнил он. — Излишнее тепло мне не по вкусу.

Скрытый намек уколол шипом.

Кое-кто из присутствующих смутился, и от зоркого взгляда Исмира это не укрылось. Он улыбнулся — торжествующе и хищно — и отпил немного вина. В это время соседка Исмира неловко повернулась (любопытно, случайно или намеренно?) и толкнула его под локоть. Даже нечеловеческая реакция дракона не спасла — красное вино плеснуло на белую ткань рубашки.

— Ох, простите, я такая неловкая! — госпожа Нанна очаровательно покраснела и стрельнула глазками.

— Ничего, — ответная усмешка Исмира, кажется, заставила некоторых дам схватиться за сердце.

Вот только пахло от дракона сегодня не нежнейшим благородным сандалом, а колкой холодной мятой, кислым любопытством и плесневелым презрением. Он провоцировал людей — и презирал их за готовность поддаться на провокацию.

И я поняла, что с меня хватит. Поднялась, извинилась и отправилась переодеваться.

Однако искупаться мне не довелось. Едва я сняла шубу и начала с помощью служанки расстегивать платье, как снаружи донеслись крики.

— Что с ней? Что случилось? — басил джентльмен.

— Врача, скорее! — требовала какая-то экзальтированная дама. — Врача!

Доктора на пикнике не было, пришлось вмешаться мне.

Я торопливо пробежала пальцами по мелким пуговкам, набросила шубу и выскочила наружу.

Открывшаяся сцена заставила меня ускорить шаги. На руках у дракона возлежала обморочная дама, вокруг суетились люди…

Я едва не споткнулась, заметив, что «потерявшая сознание» госпожа Ёрдис втихомолку… щупала Исмира за мягкое место!

В полном соответствии со своим именем («Богиня с мечом») эта пожилая валькирия, не колеблясь, пошла на приступ.

Исмир терпел и страдальчески улыбался. Скандал разрушил бы все, чего он добился.

Хм, полагаю, госпожа Ёрдис сполна отомстила дракону за сегодняшний театр одного актера…

«Привести в чувство» бедняжку удалось с трудом. Она незаметно, но активно сопротивлялась всяким попыткам и сдалась, только когда Исмир, у которого кончилось терпение, довольно бесцеремонно сгрузил ее на покрывало.

— Простите, дамы и господа, мне пора! — сообщил он, вызвав общий разочарованный вздох. На все протесты Исмир только улыбался и разводил руками.

Надо думать, нервы дракона нуждались в некотором успокоении.

Попрощавшись со всем, напоследок Исмир подошел ко мне. Это был единственный знак внимания, которым он одарил меня сегодня, и я, признаюсь, не удержалась от иронии.

— Хотите, я пришлю вам валерьянки? — предложила я тихо, дождавшись, когда любопытные отвлекутся на уже переодевшихся дам. — Думаю, она вам пригодится. К сожалению, с собой у меня нет, но я могу заказать у аптекаря…

— Издеваетесь? — Исмир приподнял брови. — А мне казалось, вы весьма пристально за мной наблюдали.

Я усмехнулась. Надо признать, теперь у меня имелась отличная возможность выполнить просьбу Сольвейг.

— Разумеется, — согласилась я, пожав плечами. — Должна признать, представление вышло отменным, но я наблюдала за вами не потому.

— А почему же? — на лице Исмира было написано вежливое удивление, а в запахе — сладковато-пряном базилике — читалось недоверие.

Спиной чувствуя любопытные взгляды, я протянула ему руку и, не отвечая, произнесла громче:

— Рада была с вами пообщаться, господин Исмир!

Он взял мою руку, коснулся кожи (перчатки я сняла, хлопоча над госпожой Ёрдис) поцелуем.

А в ладонь его незаметно скользнул листок бумаги.

Дракон хищно ухмыльнулся и сообщил чуть слышно:

— Сегодня я к вам загляну. Ждите!

Я запоздало сообразила, что он принял происходящее за просьбу о свидании.

Исмир стремительно отошел, не давая что-то объяснить. Удалившись на достаточное расстояние, он сделал странный жест, его фигура окуталась дымкой… и вот уже в небе летел голубовато-белый дракон…

Купались не все, некоторые прогуливались по деревянным мосткам, подоткнув юбки.

Конечно, простить мне явного «благоволения» своего кумира дамы не могли. И безошибочно выбрали способ меня уязвить.

— А знаете, полковник Ингольв совсем потерял голову от своей медсестры! — доверительно сообщила одна дама другой. Сказано это было так, чтобы я непременно услышала.

— Да вы что? — «удивилась» вторая.

— Правда-правда! — первая всплеснула руками. — Он без памяти влюблен и даже не скрывает этого! Представляете, ювелир рассказал мне — под большим секретом, конечно! — что полковник купил роскошные бриллианты!

— И явно не для жены! — хихикнула третья подруга.

— Бедная госпожа Мирра! — покачала головой вторая.

— Она сама виновата! — не согласилась первая. — Мужа нужно держать у своей юбки, а не пропадать целыми днями невесть где!

Я через силу усмехнулась и огляделась в поисках Гуды.

Если муж погуливает, его ругают — чуть-чуть, но виноватой все равно считают жену… А вот измена жены — явный вызов обществу. Неверную супругу осудят все.

Прощаясь, Гуда явно испытывала неловкость. Надо думать, обо мне придумали очередные гадости. И отсутствие шляпы тоже наверняка заметили.

Боюсь, в ближайшее время мне не захочется снова выходить в свет…

Я смогла глубоко вдохнуть, только оказавшись в автомобиле.

— Домой, — велела я, откидываясь на мягкую спинку, прикрыла глаза… и едва не выругалась вслух. От Петтера несло ядреной горчицей — жгучей ревностью — и желчью.

— Как прикажете, — откликнулся он, заводя мотор. В запахе промелькнула обиженная нотка аниса.

«За что мне такое наказание?!» — тоскливо подумала я, чувствуя бесконечную усталость. События последних дней совсем меня вымотали, а две бессонные ночи кряду добили окончательно.

— Петтер, прекратите! — попросила я, не открывая глаз. — Между мной и господином Исмиром дело не зашло дальше нескольких поцелуев.

И тут же поняла, что последнее брякнула зря. От юноши резко потянуло горячей смолой и раскаленным металлом. Жгучая боль.

— Петтер, — я вздохнула и нехотя распахнула глаза. Петтер на меня не смотрел, якобы полностью поглощенный дорогой. Темные глаза прищурены, челюсти сжаты… — Ну что за глупости? К мужу вы меня не ревнуете, а из-за крохи внимания Исмира встаете на дыбы!

— Господина полковника вы не любите! — возразил Петтер резко. Надо думать, все это время он наблюдал за мной из автомобиля.

Я принялась на ощупь поправлять прическу.

— Успокойтесь, я и господина Исмира не люблю! — заверила я.

Это чувство слишком дорого мне обошлось, чтобы рискнуть еще раз.

Юноша отвернулся, а к запаху его добавилась полынная горечь.

«И меня вы не любите тоже!» — хотел сказать он. Но промолчал…

Тихая нежность Петтера — как негромкие аккорды, когда музыкант осторожно и задумчиво перебирает гитарные струны. А потом резкий удар — и звон словно отдается в позвоночнике.

И так жаль, что давно смолкло то, что звучало во мне когда-то…

Я помотала головой, досадуя на себя. От усталости путаются мысли, вот я и думаю о глупостях!

Петтер высадил меня возле «Уртехюс». Держался он отстраненно и подчеркнуто вежливо. Даже сухой и горячий аромат ветивера словно подернулся ледком.

Что же, возможно, это к лучшему? Я давно замужем, и мой сын младше Петтера всего лет на семь-восемь! Ну что там может быть у нас?!

Почему же тогда мне так горько?..

Так и не найдя ответа на этот вопрос, я проводила взглядом рванувший с места автомобиль и медленно пошла в «Уртехюс».

Руки привычно нашарили ключ, зажгли свечу, открыли замок. Я вошла, заперла дверь и прислонилась лбом к прохладному гладкому дереву.

Простите меня, Петтер…

Я заставила себя успокоиться. Заварила мятный чай, съела немного кураги, припрятанной в одном из шкафчиков на черный день, накапала в аромамедальон масла нарда.

А потом занялась приготовлением давно заказанных духов.

Парфюмерию воспринимают по-разному. Для кого-то это банальное желание приятно пахнуть, для кого-то случайная прихоть, а для кого-то настоящее волшебство.

Казалось бы, волшебству положено возникать по мановению руки. Не знаю, как обстоит дело с настоящей магией, а при изготовлении духов требуется малая толика вдохновения и много-много терпения.

Идея аромата может быть передана разными компонентами, например, ванильную ноту дает как собственно ваниль, так и бензоин или лабданум.

При этом разная их концентрация придает духам разные оттенки. И понять, как будет пахнуть готовая композиция, можно только на практике.

Сначала делаются пробы, для которых используют сильно разбавленные масла. В нескольких флакончиках с маслом или спиртом смешиваются задуманные составы. В этом пузырьке — на каплю больше ладана, вот в этом — чуть-чуть меньше грейпфрута, а тут вместо жасмина самбака — более низкий и густой аромат жасмина грандифлорума.

Далее пробам предстоит настояться от месяца до полугода, и лишь можно определить, какой состав «звучит» гармоничнее и больше соответствует задуманному.

В описании, разумеется, все это выглядит скупо и сухо. Рецепты, пропорции, пробы…

В реальности же натуральные духи — это не просто приятный запах.

Парфюмерия — отличный инструмент. Друг, готовый поддержать и поднять настроение. Сообщник, мягким шепотом заманивающий любимого в спальню. Начальник, заставляющий собраться и работать…

Это занятие настолько меня увлекло, что тоска и боль почти сразу отступили. Только где-то внутри словно застряла заноза…

Я увлеклась ароматной алхимией настолько, что не сразу услышала стук в дверь.

Оставив в сторону очередной пузырек, я крикнула:

— Пожалуйста, подождите минутку! — и торопливо сняла рабочий фартук (некоторые эфирные масла оставляют на одежде темные пятна, не говоря уж о жирных следах от масел растительных).

За дверью обнаружился Исмир. От многочисленных безделушек он уже избавился, только покачивалась в ухе серьга и виднелась в разрезе рубашки подвеска, похожая на голубоватую слезинку, заточенную в бисерную оправу.

Я так увлеклась разглядыванием украшений, что очнулась только от многозначительного покашливания.

— Вы не пригласите меня войти? — поинтересовался Исмир, приподнимая брови.

— Ох, простите! — спохватилась я и посторонилась. — Пожалуйста, проходите.

— Благодарю! — он церемонно склонил светловолосую голову, и только остро-сладкий аромат литцеи кубебы выдавал иронию.

И нежнейший, деликатный, кремовый сандал словно коснулся кожи мягким шелком.

Я улыбнулась, чувствуя невыразимое облегчение. Кажется, дракон наконец пришел в себя.

Однако от того безмятежного спокойствия, которым от него веяло в нашу первую встречу, остались лишь жалкие крохи.

— Присаживайтесь, — предложила я. — Хотите чай, кофе? Или… — я помедлила, вспомнив запах крепкого алкоголя от Исмира в нашу последнюю встречу в «Уртехюс». И не удержалась: — Может быть, хельского самогона?

Чудесный напиток годился для чистки двигателей (недавно Петтер выпросил себе немного), а также делал мыло прозрачным, как вода (в чем вполне заменял спирт). Так что подарком благодарных хель я очень дорожила, но ради Исмира готова была расщедриться. Хотя бы ради того, чтобы вживую увидеть употребление им этой гадости. Зрелище обещало стать незабываемым: утонченный Исмир, хлещущий самогон и закусывающий салом с луком…

От представившейся картинки я развеселилась.

Исмир усмехнулся хищно, и по шелку сандала словно заструилась шелковая же вышивка нероли.

— На свидании неучтиво пить такие крепкие напитки. Холодной воды, будьте добры.

На что он намекал? Что кавалер может набраться и приставать, или что приставания эти из-за выпитого могут обернуться пшиком? Или что дама может обидеться, вспомнив известное изречение насчет некрасивых женщин и водки…

Впрочем, меня куда больше интересовало другое.

— Разве у нас свидание? — удивилась я, делая вид, будто сильно занята вытиранием стакана.

— Но ведь вы меня пригласили! — Исмир развалился в кресле, закинув ногу на ногу, и следил за мной с видом кошки, искоса наблюдающей за мышкой.

— Я вас не приглашала, — запротестовала я, ставя перед ним затребованную воду. Хотелось добавить в нее лимона, чтобы немного подкислить медовую улыбку дракона, и удержалась я с некоторым трудом. — Я всего лишь передала вам записку.

— От другой женщины! — воскликнул Исмир, мелодраматично прижав руку к сердцу. Пахло от него мандарином, перцем и сладко-горько-кислым грейпфрутом — насмешливым весельем. — Вы разбили мне сердце!

— Вы шутите, — констатировала я с облегчением. — Думаю, Сольвейг ждет вас с нетерпением. Вам показать дорогу?

Исмир разом посерьезнел, выпрямился и как-то подобрался.

— Видите ли, я не хочу идти в ваш дом, — признался он негромко. — Если Сольвейг действительно знает что-то важное, то мое появление может спугнуть убийцу.

— Вы думаете, что это кто-то из домочадцев или слуг, — поняла я, чувствуя неприятный холодок в груди.

— Вероятнее всего, — Исмир пожал плечами. Сочувствием от него не пахло. — Если кухарка что-то знает об убийстве горничной, очевидно, оно имеет некоторое отношение к дому, где они служили.

— Понятно, — я с трудом сглотнула и отвернулась. — Вы хотите, чтобы я позвала Сольвейг сюда, верно? Вы же за этим пришли?

Исмир подошел так тихо, что я не услышала шагов и вздрогнула, когда его дыхание коснулось моей шеи.

— Не только, — он стоял так близко, что я могла разобрать все нюансы аромата сандала. Исмир тронул меня за плечо, заставляя обернуться.

— Я позову Сольвейг! — пообещала я, стараясь выказать спокойствие, которого на самом деле не испытывала.

Если придется прямо отказать Исмиру, то не затаит ли он обиду? И не скажется ли это на нашей с Валерианом судьбе?

Под внимательным взглядом дракона я торопливо набросила шаль и выскочила из «Уртехюс»…

Дверь в дом открыл Петтер. И, увидев меня, он побледнел и прикусил губу.

— Госпожа Мирра? — неуверенно произнес он, зачем-то оглядываясь через плечо.

И запах стыда — не жгучего, резкого, как чили, заставляющего алеть щеками и прятать глаза, а стыда от неловкости, когда кто-то в твоем присутствии поступает дурно. Ночная фиалка.

Хм, неужели Сольвейг привела господина Льётольва и милуется с ним на кухне? Нет, это не в привычках любвеобильного интенданта, не для того он постоянно снимает несколько «любовных гнездышек».

— Петтер, что там происходит? — поинтересовалась я, делая шаг вперед.

Юноше поневоле пришлось немного отступить.

— Госпожа Мирра, не нужно! — попросил он тихо, и аромат ладана с ветивером — желание защитить — разбудил во мне дурные предчувствия.

Петтер снова оглянулся, потом, на что-то решившись, схватил меня за руку (я только приглушенно пискнула), втянул в холл и толкнул в нишу под лестницей. Не успела я спросить, что происходит, как Петтер предостерегающе приложил палец к губам и отступил в сторону.

Следом послышались шаги, низкий мужской голос, мелодичный женский смех… И я замерла с открытым ртом. Двое спускались сверху, от спален.

— Все в порядке, Петтер? — бросил Ингольв между делом, накидывая на плечи Ингрид соболью шубу.

— Да, господин полковник! — без запинки откликнулся юноша, вытянувшись по струнке.

Надо думать, его оставили на страже, чтобы никто не вломился в самый пикантный момент.

— Молодец, — снисходительно похвалил муж, заботливо поправляя меховой капюшон на любовнице. От них крепко пахло мускусом и амброй. — Жди здесь, я сам отвезу Ингрид!

— Как прикажете, — Петтер склонил темноволосую голову, с бесстрастным лицом наблюдая, как веселая пара направляется к выходу.

— Родная, ты присмотри за Валерианом, — попросил Ингольв, очевидно, продолжая начатый разговор. — Он меня беспокоит.

— Конечно, милый! — ответила Ингрид, не задумываясь, и потерлась щекой о его плечо.

Мягкий смех, звук поцелуя, хлопнувшая дверь, и все стихло.

А я от боли и ярости забыла, как дышать. Можно простить многократные измены, но то, что муж привел любовницу в наш дом, быть может, уложил на мою постель… И поселил вместе с моим сыном! Это было невыносимо.

— Мирра? — негромко позвал Петтер, подходя ко мне.

— Да, — с трудом выдавила я. А я, дурочка, еще казнилась за неверность мужу!

От юноши пахло чуть пряной свежей зеленью и садовой земляникой.

И, шагнув вперед, я порывисто прижалась к его груди, вцепилась руками в шинель, прячась в нежном благоухании от гнева и саднящей боли в груди. Твердое решение держаться подальше от Петтера забылось, перестало казаться важным.

— Мирра, — Петтер осторожно погладил меня по голове и вдруг, притиснув к себе, принялся лихорадочно целовать мое лицо. — Простите меня!

— За что?! — удивилась я, прикрывая глаза.

— Господин полковник обижает вас, — глухо проговорил Петтер, уткнувшись лбом в мой лоб. — А я ничего, ничего не могу сделать!

— Не выдумывайте, — попросила я. Нежно провела рукой по его колючей щеке, утонула в темных глазах.

Надо думать, Петтеру невыносимо было смотреть на это все. Не иметь возможности защитить любимую — и одновременно понимать, что только из-за дурного обращения мужа я ему изменила. Изменила с ним, Петтером.

Повинуясь порыву, я поднялась на цыпочки, коснулась губами губ юноши.

Он жадно ответил на поцелуй. Цветочно-травянистый аромат нарцисса, влекущая сладость иланг-иланга — и кружилась голова, и не осталось сил разомкнуть объятия…

Звуки доносились до меня словно сквозь вату. Стук двери, звон, чей-то приглушенный вскрик.

Петтер отстранился, тяжело дыша, а я посмотрела через его плечо… и встретилась взглядом с Сольвейг. У ног ее лежал поднос со столовым серебром (видимо, свеже вычищенным).

Разумеется, она все видела. Я обреченно выругалась про себя (надо же быть такой дурочкой, чтобы целоваться под лестницей!) и поняла, что нужно немедленно что-то предпринять.

— Сольвейг, одевайтесь и пойдем! — велела я, не давая ей опомниться.

— К-куда? — выдавила ошеломленная кухарка.

— В «Уртехюс»! — ответила я, высвобождаясь из рук Петтера. И, понизив голос, пояснила: — Там господин Исмир.

— А-а-а, — протянула Сольвейг, явно ничего не понимая.

Пахло от нее туалетным уксусом, состоящим из уксусной кислоты, цитрусового одеколона и эфирного масла гвоздики. Изумление, неверие, растерянность в равных долях.

— Петтер, будьте добры, принесите Сольвейг пальто, — попросила я.

Юноша кивнул и отправился выполнять поручение. Судя по жгучему аромату чистотела, он ругал себя последними словами.

Сольвейг была настолько ошеломлена, что молча оделась и последовала за мной, как овца на веревочке. Петтер остался дома, и на глазах у Сольвейг я не рискнула сказать ему хоть слово.

Я вела Сольвейг в «Уртехюс», лихорадочно прикидывая, не попробовать ли ее запугать или подкупить. К йотуну, будь что будет. Я бесконечно устала от притворства.

— Проходите, — пригласила я, открывая дверь перед Сольвейг.

Она кивнула и, шагнув вперед, остановилась рядом, не глядя на меня и нерешительно кусая бледные губы.

— Я никому не скажу! — пообещала Сольвейг вдруг. — Ну, об этом.

— Спасибо, — только и ответила я.

Оказывается, и ей не чужда человечность…

Переступив через порог, Сольвейг будто споткнулась. Неловко сделала книксен, замерла, комкая фартук.

— Господин Исмир? — проговорила она нерешительно.

И запах — почтительно-благоговейный аромат ладана — словно окружал ее фиолетовым покрывалом.

Я заперла дверь, собираясь отправиться в свою лабораторию, чтобы не мешать беседе… И едва не присвистнула самым вульгарным образом.

За время моего отсутствия Исмир разительно изменился.

Исчезли расстегнутая рубашка, встрепанный хвост, иронично-колкий аромат литцеи кубебы, небрежные манеры. Перед нами стоял ледяной дракон, величественный и чуждый в каждой своей черте. Заострилось лицо, на скулах проступили льдистые чешуйки, глаза сверкали бесшабашной яростью, а плавная грация движений отчего-то заставляла меня опасливо ежиться.

В исходящем от Исмира мягком туманно-мускусном облаке сандала ощущались скользкий бергамот и льдистая мята.

— Госпожа Мирра, будьте добры, угостите нашу гостью чем-нибудь расслабляющим! — попросил дракон, жестом приглашая Сольвейг присаживаться. Сам он остался стоять у горящего камина.

Отбросив абсурдную мысль, что пламя может растопить льдину, в которую превратился Исмир, я кивнула и распахнула шкафчик.

Хм, думается, Сольвейг придется по вкусу вишневая наливка. Нет, пожалуй, лучше крепкая травяная настойка с апельсином, слегка присыпанная корицей. Бедной домоправительнице (надо же, я с удивлением обнаружила, что мне действительно немного ее жаль!) стоит поддержать силы.

Сама я решила составить ей компанию. От ледяного великолепия Исмира пробирала дрожь, и мне не мешало согреться.

Сольвейг примостилась на краешке кресла, сложив руки на коленях. Кажется, она уже оправилась от первоначального ошеломления, но угощение приняла с благодарностью. Она залихватски хлебнула настойки и заметно расслабилась, о чем свидетельствовал пряный аромат кардамона.

На губах Исмира обозначилась тень улыбки, и я запоздало сообразила, что даже не предложила ему присоединиться к компании.

— Я вас внимательно слушаю, — напомнил он повеселевшей Сольвейг.

— А, да! — домоправительница встрепенулась, вспомнив наконец цель своего прихода, и даже привычная кислая нота проскользнула в ее запахе. И слава богам, а то я уже почти поверила, что совершенно не знала Сольвейг. — Не знаю, надо оно вам или нет. Но я видела Уннер с мужчиной! — И добавила многозначительно: — С другим мужчиной, не с Петтером! Ох…

Последнее восклицание вырвалось у нее мимо воли, выдавая растерянность и неловкость. Это похоже на мирт — прозрачно-серебристый, горьковато-травяной — но с резкой нотой гвоздики.

Я едва не подавилась настойкой. Надо думать, Сольвейг вспомнила увиденное сегодня и сообразила, что и Петтер не был верен своей невесте.

— Как интересно, — поощрительно кивнул Исмир. Глаза его сверкали ледяным искристым огнем. Хм, надеюсь, он не заметил странную реакцию Сольвейг. — Расскажите поподробнее, прошу вас!

Определенно, сегодня Исмир являл собой образец вежливости!

— Я… — Сольвейг опустила глаза и зачастила: — В тот день, ну, когда ее убили, я ходила к ней домой. Я знаю, где живут ее родители, вот и решила. Она уже несколько дней прогуливала, вроде как из-за семейных дел, а всю работу на меня свалила! А я не могу и убирать, и стряпать, и на стол подавать, и посуду мыть! Сколько можно? Вот я вчера и пошла. Поговорить хотела.

Она бросила на меня взгляд, очевидно, ожидая, что я стану защищать Уннер. Но я молчала, стиснув ножку рюмки.

— Продолжайте, — попросил Исмир, чуть подавшись вперед. В его напряженной позе читался азарт, нетерпение хищника, учуявшего добычу.

— Ну я только за угол завернула, глядь, а там Уннер прям на пороге дома с мужчиной разговаривает! С джентльменом! А потом она к нему в авто села и фьють!

— Как интересно, — пробормотал Исмир, потирая пальцем подбородок. — Вы его узнали?

— Нет, — с сожалением вздохнула Сольвейг. — Ну мне ничего не оставалось, как уйти, несолёно хлебавши. Не бежать же следом!

— А почему вы сразу об этом не рассказали? — вмешалась я. — Вас ведь наверняка допрашивала полиция!

— Грубиян-констебль! — негодующе фыркнула она. И я поневоле улыбнулась, столь знакомым было это уксуснокислое негодование. — И слова мне вставить не дал! Задал-то всего два вопроса: видела ли я, как девчонка на крыльце оказалась и знаю ли, где она тот яд взяла!

— Почему же вы не обратились к инспектору Бернгарду? — для проформы поинтересовался Исмир. Судя по отсутствующему виду дракона, ответ его интересовал мало.

Впрочем, догадаться было несложно.

Сольвейг не обманула наших ожиданий.

— А Берни еще хуже! Нахал! — припечатала она, гордо выпрямившись.

Я спрятала улыбку. Судя по кислому аромату щавеля и свежего лука, инспектор вел себя слишком вольно, а милейшая Сольвейг не собиралась изменять обожаемому интенданту.

Любопытно, не попытается ли она потом, когда немного успокоится, меня шантажировать? Впрочем, вряд ли. Свободных денег у меня нет, никакой власти в доме тоже, так какой смысл?

К тому же пора привыкать к мысли, что жить в Ингойе мне осталось совсем недолго…

— Госпожа Мирра! — повысил голос Исмир, заставив меня вздрогнуть.

— Да, господин Исмир, — откликнулась я, поднимая голову. Видимо, он обращался ко мне не первый раз, но, увлекшись размышлениями, я пропустила его слова мимо ушей. — Слушаю вас!

— Будьте добры, дайте мне таз с водой! — терпеливо повторил Исмир.

Вокруг него будто сверкал ярко-голубой эвкалипт — напряженное внимание и интерес.

— Конечно, — согласилась я, не слишком, впрочем, понимая, зачем дракону понадобился столь прозаичные вещи. — Вот, этот подойдет?

Медный тазик, обычно используемый для водной бани, дракона вполне устроил.

Засучив рукава, Исмир склонился над ним. Повел рукой, усмехнулся своему отражению — и вода стремительно, с громким треском, покрылась коркой льда.

— Возьмите! — велел он, протягивая таз Сольвейг. Та нерешительно приняла, вскрикнула, едва не уронив. Надо думать, металл был обжигающе холодным.

Исмир вздохнул и перехватил емкость, приказав резко:

— Кладите ладони на мои руки. И представляйте Уннер с тем мужчиной. — Видя, что Сольвейг опасливо отшатнулась, дракон рявкнул: — Ну же, быстро!

Тут уж пригнуться захотелось мне. Я подумала — и глотнула горькой травяной настойки. В голове сразу приятно зашумело.

Сольвейг, втянув голову в плечи, покорно выполнила его указания.

Они вместе склонились над тазом. Подходить к ним я не рискнула, вместо того принялась выставлять на столик заказы, которые должны были забрать сегодня. Бодрящее масло для ванн с ароматом лайма и базилика; мятно-анисовые капли для горла; подарочный набор небольших мылец причудливых форм…

— Ильин! — голос Исмира звенел злым торжеством.

Дракон поднял взгляд, и я поразилась, сколько ярости сверкало в нем.

— Доктор Ильин? — уточнила я недоверчиво. В голове не укладывалось, что доктор Ильин мог ухаживать за Уннер. Он даже ни разу не бывал в нашем доме! Где они вообще могли познакомиться?

Исмир кивнул, отставил в сторону таз, и Сольвейг без сил упала в кресло, словно марионетка с обрезанными нитями.

Дракон зло прищурился — и вдруг хлопнуло, открываясь, окно. Ветер засвистел в комнате, горстями разбрасывая снег. Вокруг Исмира закружилась настоящая вьюга, пол стремительно покрывался наледью. Сольвейг вжалась в кресло, с ужасом наблюдая за бушующей стихией.

— Господин Исмир! — резко произнесла я, прикидывая, не плеснуть ли в него чем-нибудь. — Прекратите!

Лицо мое кололи злые льдинки, а платье совершенно не спасало от холода. Еще немного, и нам с Сольвейг обеспечена простуда. Приближаться к дракону я опасалась — казалось, стоит только вступить в свистящий снежный водоворот, и мгновенно превратишься в ледяную статую…

К счастью, окрик подействовал: Исмир мотнул головой, с силой растер лицо руками — и снег со льдом покорно превратились в безобидные лужи.

Дрожа, я быстро закрыла окно и огляделась, оценивая ущерб. К счастью, дверь в лабораторию была закрыта, так что мои драгоценные масла и травы не пострадали. Зато приемная — кресла, занавеси, пол — пропиталась влагой, как губка.

— С вас компенсация ущерба! — досадливо произнесла я, созерцая жалкое зрелище.

— Договорились, госпожа Мирра! — хмыкнул уже совершенно спокойный Исмир.

А я запоздало сообразила, что ни времени, ни надобности в ремонте «Уртехюс» у меня уже не будет.

И, чтобы отвлечься от грустных мыслей, я принялась варить кофе. Напиток выдался на славу — с корицей, имбирем и коньяком. Всего несколько глотков, и по телу заструилось благословенное тепло.

Исмир тигром кружил по комнате, судя по нахмуренным бровям, рассуждая о чем-то весьма неприятном.

Сольвейг приняла свою чашку опасливо. Понюхав, поморщилась, однако выпила — залпом, как горькое лекарство. Зато сразу приободрилась.

— Я пойду? — опасливо спросила она, отставляя в сторону чашку.

— Разумеется, — ответила я, не дожидаясь Исмира. — Впрочем, подождите минутку.

Идея пришла мне в голову неожиданно, но показалась вполне здравой.

Заглянув в лабораторию, я быстро нашла нужный пузырек и, вернувшись, протянула его Сольвейг.

— Возьмите. Принимайте по четверти чайной ложки каждое утро за полчаса до еды.

— Зачем это? — домоправительница не торопилась принимать подарок.

Я усмехнулась: неужели она полагает, что я стану травить нежелательных свидетелей? Признаю, мысль соблазнительная, но это не в моих правилах.

— Это, — я покосилась на дракона и объяснила обтекаемо: — от женских неожиданностей.

До Сольвейг дошло не сразу.

— О, — ее желтоватые щеки залил жаркий румянец. Сольвейг опустила глаза и быстро схватила с моей ладони заветную бутылочку.

Надо думать, возможность зачать от господина Льётольва Сольвейг не прельщала.

— Спасибо, госпожа Мирра! — сдавленно поблагодарила она. — Вы… В общем, простите, что я так к вам…

Она махнула рукой, не находя слов и, придерживая наброшенное на плечи пальто, почти бегом рванула к выходу.

А я, развеселившись, смотрела ей вслед. Надо же, что любовь с людьми делает!..

Исмир стоял, облокотившись на каминную полку, и выстукивал пальцами какой-то ритм.

— Ничего не складывается! — он досадливо хлопнул ладонью по камню и начал расхаживать по комнате.

Я подумала и принялась варить еще кофе. Себе — с корицей, кардамоном, имбирем и гвоздикой. Исмиру же, памятуя о его небанальной реакции на некоторые специи, — с мятой и со льдом.

Заодно я налила в аромалампу масла лайма и базилика, чтобы освежить мысли.

— Господин Исмир! — окликнула я, когда все было готово. — Присядьте и выпейте это!

Дракон посмотрел на меня с удивлением, но опустился в кресло напротив. Опасливо понюхал напиток (я фыркнула в свою чашку, едва не расплескав кофе), осторожно попробовал и наконец чуть улыбнулся.

— Недурно! — похвалил он и с явным удовольствием отпил большой глоток.

— Благодарю! — я чуть наклонила голову и предложила: — Давайте подумаем вместе!

— Вместе? — переспросил он с какой-то странной интонацией. Вокруг него словно кружилась метель из невесомых лепестков белых роз. Цветочный букет в снегу. — Что ж, давайте попробуем. Итак, ваши соображения?

— Хм, — я всерьез задумалась, потом принялась говорить, загибая пальцы. — Во-первых, я не могу даже представить, как Уннер и доктор Ильин могли познакомиться. В наш дом он точно не приходил — и, кстати, Сольвейг его не узнала, а Уннер не так уж часто выходила на улицу. Во-вторых, если даже между ними завязались какие-то отношения, сложно вообразить, чтобы они хм… встречались у родителей Уннер. Они довольно суровые люди и вряд ли потерпели бы в своем доме такое. А в-третьих… — Я поколебалась, но призналась: — Знаете, я не могу поверить, что Уннер изменяла Петтеру. Можно лгать на словах, но лгать запахом нельзя. Скрыть — возможно, но не солгать. И я могу поклясться, что Уннер была без памяти влюблена в Петтера.

— Верно, — кивнул Исмир, кажется, с искренним интересом выслушав мои выкладки. — Мы выяснили, что неделю назад она расцарапала лицо девушке из соседнего дома, которая с ним кокетничала.

«А Петтер, оказывается, сердцеед!» — подумала я с неожиданным весельем.

— Послушайте, может быть, когда она решила… Возможно, она просила доктора раздобыть яд? — осенило меня вдруг. — А потом уже заглянула в «Уртехюс». Правда, все равно неясно, где они могли познакомиться.

Исмир резко помрачнел. От него потянуло рыбьим жиром — неприятной правдой, и стало ясно, что слова его мне не понравятся.

— Она не покончила с собой! — сказал он резко. — Судя по имеющимся на теле следам, яд в нее влили насильно. А потом уже мертвую подбросили к дому.

Я сжала кулаки, до боли вонзая ногти в ладони. Бедная Уннер! Такая страшная смерть!

— Не понимаю, за что ее убили, — я с силой растерла виски, пытаясь унять слишком буйное воображение. — И какое отношение все это имеет к смерти мэра?!

— Это как раз проще всего, — пожал плечами Исмир и, допив кофе, объяснил спокойно: — Полагаю, аптекарь не лжет, и Уннер действительно купила у него валериану, якобы для вас.

— Рада, что вы наконец мне поверили! — не удержалась от иронии я, отметив это «якобы», потом с сомнением покачала головой: — Зачем Уннер это делать? Какая-то нелепость!

Дракон хмыкнул и поднял брови.

— Неужели даже не догадываетесь? — он смотрел на меня с насмешливым удивлением. — Несложно заметить, что мальчишка влюблен в вас без памяти. А Уннер, как мы убедились, была особой ревнивой…

Сдержать предательский румянец оказалось непросто. И, как я ни старалась, не могла найти иного объяснения или хотя бы противоречий в предложенной Исмиром версии.

— В последние дни она вела себя необычно, — вспомнила я вдруг. — Была совсем на себя не похожа.

Исмир подался вперед.

— Это было до или после убийства мэра?

— После, — уверенно ответила я. — Накануне Уннер была веселой, что-то щебетала о своих планах на совместную жизнь с Петтером…

Я замолчала, сообразив, что на пути этих планов оказалась я сама.

— А потом мальчишка отказался на ней жениться, — задумчиво проговорил Исмир. Глаза его, похожие на кусочки северного голубоватого льда, сверкали азартом. — Полагаю, она догадалась или, возможно, ей подсказали, кто в этом виноват. И когда Уннер представилась возможность отомстить, она легко ею воспользовалась.

Я зябко передернула плечами. Действительно, с помощью Уннер совсем несложно было подбросить полиции любые доказательства моей вины.

— Позже она поняла, что натворила, — предположила я, заново оценивая все странности ее поведения в последние дни. — Думаю, ей стало стыдно. — Исмир усмехнулся, кажется, не слишком веря в человеческую совесть, но я упрямо продолжила: — Некоторое время она пряталась в доме родителей под предлогом болезни матери, а потом…

— Вы хотите сказать, что она раскаялась и решила идти в полицию? — скептицизм Исмира ощущался сладко-горько-кислым аккордом грейпфрута и свеже-едкой цитронеллой.

— А почему нет? — я пожала плечами. — Насколько я знаю Уннер, она вполне могла сгоряча наделать глупостей, а потом искренне о них жалеть. Если она проговорилась убийце о своих намерениях…

Я не закончила фразу, но Исмир догадался и так.

Вскочив, он снова принялся мерить комнату шагами. Кажется, он настолько увлекся, что даже не замечал лужи на полу. Впрочем, ледяному дракону простуда не грозит.

Исмир резко остановился передо мной.

— Ответьте мне на два вопроса. Первый — кто мог знать о том, что масло полыни ядовито, и второй — кто мог получить ключ от «Уртехюс».

Я честно задумалась.

— Думаю, знать мог любой врач или аптекарь. Недавно вышли несколько статей о вреде абсента, в состав которого входит полынь, они могли заинтересовать специалиста. А насчет ключа даже не знаю. Специально я никому не говорила, кроме Уннер, а подсмотреть мог кто угодно.

— Но Сольвейг совершенно точно видела Уннер в то утро именно с врачом! — подсказал Исмир. — По меньшей мере, это ставит его под подозрение.

— Подождите! — попросила я, пытаясь собраться с мыслями. Вскочила (кажется, Исмир прав — так легче думается), прошлась по комнате. — Но ведь все остальное — сережка, идея насчет валерианы, да сама мысль использовать ревность Уннер — это больше похоже на женщину! Не верю, чтобы болван Ильин мог такое придумать! А уж тем более, осуществить.

— Женщина вряд ли стала бы расчленять тело. — Возразил Исмир. — Это больше напоминает…

Он осекся.

— Совместное творчество, — закончила я тихо. Дракон посмотрел мне прямо в глаза и медленно кивнул. — И если доктор Ильин в этом замешан, то женщина — это Ингрид. Только ума не приложу, зачем им понадобилось убивать мэра.

Исмир почему-то нахмурился и отвернулся.

— Думаю, самое время допросить доктора, — заметил он ледяным тоном. И резкий запах чистотела. Досада.

— Вы уверены, что он во всем сознается? — скептически спросила я.

Дракон стремительно обернулся, сверкнул хищной улыбкой.

— Сознается! — со спокойной уверенностью заверил он. — Я сумею спросить так, что он ответит!

Исмир кивнул и стремительно вышел, оставив меня гадать, не намерен ли он пытать доктора. Впрочем, вспомнив, какой мучительной была смерть Уннер, я поняла, что жалости к убийцам не испытываю…

Дракона не было долго. За окном успело стемнеть, и завывания ветра заставляли меня ежиться и тревожно вздрагивать.

Я не находила себе места от тревоги. Наступил и минул час ужина. Звать меня к столу никто не пришел, а у меня пропал аппетит от одной мысли, что придется сидеть за одним столом с Ингольвом. Стоило вспомнить, как он ласково просил Ингрид присмотреть за Валерианом, как во рту становилось горько.

От идеи сделать хоть что-нибудь полезное пришлось отказаться, когда я нечаянно смахнула со стола баночку нима. Своеобразные миазмы этого масла, напоминающие одновременно чеснок и подгнивший лук, заставили меня ретироваться из лаборатории, плотно прикрыв за собой дверь.

В приемной по-прежнему было влажно, зато ничем посторонним не пахло.

В конце концов я выпила изрядную дозу экстракта пустырника (от запаха валерианы меня передергивало), принесла стул, уселась и закрыла глаза.

— Мирра? — позвал меня чей-то голос, заставив вздрогнуть и открыть глаза.

Надо мной склонился Исмир. И нежный аромат будоражил мой нюх. Сандал поверх пачули — как шелковый шарф на вспаханной земле.

— Да, господин Исмир, — откликнулась я. — Позвольте мне встать.

В прищуренных глазах дракона будто вспыхнуло ледяное пламя.

— Как хотите, — он отступил в сторону.

Я поежилась. В «Уртехюс» совсем похолодало, к тому же пахло сыростью и мокрой тканью.

— Что вы выяснили? — поинтересовалась я, потирая ладони, чтобы согреться.

— Много интересного, — усмехнулся Исмир, грациозно опускаясь в кресло.

— Лед и пламя! — выругался он, вскакивая, с недоумением оглядывая свои изрядно промокшие сзади брюки. Прохладный, но вместе с тем едкий аромат чайного дерева наглядно демонстрировал его недовольство. Впрочем, об этом и так нетрудно догадаться.

— Вы же сами намочили кресло, — напомнила я, с трудом сдерживая смех (признаю, нервный).

Беспорядок в «Уртехюс» сполна компенсировался незабываемым видом дракона в этот момент.

— Мирра! — рыкнул Исмир раздраженно.

Надо признать, мое имя идеально приспособлено для рычания.

— Да? — подняла брови я, потом предложила миролюбиво: — Давайте я сварю еще кофе, а вы пока успокоитесь и расскажете все по порядку.

Исмир только пожал плечами. Пришлось принести ему второй стул. Выпить кофе можно было и в лаборатории, но там было не прибрано и к тому же по-прежнему воняло нимом.

Поставив перед гостем кофе, смешанный со сливками и льдом, я устроилась напротив. Мой напиток, в отличие от холодного кофе Исмира, был обжигающе горячим.

Я сделала глоток и заметила, как ноздри Исмира затрепетали, жадно принюхиваясь к пахнущему корицей и медом пару над моей чашкой.

Дракон усмехнулся, поднял на меня глаза. От него потянуло ароматом яблоневого цвета — благоуханными лепестками и набухшими почками.

Пришлось напомнить ему о делах.

— Что вам рассказал доктор Ильин? — поинтересовалась я, наслаждаясь греющим пальцы теплом.

Лицо Исмира разом сделалось ледяным. Казалось, на коже проступил самый настоящий иней, и вокруг распространился запах мяты — хрустящий, как свежий снег под каблуком.

Надо думать, доктор не спешил откровенничать…

— Все, — проронил дракон.

И замолчал, допивая свой кофе.

Я тоже не торопилась нарушить звенящую тишину. Искоса поглядывала на дракона и думала о том, как много в жизни решает случай. Если бы племянник Исмира остался жив или хотя бы умер на день позже, то не было бы ни безобразной сцены на берегу, ни драки, ни тягостного объяснения… Не было бы и того отчаяния, которое толкнуло меня в объятия Петтера.

Случайность или закономерность — знают только норны. Я уже ни о чем не жалела.

— О чем задумались, Мирра? — поинтересовался дракон, забирая у меня как-то незаметно опустевшую чашку. Прикосновение его пальцев было приятно, но уже не заставляло меня краснеть и прятать глаза.

— О выборе, — ответила я честно. — Вы верите в судьбу?

Исмир поднял брови, кажется, сбитый с толку такой неожиданной переменой темы.

— Нет, — покачал головой он. В ухе ярко блеснула серьга. — Все зависит от нас. Следует зубами и когтями цепляться за свой шанс. Не сумеешь — изволь не винить богов.

— Понятно. — Я улыбнулась печально и встала. — Хотите выпить еще чего-нибудь? Или наконец расскажете?

— Любопытно? — судя по голосу, Исмир забавлялся.

— Разумеется! — с достоинством согласилась я. И призналась: — Ничего не могу с собой поделать.

Он ко мне подошел подчеркнуто медленно, каждым шагом и жестом будто предлагая: «Ну же, беги!»

Надо думать, Исмир пришел в «Уртехюс» отнюдь не делиться сведениями.

Я с трудом заставила себя остаться на месте. Даже не дрогнула, когда Исмир положил руки мне на плечи.

— Вы любопытны, как кошка, — хмыкнул он. Густой мед жасмина не оставлял сомнений, что сейчас произойдет.

— Не нужно! — попросила я тихо, не пытаясь увернуться. Дракона попытка бегства только раздраконит. Я усмехнулась — забавная игра слов! — и в этот момент он меня поцеловал.

Поцелуй словно пах насыщенно, сладко, ванильно — как пахнет разгоряченное чистое тело. И одновременно горчил на губах, как иногда горчит мёд.

Чувственность, смешанная с презрением. И не разобрать, меня ли презирал Исмир или себя — за то, что ничего не мог с собой поделать…

Я его не отталкивала, однако и отвечать не стала.

Дверь распахнулась рывком и с размаху ударилась о стену, едва не слетев с петель.

Я ничего сообразить не успела, зато Исмир отреагировал мгновенно: оттолкнул меня в сторону и стремительно повернулся.

Упала я прямиком в многострадальное кресло, но в тот момент меня меньше всего волновало намокшее платье.

На Исмира с воплем ринулся Ингольв — озверевший, с перекошенным лицом и с кинжалом наперевес. Запах раскаленной меди и горячих углей — ярость — словно висел в воздухе едкой гарью.

Бледный Петтер замер в дверном проеме.

Боги, милосердные мои боги, что происходит?! Как Ингольв с Петтером здесь оказались? Что вообще тут творится?!

Ингольв резко выдохнул, взмахнул кинжалом, а дракон успел только выставить вперед руку, прикрываясь от удара. Что-то отвратительно зашипело, и к вони металла добавился смрад паленых волос и чуть подгоревшего мяса.

Надо думать, я завизжала — так, что от собственного вопля зазвенело в ушах.

Петтер сжал кулаки, но не двинулся с места.

Исмир с Ингольвом на мой крик не отреагировали, им определенно было не до того. Дракон рыкнул, с силой отшвыривая Ингольва. Тот пролетел через всю комнату и впечатался в столик с готовыми заказами.

Разъяренный Исмир бросился к Ингольву, который барахтался на полу, пытаясь встать.

Я бы залюбовалась гибкими движениями дракона, если бы мне не было так страшно.

Вокруг Ингольва были эффектно разбросаны остатки столика, валялись бутылки с маслами и разноцветные мыльца.

И мне вдруг стало жалко до слез, что уничтожено все, над чем я трудилась последние два дня. Глупо, правда? Жалеть о косметике, когда в «Уртехюс» сцепились мой муж и дракон!

— Тварь! — выдохнул Ингольв, с некоторым трудом поднимаясь на локте, и неловко отмахнулся кинжалом.

Исмир отчего-то с рыком отшатнулся и, должно быть, вступил в масляную лужу или оскользнулся на кусочке мыла. И с коротким ругательством полетел на пол.

Ингольв мгновенно воспользовался представившейся возможностью: рванулся к оглушенному падением Исмиру, навалился всем телом, своей массой не давая дракону даже толком шевельнуться.

— Ну что, тварь? — Ингольв ухмыльнулся торжествующе, и от вида его перекошенного лица я почувствовала дурноту. Муж поднял кинжал, тускло горящий багровым и оранжевым светом.

— Иди к Сурту! — придушенно выдавил Исмир.

— Ты сам к нему сейчас отправишься! — Ингольв упивался своей победой и беспомощностью дракона, не торопясь наносить решающий удар. — Ты ведь узнал этот ножик, да? Если я убью любовника своей жены, тут даже драконы не придерутся. А потом будет поздно!

Я с трудом сдержала нервный смех. Настоящий любовник замер за спиной мужа, о чем последний даже не подозревал.

— А потом я прирежу эту… — продолжил Ингольв весело. Надо думать, крайне неприличный эпитет относился ко мне.

Резкая боль ударила меня в сердце. И это мой муж, отец моих детей!

— Зачем? — выдохнул Исмир. — Ее — зачем?

— Шлюха! — будто выплюнул муж, занося кинжал.

Я скорее угадала, чем увидела, как вздрогнул Петтер. Он сомнамбулически шагнул вперед… и неожиданно ударил Ингольва по шее сцепленными в замок руками.

Тот без звука повалился на свою несостоявшуюся жертву.

Я вскрикнула, вскочила и вдруг обнаружила, что меня трясет. От волнения, от нахлынувшего облегчения, от желания отчитать Петтера за то, что не вмешался раньше.

Исмир, прошипев что-то явно нецензурное, дернулся в сторону, уворачиваясь от падающего кинжала.

Единственными приличными словами в его монологе были:

— Помогите мне!

— Сейчас! — кивнул юноша и принялся оттаскивать Ингольва. Не помню, как я оказалась рядом, поняла только, что помогаю тянуть неповоротливое тело.

Наконец Исмир оказался на свободе. Правда, встать смог только опираясь на руку Петтера.

— Ну что? — с ехидцей поинтересовался Петтер, не торопясь отпускать Исмира. — На этот раз против удара сзади и без предупреждения вы не возражаете?

— У каждого правила есть исключения, — наставительно произнес бледный до синевы дракон и вдруг усмехнулся, пожимая ладонь давешнего противника.

— То есть можно, если это в вашу пользу? — уточнил Петтер насмешливо. Глаза его блестели отчаянно, лихорадочно, а в симфонии ароматов слились гитарный звон можжевельника, гулкие барабанчики ветивера и грустный контрабас пачулей.

И все это на фоне «верхних» запахов — влаги, паленой кожи и какофонии разлитых масел.

— Ловите на лету! — похвалил Исмир, критически осматривая обожженный порез на левой руке.

Каюсь, я расхохоталась.

Исмир с Петтером недоуменно переглянулись, видимо, решая, не тронулась ли я умом от переживаний.

— Я в порядке, — выдавила я сквозь смех. — Просто вы удивительно… синергичны!