Глава 7. Комплементарность

За окном шумел город: переругивались возницы, истошно сигналили автомобили, визгливо бранились торговки. Из открытой форточки веяло запахами лошадей и бензина, рыбы и пирогов, моря и грязи…

А я сидела, невидяще глядя на причудливые флаконы для духов, и пыталась собрать воедино разбегающиеся мысли.

Отчаянно хотелось вычеркнуть из памяти откровения Исмира, чтобы все мои печали ограничивались пакостями слуг и изменами мужа… Всего несколько часов назад все это казалось мне таким важным, заслоняло горизонт моего будущего грозовыми тучами. А теперь, завороженно глядя на вздымающуюся над Хельхеймом цунами гражданской войны, я осознала, насколько малы и незначительны были мои беды.

С улицы пахло подгнившей рыбой и тяжелым кисловатым старушечьим духом, из щелей в оконной раме тянуло холодом, из-за чего у меня вставали дыбом волоски на руках. Впрочем, вероятно, мерзкий запах мне мерещился.

Я заставила себя глубоко вздохнуть и с силой растерла пальцами виски и затылок.

Разумеется, можно предположить, что Исмир просто наврал мне с три короба, однако поверить в это не получалось при всем желании. Слишком серьезен он был, слишком зол. Можно подделать выражение лица, мимику, жесты, но обоняние не обманешь.

Значит, заговор действительно существует, и Ингольв в нем замешан. Другой вопрос, откуда об этом известно самому Исмиру. Впрочем, наивно думать, что хель и драконы не присматривают за происходящим в человеческих городах. Наверняка у них имеется целая сеть осведомителей, сторожевые заклятия, да боги знают, что еще! Так или иначе, Исмир совершенно уверен, что готовится переворот. А мне придется выбрать: надеяться на выигрыш заговорщиков или переметнуться на сторону ледяных. Занятный выбор из двух зол мне предстоял, ничего не скажешь!

От таких мыслей голова моя шла кругом, а тело бил озноб. Я накинула на плечи шаль, заперла дверь и свернулась клубочком в кресле.

Ингольв — мой муж, и я обязана поддерживать его в любой ситуации. В памяти всплывали горькие, как ивовая кора, обиды и разочарования, но ведь у нас было немало и хорошего! Другое дело, что теперь все хорошее вспоминалось смутно и отстраненно, будто я прочитала о нем в книге или увидела во сне… И все же… Предательство пахнет дегтем, его так трудно смыть, и еще труднее избавиться от неотступного мерзкого душка.

Но могу ли я поверить, что хель и драконов просто сметут, как шахматные фигуры с доски? Я покачала головой. Невозможно, не уничтожив сам Хельхейм, уничтожить ледяных — его плоть от плоти и кровь от крови.

Тут меня накрыло понимание. Они ведь хотят именно этого! Уничтожить Хельхейм, растопить его льды и снега, перекроить под себя. Кусочки головоломки встали на свои места: мой сон, странные болезни хель и, как выяснилось, драконов, та оплывшая статуя…

Живо вспомнились любознательная Альг-исса и ее Мать с ломом наперевес, застенчивые хельские мужчины и мягкая насмешка в глазах Исмира, белые медведи и флегматичные пингвины… Их намерены пустить в расход, и я должна равнодушно и трусливо за этим наблюдать?! Долг перед мужем — превосходное оправдание.

Я выдернула из густой массы волос заколки и поморщилась от боли. Но боль эта меня отрезвила. К йотуну хель, драконов и заговорщиков! Я — всего лишь слабая женщина, разве мне по силам решать судьбы мира? Не важно, на чьей стороне мои симпатии, куда важнее спасти Валериана. Привязанность к мужу, живущая вопреки всему, супружеский долг, данные у алтаря клятвы — все это такие мелочи по сравнению с долгом перед ребенком, которого я выпустила в этот мир! Ради него я готова царапаться и кусаться, лгать и предавать.

Если, вопреки моим ожиданиям, клика Ингольва победит, то о сыне он позаботится. В противном случае о нем позабочусь я. Выходит, Валериан так или иначе будет в безопасности, а именно это волновало меня больше всего.

Откровенно говоря, будущее, которое мне предложил Исмир, казалось куда привлекательнее будущего рядом с Ингольвом. По крайней мере, Валериан будет рядом со мной и сможет сам выбирать свой путь, а не слепо подчиняться отцовской власти. Наверное, я эгоистка, но одна мысль о том, что сын будет жить со мной, наполняла меня воодушевлением.

Я встала, подошла к шкафу с маслами и, поразмыслив, выбрала два пузырька. Нарушив все правила техники безопасности, капнула масло прямо на ладони, потерла их и, поднеся к лицу, вдохнула бодрящий прохладный аромат мяты и бергамота.

Что же, выбор сделан…

Пожалуй, стоит выпить кофе (скажем, с кардамоном или с перцем — чтобы горькое тепло пробирало до самого нутра), и поразмыслить о дальнейших действиях.

Итак, что я могу сделать? Я отпила первый, самый вкусный глоток, и задумалась. Сложно представить, чтобы Исмир действительно нуждался в помощи такого профана, как я. Прежде всего он желает отрезать мне пути назад — мой муж не из тех, кто прощает предательство. А если при этом моя помощь пригодится, тем лучше. Должна признать, вполне разумно.

Оставалось доказать Исмиру свою полезность, тем самым выкупив жизнь сына. Неплохая сделка, не так ли?

Что я могу сделать такого, чего не мог бы сам Исмир? Отбросим пока «вынюхивание» — это только в теории это звучит прекрасно. Не тайники же в ботинках мужа искать, в самом деле! Впрочем… Кое-что Исмир действительно сделать не мог: проникнуть в наш дом и поискать доказательства там. Ингольва можно упрекнуть во многом, но он отнюдь не дурак, так что не стал бы хранить что-нибудь компрометирующее в казармах. Выходит, если что-то подобное существует, обнаружить его можно только дома, в личных покоях Ингольва — в спальне или кабинете.

Пожалуй, стоит поискать. И поскорее, пока моя решимость не иссякла.

Надев шубу и накинув на голову теплую шаль, я вышла из «Уртехюс».

В Ингойе властвовала метель. По занесенным снегом улицам ползли автомобили, временами издавая отчаянный рев (что весьма походило на попытки оленей вызвать соперников на бой), вездесущие торговки пытались всучить замерзшим прохожим горячий чай с ромом или коньяк, напоминающий водку, подкрашенную все тем же чаем.

Люди торопились по своим делам, упрямо пробирались по заснеженным улицам и грелись у специальных костров на площадях. Люди, люди. Старые и молодые, богатые и бедняки, красивые и уродливые — всего лишь робкие огоньки, готовые потухнуть от малейшего ветерка. Жаль только, что эти огоньки научились собираться в стаи, пытаясь растопить лед…

Я встряхнула головой, отбрасывая излишнюю поэтичность. Что это на меня нашло? Надо думать, волнения последних дней не прошли бесследно.

Дом встретил меня хлебным духом, обрамленным искрящимися апельсиновыми нотами. И, разумеется, вечным уксусным ароматом от насупленной Сольвейг, которая открыла мне дверь (надо думать, Уннер куда-то отлучилась).

— Кто-нибудь дома? — поинтересовалась я с деланной небрежностью, стягивая перчатки.

— Господин Бранд в гостиной, — буркнула она, одергивая накрахмаленный фартук. — А больше никого. Из господ.

— Хм, — сердце мое забилось сильнее, и мне стоило немалых усилий изобразить спокойствие. Как же замечательно, что большинство людей не обладают моими талантами и не способны с легкостью распознавать настроение собеседников! — Можешь идти, я поднимусь к себе.

— Ага, — согласилась Сольвейг, смерив меня взглядом. Ее неприязнь липла, как варенье, и пахла чуть подгоревшей кашей — вроде бы съедобной, но неаппетитной.

По дороге наверх я потихоньку заглянула в гостиную. Господи Бранд меня не заметил. Он увлеченно вязал носок, напевая себе под нос лиричную песенку. Вкусный запах, пропитавший весь дом, исходил именно отсюда — на журнальном столике красовался поднос с апельсиновыми пирожными из булочной господина Эгиля. Румяная выпечка, присыпанная сахаром и истекающая прозрачно-оранжевой начинкой, заставила мой желудок предательски заурчать. Пришлось строго напомнить себе, что в ближайшее время придется обойтись без любимых лакомств, и к тому же я пришла сюда для другого!

Внушение подействовало, и я (не без внутреннего протеста) осторожно прикрыла дверь и направилась наверх.

В кабинете Ингольва пахло жарким имбирем и корицей, шершавой, словно древесная кора. Пряный аромат, горьковатый и острый.

Я перешагнула через порог и остановилась в растерянности. Ума не приложу, что нужно искать?! Списки заговорщиков? Перечень сочувствующих? План кампании? Пожалуй, для начала нужно хотя бы оглядеться.

Прикрыв дверь, я вошла в святая святых мужа. Здесь царила почти казарменная строгость: простая темная мебель, небольшой ковер возле массивного письменного стола, темно-зеленые портьеры. И ни декоративных подушек, ни цветов, ни картин. Если не знать, сколько в Ингойе стоит деревянная облицовка стен и мебель из мореного дуба, можно подумать, что Ингольв ограничивает себя во всем.

Начала я с ящиков стола. В них оказалось множество бумаг, совершенно невинных. Счета, какие-то записки, исчерканные списки обмундирования, неоконченное письмо к сыну…

Я ссыпала обратно ворох корреспонденции и огляделась. Если судить по найденным в столе бумагам, следовало считать Ингольва образцовым гражданином и примерным семьянином. Интересно, где же он прячет более… личную переписку?

Искомое обнаружилось не сразу. Тайник, сделанный в толстенном томе «Наставлений молодежи», был банален, однако среди многочисленных книг найти его оказалось не так-то просто. Выручило меня обоняние: слишком неожиданным казался сладкий пудровый аромат ванили, исходящий от столь внушительного сочинения.

Я осторожно откинула верх обложки и извлекла из вырезанного внутри ларца сладко пахнущую пачку листков.

Развязав ленту, которой были перевязаны послания, я принялась читать… Некоторое время спустя я оторвалась от этого увлекательнейшего занятия, испытывая странную смесь недоумения, брезгливости и сожаления. Письма оказались от Ингрид, тут же были и черновики ответных посланий к ней, и от переполняющей их ласки, любовной чуши и искренней тревоги мне стало не по себе. Сложно вообразить Ингольва в роли нежного любовника, и одновременно дико чувствовать себя чужой для собственного мужа. Чужой и нежеланной.

Кроме любовной переписки в тайнике оказалось всего несколько безделушек. Костяной нож в потертых ножнах, выцветшая голубая лента и крошечный стеклянный башмачок. О происхождении ножа я не имела ни малейшего представления, зато лента и башмачок были мне знакомы.

На ленте я сама вышивала защитные руны, когда носила Валериана. А крошечный стеклянный башмачок мы когда-то купили вместе с Ингольвом. В Хельхейме есть сказка о девушке в ледяных туфельках, потерявшей одну из них на ступеньках дома, где она танцевала на карнавале. Влюбленный в таинственную незнакомку юноша пытался разыскать ее, примеряя туфельку всем встречным девушкам, но с наступлением весны она растаяла, и влюбленные не сумели найти друг друга. Как же сверкали глаза Ингольва, когда он шептал мне, что наша туфелька никогда не растает! Только стекло оказалось плохой заменой льду — не тает, зато слишком легко бьется.

Странно, что Ингольв сохранил эти предметы…

Задумавшись, я держала на ладони хрупкую вещицу, сама не зная, что чувствую. Эмоции бурлили внутри, словно несочетающиеся ноты в духах. То наверх выбивалась брызжущая горечью розмарина память, то камфарно-лимонное недоумение, то трезвая насмешливость литцеи…

Позабыв о том, что привело меня в кабинет Ингольва, я с головой погрузилась в воспоминания, за что и поплатилась: ни шагов, ни скрипа двери я не услышала, а потому недоуменное: «Госпожа Мирра?!» — Петтера заставило меня сильно вздрогнуть.

— Да, Петтер? — с запинкой откликнулась я. Сердце колотилось где-то в горле, и оставалось лишь надеяться, что мне удалось сохранить внешнюю безмятежность.

— Не ожидал вас здесь увидеть, — произнес мальчишка, все так же стоя в дверном проеме.

— Вот как? — отвернувшись, я принялась собирать безделушки, спиной чувствуя внимательный взгляд Петтера. Поставила на полку книгу-тайник, старательно отряхнула платье от несуществующей пыли.

— Господин полковник приказал мне принести кое-какие письма, — сообщил Петтер извиняющимся тоном.

— Пожалуйста, — я приглашающе повела рукой. — Я как раз ухожу.

Он кивнул и направился к письменному столу. А я, сдержав вздох облегчения, устремилась к выходу. Наверное, не нужно пить столько кофе, из-за него я слишком нервозна.

— Госпожа Мирра! — окликнул меня Петтер, когда я уже была в двух шагах от спасительной двери.

— Да? — я с неохотой обернулась. Мальчишка смотрел на меня внимательно и устало. И дымно-сухой запах ветивера — будто тревожный рокот барабанов.

— Здесь нет того, что вы ищете, — словно через силу проговорил Петтер, и, каюсь, сдержаться я не смогла.

— Откуда вы?.. — начала я и осеклась, ругая себя на все корки. Надо же так попасться! Кто знает, как теперь поступит Петтер? Как ни крути, Ингольв — его командир, к тому же мальчишка мог затаить обиду за то, что я не ответила на его чувства.

— Несложно догадаться, — дернув плечом, ответил он и посмотрел мне в лицо. Взгляд его был так чист и прозрачен, что к щекам моим прилила кровь, и я поспешно опустила глаза.

— Значит, это правда, — заключила я со вздохом. Смутная надежда, что вся эта история окажется всего лишь жестоким розыгрышем Исмира, растаяла льдинкой на ярком солнце. — И вы тоже в этом замешаны?!

Мальчишка вскинулся, прикусил губу… И сдержался с явным усилием. Только к гулкой дроби ветивера добавилась низкая басовитая нота кедра.

— Давайте поговорим об этом в другом месте, — предложил Петтер спокойно. И лишь то, как он машинально обхватил пальцами левой руки запястье правой, выдавало его тревогу. — Вы не могли бы подождать меня на улице?

— Конечно, — согласилась я, злясь на саму себя. Сначала затеяла этот глупый обыск, потом принялась болтать, вместо того, чтобы сбежать поскорее, и к тому же едва не заставила мальчишку нарушить клятву!..

Снегопад припустил еще сильнее. Казалось, город изнывал под толстой снежной периной, задыхался, не в силах вырваться из паутины, сплетенной из холода и воды. Заносы местами уже доходили мне выше колен, и вскоре угрожали совершенно парализовать всякое движение по городу. Петтер доехал до дому не иначе, как чудом, и теперь автомобиль, похожий на ленивого тюленя, едва виднелся из-под сугроба. Прохожих почти не осталось, горожане укрылись от непогоды в своих домах и клубах.

Я остановилась на крыльце, против воли любуясь городом. Снег заставлял блекнуть краски, гасил звуки и скрадывал запахи, отчего Ингойя казалась неживой и пустынной. Что-то величественное и безжалостное было в этой ледяной красоте…

Поежившись, я спрятала нос в воротнике шубы и обхватила себя руками. Крепнувший мороз набросился на меня с алчностью оголодавшего вампира. Но уйти, не дождавшись Петтера, я не могла.

О появлении мальчишки возвестил протяжный скрип двери — и горьковато-острое благоухание кофе с имбирем. Исходящий от чашки ароматный парок заставил меня сглотнуть слюну.

— Замерзли? — риторически спросил Петтер, едва заметно улыбнувшись, и ногой закрыл за собой дверь. — Возьмите.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я, принимая чашку. — Вы — чудо!

Мальчишка молчал, давая мне допить кофе, и невидяще смотрел вдаль. Мы стояли рядом, и казалось, что город обезлюдел (и, надеюсь, обездраконел), позволяя нам побыть наедине.

— Значит, Ингольв ввязался в заговор? — напрямик спросила я, смакуя последние капли превосходного напитка. Каким-то чудом он совсем не остывал на морозе.

— Я не могу ничего вам сказать, — поддевая носком сапога сугроб, произнес мальчишка тихо. — Я поклялся. Но если вам нужна будет моя помощь — только скажите!

— Почему? — спросила я, чувствуя, как немеют от мороза щеки и губы. — Ингольв же ваш командир!

Петтер смотрел на меня серьезно и строго. Сейчас казалось, что это он много старше меня, может быть, из-за снега, посеребрившего его непокрытую голову? Или из-за совсем недетских складок у губ?

— Господин полковник — мой командир, но… То, что он задумал — неправильно, — объяснил он наконец, отводя взгляд. — Хель так легко не сдадутся, да и драконы тоже. Они не простят. И… — он помялся и добавил, глядя куда-то в сторону: — Вы заслуживаете лучшего, чем быть женой ссыльного заговорщика. Я… если хотите… в общем, помните, я говорил о самолетах? Недавно я собрал свой собственный. И… если вам понадобится транспорт — я всегда готов помочь.

С минуту я глядела на него, потом коснулась совсем заледеневшей кисти юноши (видно, муж опять экономил на обмундировании, даже пары рукавиц не выписал своему ординарцу!) и сказала с чувством:

— Спасибо вам, Петтер. Но я не могу разрушить вашу жизнь.

— Было бы, что разрушать, — пожал плечами он с принужденной бравадой.

— Не говорите так! — велела я. — Уверена, вы многого добьетесь.

— Скорее, веревки, — не согласился он, накрывая мою ладонь второй рукой. У него были обветренные руки, совсем солдатские, грубые и мозолистые. Даже странно для такого мальчишки. — Но это не важно. Отец всегда меня учил: делай, что должно, и будь, что будет!

Мы помолчали, думая каждый о своем. Не знаю уж, о чем размышлял он, а в моей голове толпились утопические планы выбраться ночью из дома по веревке и сбежать с Петтером, воспользовавшись его щедрым предложением. Только вот бежать бессмысленно (выкрасть Валериана я не смогу при всем желании) и жестоко по отношению к Петтеру. Придется играть по правилам, которые придумали другие.

— Будьте счастливы, — пожелал вдруг Петтер тихо.

А у меня даже горло перехватило, до того неожиданно и приятно от него дохнуло летним лугом — цветущим разнотравьем и недавно скошенной отавой.

Замерзший мальчишка в присыпанной снегом шинели источал такое тепло, что казалось, будто солнце выглянуло из-за туч и разом наступило лето.

— Спасибо, Петтер! — с трудом выговорила я, не зная, что еще сказать. Добавить аналогичное пожелание ему у меня не повернулся язык…

Глупый мальчишка! Как жаль, что нельзя стереть произнесенные слова, вернуть ту недосказанность, которая легчайшей нотой сандала витала в воздухе. Ясность пахнет можжевельником — смолисто и терпко — как растертая в пальцах ягодка. Можжевельнику приписывают антисептические свойства, и аромат его похож на яркий прожектор. Жаль только, что волшебство часто скукоживается под безжалостным светом.

Я улыбнулась, заставляя себя взглянуть на Петтера, который смотрел на меня неотрывно и требовательно, будто чего-то ожидая. Впрочем, не так уж сложно догадаться, чего именно.

Какая-то часть меня хотела наделать глупостей, протянуть руки и согреться у того огня, которым полыхал Петтер. Мои озябшие пальцы так умоляли о тепле…

— Мне пора, — вдруг проговорил Петтер, едва шевеля губами. Изо рта его при каждом вздохе вырывалось облачко пара.

— Да, — с облегчением (каюсь, не смогла его скрыть) согласилась я и взглянула на «Уртехюс».

Идти туда отчего-то совершенно не хотелось. «Дом трав» всегда принимал меня ласково и гостеприимно, давая убежище и щедро делясь теплом. Но скоро все изменится, и мысль эта резанула по сердцу острой тоской. Как бы ни повернулись события, из Ингойи мне придется уехать, и, вероятно, навсегда.

— Петтер! — решившись, я обернулась к мальчишке. Он вскинул брови, незаметно (точнее, ему так казалось) потер ладони, пытаясь согреться. — Я хочу прогуляться по берегу. Отвезете меня?

На мгновение он опешил, надо думать, усомнившись в здравости моего рассудка. И только нежный аромат смородиновых почек выдавал надежду.

— Но меня ждет господин полковник! — напомнил Петтер осторожно.

— Ничего! — легкомысленно отмахнулась я. — Он ведь сам велел вам меня сопровождать. Отвезете Ингольву его бумаги и заодно скажете, что я хочу поехать к морю.

— А… — Петтер помялся и уточнил: — Вы подождете в машине или пойдете со мной?

Хм, вот об этом я не подумала. Признаюсь, видеть мужа мне не хотелось, так что пришлось быстро изобретать очень важное дело.

— Ох, я совсем забыла! — призналась я, украдкой скрещивая пальцы за спиной. — Давно собиралась навестить госпожу Бергрид. Завезете меня по дороге?

У Петтера дрогнули губы, но он пообещал серьезно:

— Конечно! Едем?

Я кивнула, и мальчишка галантно предложил мне руку. Отказываться было бы нелепо (да и небезопасно — под снежным покровом местами скрывался коварный лед), и я положила ладонь на его локоть. И правильно — едва ступив на мостовую, я поскользнулась и едва не упала.

Петтер легко удержал меня. Хм, а его худощавость обманчива…

— Осторожнее, госпожа Мирра, — попросил он тихо. Пахло от него сочным оранжевым апельсином, слегка сдобренным пачули, что придавало летучему цитрусовому аромату некоторую приземленность и осязаемость.

— Постараюсь, — пообещала я. — Благодарю вас!

Мальчишка кивнул, а мне вдруг подумалось, что сегодня я во всех смыслах ступила на тонкий лед, и боюсь, некому будет удержать меня от падения…

Петтер высадил меня перед особняком госпожи Бергрид и укатил.

К сожалению, ни хозяйки, ни ее супруга дома не оказалось, а домоправительница слишком живо помнила нашу предыдущую встречу, чтобы искренне мне обрадоваться. Так что меня приняла гувернантка, Эрна. Несмотря на уже солидный живот, она продолжала выполнять свои обязанности. Теперь это никого особенно не беспокоило, так как отец ребенка на ней все же женился (под нажимом госпожи Бергрид, как призналась Эрна). Другой вопрос, что жизнь с мужчиной, который вынужден жениться, вряд ли будет для нее счастливой. Впрочем, Эрна наивно надеялась на лучшее…

Мы вполне мило поболтали, обсуждая обычные для дам в положении проблемы и заботы. Я украдкой поглядывала на часы, с нетерпением поджидая Петтера.

Когда слуга наконец сообщил, что за мной приехали, я заторопилась.

Дожидаясь меня, Петтер прислонился к капоту автомобиля и насвистывал под нос какую-то легкомысленную песенку.

Я спрятала улыбку и поспешила к нему.

— Я уже подумала, что Ингольв не позволил вам отлучиться, — созналась я. — Рада, что вы все же приехали.

— Господин полковник… разрешил, — проговорил Петтер с запинкой, и я невесело усмехнулась. Он явно щадил меня, опуская грубые высказывания моего дражайшего муженька, который наверняка пожелал мне сломать шею на том самом берегу, куда я так стремлюсь. Это вполне в стиле Ингольва — напрочь забыть, что он сам обязал меня совершать морские прогулки по рекомендации милой Ингрид, и в итоге обвинить меня во взбалмошности и своеволии.

— Спасибо, — придерживая шляпку, я забралась в авто, встретившее меня теплом и головокружительным ароматом апельсина и гвоздики. Каюсь, я не выдержала: — Петтер, какой чудесный запах! Что это пахнет?

В первый момент я подумала, что благоухание источает свежая выпечка, однако нотки теста в аромате не чувствовалось.

Кажется, мальчишка покраснел.

— Я… — он помялся и объяснил: — Вы говорили, что вам не нравится… ну, гарь и все такое… В общем, как пахнут механизмы…

От Петтера потянуло колким, будто припорошенным снежком, лемонграссом и миртом — смущением.

— Да, — я кивнула, уже догадываясь, что сейчас услышу.

— В общем, вот, — Петтер вынул откуда-то и подбросил на ладони апельсин, утыканный гвоздикой. Такие мы с братьями делали на зимние праздники, чтобы весь дом пах тепло и празднично.

— Благодарю, — только и сказала я. — Так значительно лучше!

Он кивнул и тронул авто с места…

На этот раз я устроилась на заднем сиденье. Хотелось побыть хоть в относительном одиночестве, да и Петтера не стоило искушать лишний раз. Объяснение — пусть скомканное и неполное — будто разрушило плотину, и теперь мальчишка уже нескрываемо тянулся ко мне.

Видимо, что-то такое было написано на моем лице — Петтер, ни о чем не спрашивая, тронул автомобиль с места. Он полз медленно, неуверенно, из последних сил преодолевая снежные заносы.

Я настолько задумалась, что не сразу сообразила: дорога, по которой мы ехали, была мне неизвестна.

— Петтер, где мы? — поинтересовалась я.

— Не волнуйтесь, скоро приедем, — не оборачиваясь, ответил он. — Хочу показать вам одно место…

Пожав плечами, я откинулась на спинку и прикрыла глаза.

Проснулась я от того, что Петтер осторожно потряс меня за плечо.

— Госпожа Мирра, мы приехали! — сообщил очевидное он. — Это бухта Сверхалле.

Хм, «Дикие скалы» — весьма поэтично.

— Благодарю, — я с трудом подавила зевок, выбралась из автомобиля и попросила: — Петтер, будьте добры, останьтесь здесь. Я хочу немного пройтись одна.

Он кивнул, и я наконец осмотрелась. И едва не забыла, как дышать.

Надо думать, мы были не так уж далеко от города, однако казалось, будто это совсем другой мир.

Даже снега здесь не было. Глинистая почва скользила под ногами, так что приближаться к обрыву было страшно. Один неверный шаг — и я полечу вниз, в пенящееся море.

Пахнущий солью и подгнившей травой ветер, играя, подталкивал меня в спину. Упаду? Взлечу?

Я будто гуляла в картине: рыже-красная земля, поросшая странным сизым мхом; свинцово-серое небо, низкое, словно отяжелевшее от влаги; прорывающийся сквозь тучи свет, который кое-где подсвечивал море голубым и зеленым.

Как во сне, я прошла по берегу и даже не удивилась, увидев лестницу. Конечно, я решила спуститься. Дерево перил, сырое и скользкое, холодило ладонь даже сквозь перчатку, подол платья наверняка испачкался, но это нисколько меня не волновало.

Обрывистый берег походил на морковный торт: рыхлые слои глины и известняка, будто оранжевые коржи, прослоенные сметанным кремом. А вдалеке, за скальным выступом, виднелся маяк — символ надежды.

И на душе у меня вдруг стало легко-легко. Я закрыла глаза и подставила лицо соленым брызгам…

В себя я пришла от резкого порыва ветра, каких-то странных хлопков и отдаленного крика. Петтер?!

Прямо передо мной на красном валуне обнаружился Исмир собственной персоной, облаченный в тонкие белые рубашку и штаны. Вид получился умопомрачительный. И аромат — странный и противоречивый — хрустальный звон бамбука и зеленого чая, обжигающая горечь розмарина и едкий сок чистотела.

Я невольно им залюбовалась: дракон казался такой же естественной частью природы, как обрывистые скалы и бушующее море. Надо думать, мы, люди, укутанные в десятки одежек и все равно дрожащие на ветру, выглядели чем-то инородным, занозой на теле этой суровой и дикой земли.

Впрочем, довольная улыбка дракона быстро привела меня в чувство.

И что случилось с Петтером? Почему он кричал?

— Здравствуйте, господин Исмир, — проговорила я, судорожно пытаясь собраться с мыслями, — Как вы нашли меня здесь?

Слабо верилось, что Петтер потрудился заранее известить Исмира о своих планах. Но не мог же Исмир летать вдоль берега, высматривая меня!

— Это было нетрудно, — пожав широкими плечами, ответил он и шагнул ко мне. Я поневоле попятилась, оступилась… и едва не полетела в воду. Исмир без труда мня подхватил и, держа за плечо, склонился близко-близко. — Любой дракон способен учуять добычу…

Не успела я что-то ответить на это весьма дерзкое и двусмысленное замечание, как Петтер, буквально скатившись по ступенькам, бросился к нам. Надо думать, он сверху заметил дракона и кричал, пытаясь меня предупредить.

— Оставьте госпожу Мирру в покое! — резко потребовал мальчишка.

Исмир, развеселившись, поднял тонкие брови. Петтер смотрелся рядом с ним воробышком подле ястреба.

— А что в противном случае? — поинтересовался дракон мягко. — Вы меня заставите?

— Петтер, успокойтесь! — перебила его я, стараясь незаметно сбросить руку Исмира.

— Успокоиться?! — мальчишка явно был вне себя от злости. — Он испугал вас, схватил!

Хм, если подумать, со стороны недавняя сцена действительно выглядела довольно подозрительно…

— Уверяю вас, ничего такого не произошло, — принялась увещевать я. — Я оступилась, господин Исмир меня удержал, вот и все! Он ничего не делал против моей воли, вам нет нужды вмешиваться.

— Ничего не сделал против вашей воли, — повторил Петтер чуть заторможено, а потом взорвался: — Значит, вы ему это позволили?!

И столько разочарования и обвинения прозвучало в этом выкрике, что я поневоле замешкалась. От него полыхнуло таким жгучим запахом горчицы с хреном, что у меня зачесался нос.

— Да вы ревнуете! — саркастически «догадался» Исмир. А я едва не задохнулась от исходящего от него запаха полыни. Крепкого настолько, что невозможно опомниться, перевести дух.

Петтер дернулся и залился гневной краской, но промолчал, а Исмир продолжил, словно кот, играющий с мышью:

— Положим, я действительно схватил Мирру. — Петтер вздрогнул, когда Исмир непринужденно назвал меня просто по имени. — И что вы станете делать, человек? Пожалуетесь своему полковнику?

— Господин Исмир, прекратите! — попросила я ровно. Странно, до сих пор дракон держался куда сдержаннее. Теперь же он явно намеренно провоцировал ссору. — Простите мальчика, он не хотел вас оскорбить.

— Да? — усомнился Исмир насмешливо. — Тогда зачем вы оскорбляете его?

— Я?! — я оглянулась на Петтера и обнаружила, что он старательно отводил взгляд. — Петтер?

Он промолчал, протестующе мотнул головой, но до белизны стиснутые кулаки выдавали его бессильную злость и обиду. И запах — так пахнут раздавленные цветы.

— Вы называете его мальчиком, — подсказал Исмир, с каким-то вивисекторским интересом наблюдая за этой сценой. От него теперь исходил едкий и всепроникающий аромат лимонного эвкалипта — превосходства. И еще горько-соленого камфорного розмарина, спиртовой настойки чистотела.

Я нахмурилась. Исмир как будто ощущал себя виновным, корил себя за что-то. Вот только за что?

Петтер не поднимал взгляд, и я досадливо прикусила щеку. Разумеется, для влюбленного юноши невыносимо понимать, что для меня мальчишка!

— Простите меня, Петтер — попросила я.

Он нехотя кивнул, но его запах не изменился, в него лишь вплелась коричная нотка досады.

Исмир ухмыльнулся, скрестил руки на груди, наслаждаясь представлением. Это взбесило меня настолько, что я сделала глупость: шагнула к Петтеру и, стянув перчатку, ласково коснулась его щеки.

Он дернулся и ошарашенно вскинул голову.

— Госпожа Мирра? — нерешительно пробормотал Петтер, жадно всматриваясь в мое лицо.

— Тсс, — попросила я, прикладывая палец к его рту.

Мальчишка — нет, юноша, нужно привыкать даже про себя называть его так! — сглотнул, но противиться не посмел. А я, даже спиной ощущая потяжелевший взгляд Исмира, поднялась на носки и, коснувшись губами лба Петтера, попросила снова:

— Простите меня!

— Да! — шепнул в ответ он, и от ликующего, полного надежды и сладкого предвкушения аромата мимозы у меня сжалось сердце.

И тут же Исмир оказался рядом и, до боли стиснув мой локоть, дернул меня к себе.

— Госпожа Мирра, — в голосе его звенели льдинки, — оставим шутки. У меня к вам имеется разговор. Наедине.

— Хорошо, — согласилась я, стараясь не ежиться. Странно, буквально полчаса назад мне совсем не было холодно! — Петтер, будьте добры, соберите мне несколько пористых камушков наподобие этого.

Наклонившись, я подобрала кусочек известняка и протянула его Петтеру. От него пахнуло жгучей и шершавой коричной корой, но пререкаться он не стал. Молча взял с моей ладони камушек и двинулся прочь.

Исмир хмыкнул и бросил:

— Щенок!

Я проводила Петтера взглядом (надо же умудряться печатать шаг даже на столь неподходящей поверхности!) и повернулась к Исмиру.

— Прошу вас, не вмешивайте Петтера в наши с вами дела! Зачем вы над ним издеваетесь? Он тут совершенно ни при чем.

— Вы беспокоитесь о нем так, словно он ваш сын! — заметил Исмир, непринужденно усаживаясь на валун (брр, ледяной!) и беспечно покачивая ногой.

— В каком-то смысле так и есть, — признала я, подавляя невольное раздражение. Стоя в присутствии Исмира, рассевшегося на камне, я чувствовала себя школьницей у доски. Пришлось отойти в сторону и опереться на перила лестницы.

Слава богам, Петтер не мог нас слышать. Исмир усмехнулся, явно подумав о том же.

— Он юный восторженный болван! — неожиданно жестко произнес он. — И строит из себя дурака перед вами…

— А вы не можете удержаться, чтобы не вонзить в него когти! — сердито закончила я. — Какое вам вообще до этого дело?!

Исмир криво ухмыльнулся.

— Это не столь важно. Я искал вас, чтобы еще раз допросить.

— Допросить? — удивилась я, поднимая брови. — И о чем же?

— Помнится, вы уверяли, что от убитого мэра пахло валерианой, — почему-то издалека начал Исмир. Взгляд его — пристальный, неприятный — заставил меня подобраться. И противный запах рыбьего жира — подозрение — облаком повис в воздухе.

— Да, — подтвердила я и наконец догадалась: — Вы хотите сказать, что нашли, где убийца ее взял?

— Именно так, — подтвердил Исмир, гибко поднимаясь с камня. Он шагнул вперед, скалою навис надо мной и поинтересовался обманчиво спокойно: — Господин Фрост, аптекарь, утверждает, что вы накануне заказали у него большую партию экстракта валерианы. Надеюсь, вы сможете объяснить, зачем он вам так срочно понадобился!

Лицо у него при этом было такое, словно он только и ждал признания невесть в каких преступлениях. И розмарин с эвкалиптом — пытливость — били в нос горьковато-возбуждающим ароматом.

— Хм… — я подавила порыв отодвинуться подальше. Вдруг захотелось окликнуть Петтера, только бы не оставаться наедине с драконом. Кажется, я излишне расслабилась и доверилась тому, кому доверять не стоило ни в коем случае. Призвав на помощь все хладнокровие, на которое была способна, я уточнила иронически: — Хотите сказать, я сознательно навела вас на собственный след?! Вы считаете меня настолько недалекой?

Однако дракона это не обескуражило. Ладан и смолы вокруг него словно гремели грозовыми раскатами.

— Я считаю, — предельно жестко начал он, — что вы затеяли какую-то сложную и рискованную игру, смысла которой я пока не понимаю. Но, будьте уверены, пойму!

С каждым словом Исмир приближался ко мне, заставляя отступать и отступать. От него пахло сухим, горьким и крепким лекарством — деревом уд — из тех, которые заставляют глотать, зажимая нос.

Обвиняющие слова, будто гвозди, вонзались в мою бедную голову. В конце его тирады я почти вжалась в скалу, чувствуя спиной холод и влагу камня.

Бежать было глупо: даже сытый хищник погонится за убегающей ланью, но ничего поделать с собой я не могла. Инстинкт вынуждал спасаться.

— Расскажите мне все! — потребовал Исмир. От его рыка меня перехватило дыхание. — Все!

— Я ничего не знаю! — возразила я, но собственный голос показался мне слабым и неубедительным.

Исмир недобро усмехнулся.

— Вы запираетесь? — почти ласково уточнил он, проводя указательным пальцем по моей шее. Шарф оказался плохой защитой, и вот уже ветер подхватил и унес прочь его обрывки. А Исмир почти вжимал меня в скалу своим телом.

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как ноготь (или коготь?) дракона давит мне на ямку у основания шеи, там, где учащенно бьется жилка. — То есть да…

Успокаивающая мысль, что он просто меня запугивает, растаяла снежинкой в ладони.

— Так да или нет? — в этот момент Исмир ужасал, как ужасает неумолимая стихия. Всегда невозмутимый, как вечные льды, сегодня он словно с трудом балансировал на краю, едва не срываясь в пропасть ярости.

— Оставьте меня в покое! — потребовала я, собрав остатки сил. — Вы ведете себя нелепо!

— Нелепо?! — переспросил он с такой мертвенной угрозой, что я запоздало поняла свою ошибку. Куда безопаснее дразнить убежавшего из клетки льва!

Исмир второй рукой сжал мое плечо и наклонился еще ближе, будто раздумывая, ударить — или впиться поцелуем в беззащитную шею. Густой, смолистый, горько-сладкий аромат — как кедровая живица вперемешку со жженым ванильным сахаром.

Я смотрела в пылающие ледяной яростью глаза, ощущала прикосновение его пальцев к шее, мягкость манжеты рубашки…

«Сейчас он меня убьет, — сонной рыбой проплыла в голове вялая мысль. А потом меня осенило запоздалое: — Валериан!»

Я напряглась, уперлась обеими ладонями в грудь Исмира, тщетно пытаясь его оттолкнуть. Прижимаясь щекой к мягкому шелку рубашки, я едва не плакала от беспомощности…

Вдруг до слуха моего донесся какой-то странный звук, Исмир сильно дернулся и завалился набок, рывком увлекая меня за собой.

От неожиданности и страха я вскрикнула. Боги, милосердные мои боги, что происходит?!

— Госпожа Мирра! — позвал знакомый голос. — Вы в порядке?

Я подняла голову. Над нами застыл Петтер, и ярость, та священная, чистая ярость, за которую уважали его небесного покровителя, сверкала в темных глазах.

Он наклонился, помогая мне встать.

Исмир подо мной со свистом выдохнул и пошевелился. Пахло от него кровью — этот запах ни с чем не спутаешь.

Зато от Петтера, одной рукой трепетно прижавшего меня к себе, веяло ароматической травяной горечью, раскаленным металлом и лавровым листом — пониманием и готовностью стоять до конца.

— Вы в порядке? — снова повторил он, с тревогой вглядываясь в мое лицо.

Надо думать, выглядела я ужасно — растрёпанная, без шарфа, в криво сидящей шляпе, но боли не ощущала.

— В порядке, благодарю вас! — заверила я.

Петтер светло улыбнулся.

— Я рад, — сказал он просто. — Вот, вы просили найти камни!

Он протянул мне правую руку и разжал кулак. На ладони лежали три пористых камушка.

— Спасибо, — сдавленно поблагодарила я.

Пальцы его были испачканы в крови, а темные руны на запястье яростно пульсировали, будто налитые силой.

Шум сзади заставил меня обернуться.

Исмир пытался встать — с трудом, опираясь на скалу. Вид его был страшен: по правой стороне лица струилась кровь, сжатые до белизны губы шрамом выделялись на покрасневшем лице, а глаза с явным трудом сфокусировались на Петтере.

Дракон прошипел что-то явно нецензурное, рванулся вперед… И пошатнулся, едва не упав снова.

Мальчишка («Юноша!» — поправила себя я. И отчего меня так тянет называть его мальчиком?) попытался отодвинуть меня к себе за спину.

— Прекратите! — раздраженно потребовала я, отталкивая его руку, и шагнула вперед, к Исмиру, который нетвердо стоял на ногах.

Исмир мотнул головой, отгоняя слабость, и потребовал:

— Уйдите!

Его густые светлые волосы и белый костюм были испачканы кровью, и это придавало ему настолько дикий и хищный вид, что у меня затряслись колени.

— Госпожа Мирра! — Петтер взял меня за локоть. — Пожалуйста, отойдите!

— В этом нет нужды, — отмахнулась я, из последних сил стараясь сохранять спокойствие. Боги, милосердные мои боги, дракон настолько разъярен, что, не задумываясь, убьет Петтера! — Господин Исмир сейчас немного успокоится и извинится за свое поведение.

Надо думать, меня спасла беспримерная наглость. Исмир долгую минуту непонимающе смотрел на меня, затем хмыкнул, прижался спиной к скале и зажмурился.

— Такой мальчишка, а уже малолетний преступник, — проговорил он задумчиво, не открывая глаз. — Хотя все вы, люди, такие.

Рука Петтера дрогнула. И, конечно, он не сдержался.

— А вы — насильник! — выдохнул Петтер с ненавистью, сжав кулаки. Пахло от него яростно, жгуче и горько — горчицей, углем и дегтем.

Исмир удивился настолько, что соизволил на него взглянуть: насмешливо и снисходительно, как взрослый на расшалившегося ребенка. Хотя впечатление несколько подпортило окровавленное лицо.

— Петтер, успокойтесь, — попросила я, пряча в складках шубы дрожащие руки. — Это было совсем не то, что вы подумали!

И сама поморщилась от того, насколько сомнительно это прозвучало.

— Тогда что это было?! — спросил он с неожиданным сарказмом. От специевого аромата кардамона и стручкового перца — недоверия — у меня защипало в носу.

— Допрос с пристрастием! — колко ответила я и слегка покачнулась от навалившейся усталости. Притворства в этом не было ни на гран, оттого подействовало весьма эффективно: Петтер рванулся ко мне и осторожно обнял за плечи.

— Что случилось? — тихо спросил он, встревоженно заглядывая мне в лицо.

— Ничего страшного, — я на мгновение смежила веки, наслаждаясь исходящим от него хлестким, строгим ароматом ветивера. Так пахнут уверенные в себе, состоявшиеся мужчины, а отнюдь не юноши! — Немного отдохну, и все пройдет.

— Разумеется, — прервал эту милую беседу язвительный голос Исмира, который уселся на валун всего в двух шагах от нас. — Отлично сыграно, госпожа Мирра!

Я сочла за лучшее проигнорировать намек.

— Господин Исмир, — я повернулась к нему, чувствуя на плечах успокаивающую тяжесть ладоней Петтера. — Давайте поговорим здраво. Я не делала ничего, что вы там себе вообразили. Вы запугали меня до полусмерти, а юноша только защищал меня. Согласитесь, вы вели себя… весьма невежливо!

— И поэтому он напал сзади и без предупреждения! — сарказма в голосе Исмира было хоть отбавляй. Вот только голос его звучал довольно слабо, и временами дракон встряхивал головой, будто отгоняя невидимую муху.

— Вы ведь не станете об этом заявлять. — Пожала плечами я. — Сомневаюсь, что вы готовы публично признать, что вас нокаутировал какой-то там человек!

Каюсь, насмешку спрятать мне не удалось. Но Исмир настолько меня перепугал, что при виде его окровавленного лица я чувствовала не жалость, а легкое злорадство. Согласитесь, чрезвычайно приятно, когда кто-то побил вашего обидчика!

Исмир что-то буркнул (судя по вспыхнувшему лицу Петтера, явную непристойность).

— Да чтоб вас Локи… — запальчиво начал Петтер в ответ и осекся, сообразив, что дальнейшее не предназначалось для моих ушей.

Впрочем, Исмир догадался и так, приподнял бровь… и, поморщившись, потер висок.

— Отвезите меня домой, — попросила я Петтера негромко.

Он кивнул и повел меня к лестнице. Правда, она была слишком узкой, чтобы подниматься вдвоем. Петтер, который взбирался вверх первым, вдруг коротко вскрикнул, пошатнулся и с трудом удержал равновесие, ухватившись за перила.

— Что случилось? — встревожилась я.

— Скользко! — сквозь зубы объяснил Петтер, пробуя опереться на ногу. Напрасно — лодыжку явно прострелило острой болью. Упрямо стиснув зубы, он запрыгал вверх на одной ноге, отчаянно цепляясь за перила.

Ступени покрывала толстая корка льда. Но его же не было, когда я спускалась!

Я с трудом выдохнула и медленно обернулась.

Бледный Исмир одной рукой тяжело опирался на камень, а вокруг другой медленно угасало льдистое сияние.

— Вот теперь мы квиты, — пробормотал он.

Я не удостоила его ответом, неуклюже поднимаясь по лестнице.

Только когда за спиной моей раздалось хлопанье драконьих крыльев, я сообразила, что так и не успела сказать Исмиру, что принимаю его предложение.

Что ни говори, прогулка удалась на славу…

На обратном пути мне было не до любования красотами природы.

Интересно, Исмир позабыл, что кроме Петтера по обледеневшей лестнице придется подниматься и мне, или таким образом отомстил сразу обоим? Вскарабкавшись наверх, я узрела дивное зрелище: Петтера, вприпрыжку ковыляющего (иначе это не назовешь!) к далекому автомобилю.

— Петтер! — позвала я, едва удержавшись от канонической позы «руки в боки».

Он остановился, как вкопанный, но оборачиваться отчего-то не торопился.

— Да, госпожа Мирра? — с явной неохотой отозвался он.

— Постойте минутку, — елейным тоном попросила я, быстрыми шагами приближаясь к нему. Петтер упрям и неуместно горд, с него станется отказаться от помощи!

Подойдя к нему (мальчишка по-прежнему отчего-то на меня старательно не смотрел), я молча обняла его за талию и забросила себе на плечи его руку.

Петтер окаменел и заполошно покосился на меня.

— Госпожа Мирра? — проговорил он вопросительно. Пахло от него табаком — сухо и чуть горьковато.

— Пойдемте, Петтер! — велела я, делая первый шаг.

Но он остался стоять, тем самым заставив остановиться и меня.

— Я сам! — юноша попытался мягко меня отстранить. В этот момент от него исходил такой противоречивый аромат — замшевый ветивер, росистый хрупкий ландыш, шершавый пряный хмель и маслянистые зерна кофе — что я не сразу нашлась с ответом.

— Петтер, — проговорила я, совладав с голосом. — Не упрямьтесь, вы ведь сами понимаете, что это глупо.

Будто в подтверждение моих слов, с неба, как из прохудившегося ведра, закапал частый дождь.

— Я сам! — повторил Петтер упрямо. — Я же не ребенок, справлюсь!

Очередная капля упала мне на не защищенную шарфом шею и скатилась ниже. Брр, дождь ледяной!

— Если вы не ребенок, то ведите себя соответственно! — рявкнула я, разозлившись. — Что за капризы? Пойдемте, быстро!

Надо думать, подчинение командирскому тону военные впитывают с молоком матери (или со шпицрутенами, что вероятнее). Петтер молча шагнул вперед, не заставляя дальше себя упрашивать, и скривился от боли.

Я сосредоточилась на том, чтобы поскорее добраться до автомобиля. Петтер пытался опираться на меня чисто символически, но двигаться все равно было непросто. К тому же дождь все усиливался.

Украдкой я взглянула на штормящее море, над которым виднелся дракон. На фоне грозовых туч он казался светлым и хрупким, будто снежинка, вот только полет его совсем не походил на прежнее плавное кружение. Исмир летел тяжело, вихляя и временами проваливаясь в воздушные ямы.

«Кажется, ему изрядно досталось! — даже с сочувствием подумала я. — Впрочем, поделом!»

И отвернулась поскорее, пока Петтер не заметил, что я тайком любуюсь драконом…

Когда мы доплелись до автомобиля, я уже основательно выбилась из сил и взмокла. Со вздохом облегчения отпустив Петтера, я забралась в авто.

Уф, надеюсь, у Петтера припасен кофе? Признаюсь, я потихоньку стала привыкать к тому, как он меня баловал.

Однако сейчас Петтер думал о другом.

— Глина быстро раскиснет, — проговорил он, глядя себе под ноги, — нужно уезжать поскорее, иначе мы здесь застрянем.

— Да, — согласилась я. — Поехали быстрее!

У мальчишки сделался вид побитого щенка, но он согласно кивнул. От него повеяло экзотическим базиликом — сосредоточенностью и решимостью — сладковато-пряно, свежо.

Мгновение я непонимающе смотрела на него, потом сообразила и с трудом удержалась, чтобы не хлопнуть себя досадливо по лбу. Он же не сможет в таком состоянии вести авто! А я, в свою очередь, совершенно не разбираюсь во всех этих машинах и механизмах.

— Петтер, перебирайтесь на заднее сиденье! — велела я, роясь в бардачке в поисках хоть чего-то подходящего. Разумеется, в нужный момент под рукой не оказалось ничего из богатого ассортимента средств от ушибов!

— Зачем? — не понял Петтер.

— Вам нужно забинтовать ногу, — коротко взглянув на него, объяснила я. — А здесь это делать неудобно, рычаги мешают.

— А-а, — очень интеллектуально протянул Петтер, впрочем, не торопясь исполнять распоряжение.

Тем временем я наконец отыскала бинт (судя по виду, он провалялся здесь несколько лет, однако пока сойдет). Как известно, первая помощь при ушибах и растяжениях — холод, тугая повязка и покой. С последним возникнут понятные трудности, но попробую сделать хоть что-то.

Понукаемый мной Петтер устроился на заднем сиденье и застыл в скованной позе, явно не зная, как себя вести.

— Снимайте обувь! — вздохнув, скомандовала я, присев рядом. — И поставьте ногу на сиденье!

Он молча повиновался: стянул сапог и размотал портянку. Ступня изрядно опухла, и уже начал наливаться роскошный кровоподтек.

Недобрым словом помянув Исмира, устроившего мне такое развлечение, я принялась бинтовать ногу Петтера. По счастью, ничего серьезного, просто небольшое растяжение. Однако в ближайшие несколько дней юноше нужно поберечься.

Я так увлеклась перевязкой, что не сразу осознала, что мой пациент как-то напряжен и вздрагивает от каждого прикосновения. И запах: брызжущие свежестью цитрусы смешаны с пряным базиликом и чабрецом, и оттенены почти болезненной горчинкой.

Вот уж не думала, что невинные лечебные манипуляции могут вызвать столь сильные эмоции!

Петтер был как порох, готовый вспыхнуть от любой искры. Ни грана пошлости, ни крупицы вульгарности — только чистое пламя, жаркое и задорное…

Кажется, Петтер отлично понимал, что переживания его не прошли мимо моего внимания, но ничего не мог с собой поделать. Я же не слишком успешно делала вид, что ничего не замечала.

Завязав последний узел, я сообщила с нарочитой бодростью:

— Ну вот и все! Когда доберемся до «Уртехюс», я дам вам превосходную мазь. Два-три дня, и ваша нога будет в полном порядке.

Петтер кивнул и я, сложив свои инструменты, собралась пересесть (сбежать!) вперед.

— Госпожа Мирра! — позвал вдруг Петтер. Пахло теперь от него валерианой — спокойно и обреченно — горько-сладко, с бальзамическим обертоном.

— Да, Петтер! — откликнулась я. Надо думать, ему нравилось называть меня по имени, пусть и с формальным «госпожа», и он часто повторял это «Мирра», катая мое имя на языке, словно твердую карамельку.

Юноша молчал, глядя на моросящий за окном дождь. Сидеть вдвоем в быстро нагревшемся салоне автомобиля было уютно и немножко стыдно, как будто мы занимались чем-то запретным.

— Вы считаете, что я не должен был нападать без предупреждения? — выпалил Петтер и, кажется, даже затаил дыхание.

Захотелось с силой хлопнуть по мягким подушкам сиденья. Надо признать, Исмир виртуозно умеет найти уязвимое место в чужой душе — и ударить, не колеблясь.

— Нет! — четко и резко ответила я, а потом потребовала: — Петтер, посмотрите на меня!

Он поднял взгляд, и столько в нем было нежности и вины, что во рту у меня стало горько. Надо думать, Петтер очень боялся упасть в моих глазах.

— Вы спасали меня, — проговорила я, заставляя себя улыбнуться. — И поступили правильно.

— Правда? — Петтер смотрел серьезно и немного недоверчиво, но валериану уже сменил сочный мандарин — надежда.

— Правда, — кивнула я и призналась: — Знаете, когда-то Ингольв немного учил меня самообороне. Был случай… Впрочем, это не важно. Ингольв говорил, что слабому нужно бить как можно сильнее, а потом скорее бежать. Потому что иначе не спастись. А Исмир намного сильнее любого человека.

— Ага, — Петтер криво усмехнулся. — В честной драке он бы меня побил.

В голосе его звучала досада.

— Он бы вас убил, — поправила я жестко. — Поэтому прекращайте терзаться. Вы же солдат, а не чувствительная барышня!

Петтер хмыкнул, наконец перебрался вперед и завел мотор. Кажется, я выбрала верный тон — с души Петтера явно упал увесистый валун.

Или ты, или тебя — жутковатая, но верная сентенция…

По дороге в Ингойю автомобиль несколько раз заносило, а однажды протянуло юзом по мокрой глине. Однако укорять водителя за это не стоило, он и так ехал, стиснув зубы и временами выдыхая с присвистом.

Я же вполне живо представляла, какую боль он испытывает, а потому лишь покрепче цеплялась за ручку и посматривала на него с сочувствием.

В Ингойе по-прежнему царила метель. Казалось странным, что всего в десятке километров к северо-западу это снежное царство заканчивается. Центральные улицы Ингойи были более-менее расчищены, но тихие улочки наверняка превратились в сугробы.

— Приехали, — с облегчением выдохнул Петтер, затормозив возле «Уртехюс». Он как будто с трудом отцепил пальцы от руля и прикрыл глаза. На лбу у него выступила испарина, и к мокрой коже прилип темный чубчик.

И, каюсь, удержаться я не смогла: сняла перепачканные перчатки, вынула платок и аккуратно промокнула лоб юноши.

Темно-карие глаза тут же широко распахнулись.

— Госпожа Мирра? — Петтер говорил тихо, едва шевеля губами, словно боялся спугнуть севшую на ладонь бабочку.

— Спасибо вам, Петтер, — проговорила я, не торопясь убирать руку. В конце концов, мне это ничего не стоило, а для него значило так много.

— За что? — он так удивился, что повысил голос.

— За хороший пример! — серьезно ответила я. — Знаете, в последнее время я совсем раскисла. Опустила руки, смирилась. Думала, что нужно спасти сына, а дальше… Все равно. — Я помолчала и закончила с улыбкой: — А вы напомнили мне, что любого противника можно победить. Главное — не сдаваться. Спасибо вам за это, правда, спасибо!

Петтер не выдержал: обеими руками прижал мою ладонь к своему лицу, коснулся нежной кожи обветренными губами.

— Госпожа моя, — шепнул он жарко. Глаза его блестели ярко, лихорадочно, а от медового аромата жасмина кружилась голова.

— Петтер, не сходите с ума, — попросила я, с трудом унимая колотящееся сердце. Не каменная же я, в конце концов! — Отпустите, мне пора.

Что, если нас кто-нибудь увидит? Нежная сцена в автомобиле под окнами дома мужа, с его же собственным ординарцем — что может быть нелепее?

Петтер улыбнулся странно, без возражений отпуская мою руку.

И только когда я взялась за ручку двери, ответил тихо:

— Уже.

— Что? — думая, что ослышалась, обернулась я.

— Уже сошел, — объяснил Петтер спокойно. — Давно.

— Подождите, сейчас я принесу мазь для вашей ноги! — только и ответила я.

Что тут еще скажешь?

«Уртехюс» казался темным и заброшенным. Брошенные прихватки, невымытая кастрюлька из-под мыла, грязные склянки в раковине. Запах трав, к которому привыкаешь настолько, что почти не замечаешь. Все знакомо — от щербинки в полу до легкого сквозняка из оконной щели. Знакомо, но уже немножко чуждо. «Уртехюс» будто чувствовал, что я уезжаю, и смирился с этим.

Встряхнув головой в тщетной надежде избавиться от дурных мыслей, я принялась разыскивать мазь от ушибов, что из-за беспорядка оказалось задачей непростой.

Искомая склянка нашлась, разумеется, совсем не там, где ей полагалось быть.

Я отвинтила крышку, вдохнула аромат арники, календулы и мирры — густой, смолисто-травяной, с отчетливой лекарственной горечью…

И замерла на мгновение, прикрыв глаза.

Странное чувство — как будто вся моя жизнь становится похожей на старый снимок. Полустертый, поблекший от времени…

Уже на выходе взглянула на себя в зеркало и поразилась. Я ли это? Широко распахнутые глаза сверкают каким-то отчаянным огнем, щеки горят, губы алеют… Надо думать, стычка с драконом разбудила во мне что-то первобытное. Неудивительно, что Петтер глаз не мог отвести!

Передо мной как воочию возник Петтер: расширенные темные глаза, обветренные губы, тень щетины на смуглых щеках. И терпкий сухой аромат ветивера, чья едва уловимая горечь оттенена тягучей сладостью жасмина. Мне вдруг захотелось уткнуться носом в грудь юноши и нырнуть в его запах, в непрозрачную и беспокойную пучину ветивера…

В самом деле, почему нет? Я боялась, что Ингольв сломает жизнь Петтеру. А ведь это уже произошло — мой благоверный вовлек его в темную историю с заговором, а значит, их обоих ждет суд. Так что терять Петтеру уже нечего…

Я вспомнила его спокойное: «Уже сошел!» и прижала ладони к горящим щекам. Боги, милосердные мои боги, о чем я думаю?!

«Немедленно подумай о чем-то серьезном! — велела я себе. — Скажем, о Валериане».

Меня кольнул острый стыд: увлекшись бурными событиями, я совсем позабыла об остальном. Наверное, я очень плохая мать, а уж о том, какая я плохая жена, муж и свекор твердят мне регулярно.

Больше никаких посиделок вдвоем с Петтером, никаких разговоров и откровений. Хватит, пока еще можно остановиться!

Схватив склянку с мазью, я выскочила из «Уртехюс».

Петтер ждал меня у автомобиля, неловко опираясь на распахнутую дверцу, — темное пятно среди белого безмолвия улицы. Лишь вдалеке возился дворник, с задорной песней орудующий лопатой.

Петтер улыбнулся так светло и радостно, что у меня защемило сердце. Нужно немедленно привести его в чувство. В конце концов, сейчас ему отправляться на службу, а Ингольв не слепой и вполне способен сделать выводы.

— Возьмите! — велела я сухо, протягивая баночку Петтеру. — Нужно мазать пострадавшее место минимум дважды в день. И передайте Ингольву, что в ближайшие два-три дня вам нужно поберечь ногу.

Юноша кивнул, явно удивленный столь резкой переменой в моем отношении.

— Спасибо за заботу, госпожа Мирра! — серьезно сказал он, улыбаясь уголками губ. Такой юный, такой нескладный в своей форме… Его окутывал теплый, фруктово-сладкий аромат мандарина.

А я вдруг поняла, насколько важен был для него этот пустячный знак внимания.

— Не за что, — холодно откликнулась я. — Думаю, вам пора.

На лице Петтера промелькнуло недоумение, потом он прикусил губу и будто замкнулся. Коротко поклонился и неуклюже полез в салон.

— До свидания, госпожа Мирра! — на меня Петтер не смотрел, только пряно-сладкий аромат аниса выдавал его почти детскую обиду.

— Петтер! — я чуть повысила голос. — Прекратите. Вы не в том состоянии, чтобы ехать самому. Вызовите кэб или идите в дом!

— Спасибо за заботу! — а вот теперь это прозвучало ядовито. Его душила холодная полынная горечь. — Я сам справлюсь.

— Петтер!

Юноша, не слушая, рывком тронул автомобиль с места.

Я в сердцах помянула йотуна (хорошо, что бабушка не слышит!) и направилась к «Уртехюс». На душе было мерзко, а на языке чувствовался металлический привкус. Намеренно и расчетливо обижать влюбленного юношу, видеть, как на лице его нежность сменяется болью — это было невыносимо. А иначе нельзя…

Чтобы хоть как-то отвлечься от невеселых дум, я принялась составлять новые рецепты. Уселась в кресло со стопкой книг, перечнем всех имеющихся у меня ингредиентов, а также тетрадью и карандашом. Прикидывать, какие масла лучше взять, высчитывать пропорции и пытаться представить, как все это будет пахнуть в итоге… Занятие это всегда меня завораживало, но сегодня я то и дело ловила себя на том, что вместо названий трав вывожу какие-то бессмысленные загогулины.

Раздраженно отбросив карандаш, я принялась за дела попроще: поставить тинктуру[43] ванили; процедить уже настоявшиеся экстракты солодки, липы и ромашки; измельчить масло какао — незаменимое средство при кашле — и расфасовать его в одинаковые пакетики.

За последним занятием меня и застал стук в дверь. Дверь сразу распахнулась, явив господина, пропорции которого («поперек себя шире»), равно как и блестящая лысина, ничуть не мешали его жизнерадостности.

— Госпожа Мирра! — воскликнул толстячок, буквально лучась улыбкой. — Как же я рад, безмерно рад вас видеть!

При этом он прижал пухлую ручку к груди, беззастенчиво обшаривая меня глазами.

— Здравствуйте, господин Льётольв, — улыбнулась я, убирая весы. Обижаться на любвеобильного интенданта (а именно такую должность занимал господин Льётольв в гарнизоне Ингойи) было нелепо. — Присаживайтесь. Чай, кофе?

«Вас!» — горело в его масленом взгляде.

— Кофе! — господин Льётольв развалился на диванчике, а я принялась варить напиток, даже спиной ощущая его раздевающий взгляд. И запах — почти наркотическая сладость шоколада, карамельный иланг-иланг, пряный кардамон и многослойная, густая и теплая ваниль. Надо признать, господин Льётольв (вот уж кому не подходило имя «Ужаса волк»!) умел наслаждаться жизнью.

— Что привело вас ко мне? — поинтересовалась я, подавая посетителю кофе.

Господин Льётольв как бы невзначай погладил меня по руке, но я сделала вид, что ничего не заметила, только отсела подальше.

— Любовь! — так сладострастно вздохнул он, что я вздернула брови. Заметив мое удивление, он отмахнулся: — Ах, не к вам! — и тут же спохватился. — Госпожа Мирра, вы царица моего сердца и снитесь мне каждую ночь! Верите?

Он подался ко мне, едва не свалив чашку.

— Верю, — согласилась я. — Хотите, я дам вам отличное снотворное? Чтобы вам больше не снились всякие глупости.

Господин Льётольв рассмеялся, поднимая руки в шутливом жесте.

— Сдаюсь, сдаюсь, госпожа Мирра! Ваша добродетель непоколебима, преклоняюсь!

Я согласно наклонила голову, поспешно отгоняя неуместные воспоминания. Не так уж она непоколебима…

— Вы пришли ко мне, чтобы… — напомнила я.

— Ах, да! — господин Льётольв посерьезнел. — Я пришел, чтобы воздать должное любви!

Оставалось только вздохнуть. В конце концов выяснилось, что интендант намеревался подарить всем своим нынешним возлюбленным по флакону духов. Будущих обладательниц эксклюзивных благовоний оказалось пять, так что обсуждение желаемых ароматов растянулось надолго.

«Ах, Сванвейг — она как персик! Понимаете, персик!» — горячился господин Льётольв, когда я пыталась объяснить ему, что даме под пятьдесят вряд ли придутся по вкусу фруктово-сладкие духи.

Заодно господин Льётольв пытался приобнять меня, вручить драгоценный браслет («Это только из уважения!») и заглянуть в вырез платья…

Словом, когда дверь без стука распахнулась и на пороге появилась Сольвейг, я с облегчением перевела дух.

— О, Сольвейг, заходите! — воскликнула я с широкой улыбкой.

Домоправительница вытаращила глаза и едва не попятилась от столь приветливой встречи.

К исходящему от нее аромату уксуса добавился сладко-горько-кислый аккорд грейпфрута и колкая хвоя — опаска.

— Госпожа… Мирра? — запинаясь, переспросила она.

Ответить я не успела: к Сольвейг уже устремился с распахнутыми объятиями господин Льётольв.

— Ах, какая женщина! — томно проворковал он, приобняв Сольвейг за талию и глядя на нее столь жарким взглядом, что домоправительница зарделась. — Красавица!

Я спрятала улыбку: назвать так сухопарую Сольвейг в неизменно сером платье мог только господин Льётольв.

— Сольвейг, что вы хотели? — я сочла необходимым напомнить о своем присутствии.

— А? — она с трудом отвела затуманенный взгляд от соблазнителя. Кажется, Сольвейг еще не доводилось бывать под таким шквальным огнем обольщения, и она совершенно растерялась. Исходящий от нее запах изменился — теперь это был не просто уксус, а малиновый, в котором еще ощущался привкус и аромат спелых ягод. — А, да. Вот. Вам звонили. Ждут ответа. У телефона.

Я развернула записку и пробежала глазами текст. Гуда сетовала, что в последнее время я совсем перестала показываться в обществе (что соответствовало действительности), а также весьма настойчиво приглашала меня послезавтра на гейзерный пикник, грозясь обидеться в случае отказа.

— Сольвейг! — позвала я. Она не откликнулась, пришлось повторить громче: — Сольвейг!

— А? — вздрогнула она, млея, пока господин Льётольв целовал ей руку.

— Передайте, что я непременно буду!

— Ага, — Сольвейг заторможено кивнула.

Оставалось надеяться, что даже в любовном дурмане она не забудет, о чем речь.

— Кстати, — спохватилась я. — Почему вы пришли сами, а не прислали Уннер?

— Уннер! — она тотчас скривилась, кажется, позабыв даже о господине Льётольве. — Эта вертихвостка куда-то сбежала!

— Понятно, — я не стала расспрашивать дальше. — Вы можете идти.

— До свидания, милейшая госпожа Мирра! — неисправимый сердцеед послал мне жаркий взгляд, подмигнул и отбыл, крепко удерживая за талию добычу.

Когда за ними закрылась дверь, я наконец позволила себе расхохотаться. И едва не подавилась смехом, когда из угла комнаты ко мне скользнула тень.

— Господин Исмир! — воскликнула я, приглядевшись, и прижала руку к испуганно колотящемуся сердцу. — Что вы здесь делаете?

Надо думать, он проник в «Уртехюс», когда я была увлечена беседой с господином Льётольвом.

Дракон шагнул к окну и остановился спиной к нему, не давая рассмотреть его лицо.

— Госпожа Мирра, — он чуть наклонил голову, скрещивая руки на груди так, что под легкой рубашкой обозначились мускулы. Обжигающий холод мяты словно леденил кожу. — Давно не виделись.

— Давно, — согласилась я, хотя с последней нашей встречи едва минуло несколько часов. От воспоминания о том, как он прижимал меня к скале и запугивал, противно заныл желудок. Что, если Исмир снова примется за свое? Здесь за меня некому вступиться. Пытаясь перебороть воспоминание о собственном страхе и беспомощности, я произнесла светским тоном, плавно поведя рукой: — Присаживайтесь! Будете чай или кофе?

Исмир покачал головой. Вокруг него словно бушевала метель: пронзительно прохладный, с солью, эвкалипт, шипастый лемонграсс, колкая мята. И туманно-мягкое, лиловое дуновение лаванды. Холодная злость и усталость.

Вздохнув, я отвернулась и принялась разжигать спиртовку. Отчаянно хотелось кофе, чтобы утопить губы в обжигающей горечи, согреться и успокоиться.

— Вы так и не ответили, принимаете ли мое предложение, — наконец нарушил молчание Исмир. Голос его звучал хрипловато, как будто простужено.

А сегодня на берегу мне вовсе не показалось, что Исмира так уж волновал мой ответ!

Я молча доварила кофе — с корицей, медом и мускатным орехом — и села в кресло, грея пальцы о горячую чашку. Исмир по-прежнему застыл у окна, глядя на меня с непонятным выражением.

— Принимаю, — вздохнула я, — но с одним условием.

От Исмира будто плеснуло горчично-уксусным раздражением. Отойдя от окна, он остановился напротив меня. Лицо его было почти серым, зато от раны остался только едва заметный рубец, рассекающий бровь.

— Вы ставите мне условия? — обманчиво мягко поинтересовался Исмир. Крылья его носа хищно раздувались.

— Именно, — подтвердила я, вдруг разозлившись. Он так откровенно пытался на меня давить и запугивать, что во мне поднималось глухое раздражение. Я отставила чашку (кофе мне расхотелось) и потребовала: — Господин Исмир, вы уж определитесь, подозреваемая я или союзник! И если все же союзник, то ведите себя соответственно!

Он оскалился — улыбкой назвать эту гримасу не поворачивался язык.

— Продолжайте, — предложил он еще мягче, отчего по спине у меня побежали мурашки. — Каково же ваше условие?

— Кроме меня и Валериана вы позаботитесь также о Петтере, — проговорила я с внутренней дрожью. После драки просить о Петтере — не лучшая мысль, но я не могла промолчать.

— Петтере? — повторил Исмир как-то так, словно выругался. И так резко выдернул меня из кресла, что я неловко взмахнула рукой, сшибая со столика чашку с недопитым кофе. Зазвенели осколки, по полу побежал темный ручеек.

А Исмир притиснул меня к себе, не давая шевельнуться. От него веяло холодом. Мороз подступал, сковывал меня, как корабль в льдинах.

— Зачем вы меня дразните? — пробормотал Исмир мне в губы. — Зачем, Мирра?

Дыхание его пахло мятой и крепким алкоголем. Боги, милосердные мои боги, да он же пьян!

Обдумать это открытие я не успела — Исмир вздохнул и приник к моим губам в яростном поцелуе, больше похожем на укус.

Я уперлась ладонями в его грудь.

«Он словно наказывает меня!» — мелькнуло в голове, и я отвернула лицо. Помогло это мало — губы Исмира скользнули по моей шее, он прикусил зубами тонкую кожу…

— Прекратите! — взмолилась я. — Исмир, прекратите! Слышите?

Не сразу, но это подействовало. Он отстранился, тяжело дыша, окинул меня затуманенным взглядом. Сначала от него пахло абсолютом какао — горьковатым, насыщенным ароматом черного шоколада. А теперь повеяло сладким, древесно-камфорным, тяжелым и тошнотворным запахом мари. Ненависть.

— За что вы меня ненавидите? — вырвалось у меня.

Исмир на мгновение застыл, потом разжал руки и отступил на шаг.

— Это не так, — ответил глухо, отвернувшись, и как-то растерянно пригладил светлые волосы.

Я обхватила себя за плечи и без сил опустилась в кресло.

— Не надо, — попросила устало. — Я же чувствую.

— Чувствуете? — Исмир стремительно обернулся, сверкая синим льдом глаз. — Что вы чувствуете? Ладно. Да, я ненавижу вас всех. Вас, людей!

Он замолчал, тяжело дыша, и с силой потер ладонями лицо. От него тянуло пряно-холодным ароматом чайного дерева. Так пахнет неприятная правда, которую давно хотелось высказать.

— За что? — спросила я, чувствуя внутри звенящую пустоту, и как-то отстраненно отметила, что подол моей юбки испачкался в кофейной луже.

— А разве не за что? — слова звенели льдинками. Исмир отвернулся и продолжил горько: — Люди словно тараканы. Стоило впустить вас в Хельхейм — расплодились без счета и окончательно обнаглели.

— Так снимите тапок и прихлопните, — предложила я, усмехаясь через силу. — Можете начать с меня. Вы ведь этого хотите?

— Да! — словно выплюнул Исмир. От него дохнуло нестерпимой вонью нашатыря.

Хотелось зажать нос, но я не двинулась с места.

Отвернувшись, я слепо уставилась в стену. Перед глазами все расплывалось, голова кружилась, и дышать было трудно.

— Сегодня на рассвете умер сын моей сестры, — тяжело проронил Исмир за моей спиной. — Умер из-за этого… — он крепко выругался, — человеческого заклятия!

— Мне жаль, — пробормотала я. — Сочувствую.

— Сочувствуете?! — Исмир взметнулся с места, остановился рядом со мной, дыша хрипло, с присвистом. — Это все, что вы можете сказать?

— А что еще я могу сказать? — я повернулась к нему, подняла глаза. Теперь я понимала, какая муха укусила его сегодня, но легче от этого не становилось. — Вы хотите наказать меня за то, что совершили другие люди? Начинайте, я не стану сопротивляться. Ну, чего же вы ждете? Вы ненавидите нас всех, так мстите, за чем дело стало?

Исмир молчал, только на скулах его перекатывались желваки, а глаза были совсем больные.

— Я ненавижу вас, — повторил он так буднично, словно говорил, сколько сахара класть в чай. От Исмира исходил прозрачный обжигающий холод первых нот розмарина. Память.

— Ненавидите, — бездумно согласилась я, борясь с желанием закрыть глаза.

Мы оба знали, что это лишь часть правды. И что Исмир никогда мне этого не простит.

Долгую минуту мы смотрели друг на друга, потом он отвернулся, и я наконец зажмурилась.

Исмир со свистом выдохнул сквозь зубы, хлопнула дверь, и я осталась одна…

Я сидела в «Уртехюс», чувствуя странное онемение. Ни боли, ни гнева, только бесконечная усталость. Боги, милосердные мои боги, как все оказалось просто! Просто и непоправимо.

Нужно заставить себя встать. Вытереть лужу на полу, согреться, запереть дверь…

Вот только сил не было. Исмир меня словно заморозил. Даже мысли текли вяло, как замерзающая река.

Не знаю, сколько прошло времени. Очнулась я от встревоженного голоса Петтера:

— Госпожа Мирра? Госпожа Мирра, что с вами? Вставайте, уже время ужинать!

Юноша потряс меня за плечи, испуганно заглядывая в лицо, затем попытался согреть в своих руках мои озябшие ладони. Вот-вот надает пощечин!

— Все в порядке, — прошелестела я, пытаясь стряхнуть ступор. — Только холодно.

Петтер заметался по «Уртехюс», что-то перевернул с грохотом, выругался, яростно зачиркал спичкой.

В себя меня привел живительный аромат свежезаваренного кофе, в котором плескалась изрядная доза коньяка. И тут же на меня навалились ощущения, запахи, звуки: затекшие до полной бесчувственности стиснутые руки, ледяной сквозняк, плач ребенка за окном…

Я глубоко вздохнула и сказала с чувством:

— Ненавижу драконов!

Хм, кажется, я это уже говорила.

Петтер хмыкнул, вполне разделяя мои чувства. Его аромат звенел капелью и пьянил весной — яблоневый цвет и пион — облегчение.

А я постаралась отбросить воспоминание о больном взгляде Исмира, о его «ненавижу». Какое мне дело до его чувств? Он должен спасти нас с Валерианом, остальное не важно.

Что за радость быть в центре снежной пустыни? Красиво, до жути красиво. Завораживающе. Но как же холодно!

Я бесконечно устала от бурь, от ледяных пальцев судьбы на шее, от унижений и боли.

— Выпейте это, — юноша сунул чашку мне в руки. — Это вас согреет.

Я поневоле улыбнулась, принимая его заботу. Петтер так легко дарил мне мягкое ласковое тепло, и в тот момент у меня не было сил от этого отказаться…

Пока я пила кофе, Петтер развлекал меня свежими армейскими байками. Надо думать, от испуга он позабыл свои обиды.

— Петтер, вы сказали, уже время ужинать? — спохватилась я. Он кивнул, и я заторопилась. — Пойдемте скорее, не нужно лишний раз раздражать Ингольва.

Юноша отвел взгляд.

— Полковник не будет ужинать дома, — сообщил он неловко. Запах его изменился — кислая долька лимона, луковый сок…

— Понятно, — усмехнулась я. Отчего-то Петтер чувствовал вину за некрасивое поведение моего благоверного. Разумеется, Ингольв отослал ординарца домой, а сам отправился пьянствовать. — Петтер, прекратите. Вы ведь ему не нянька. И вряд ли могли отобрать у него бутылку.

Петтер кивнул без особой уверенности и помог мне набросить на плечи шубу. Задержал руки на моих плечах чуть дольше, чем требовала вежливость, и, кажется, рассердился на себя самого. Отдернул руки, будто обжегшись, даже отступил на шаг.

Его окружал чистый, прозрачный, горьковато-свежий аромат мирта — неловкость. И шершавая, занозящая душу корица — злость.

— Простите, — пробормотал он.

Я кивнула, принимая извинения, и взяла со столика ключи…

За ужином разговаривали мало. Свекор, молча поглощая свою порцию, увлеченно разгадывал кроссворд, а Петтер неотрывно смотрел в тарелку. Выражение лица у него при этом было самое мрачное, как будто вместо суповой тарелки перед ним была чашка с кофейной гущей, гадание на которой предвещало, по меньшей мере, наводнение и эпидемию.

Аппетита я не чувствовала, но заставляла себя жевать и глотать.

Несколько развлекали меня только наблюдения за Сольвейг, которая временами застывала с блюдом в руках, мечтательно глядя на стену.

Я мысленно пожелала господину Льётольву всяческих успехов. Надеюсь, приличная доза плотских радостей пойдет Сольвейг на пользу, и она перестанет видеть мир исключительно в серых тонах.

Остаток вечера прошел скучно. Петтер читал журнал. Судя по тому, как редко он переворачивал страницы, чтение шло туго, но мальчишку отличало редкое упрямство, так что он продолжал терзать «Воздушный альманах». Свекор покончил с кроссвордом и принялся за вязание, на редкость немелодично что-то напевая.

Я же сшила несколько мешочков для саше. И, едва дождавшись, когда часы пробьют десять, отправилась спать.

День выдался сумасшедший, хотелось поскорее забраться в постель и укрыться одеялом с головой. Я усмехнулась: как маленькая, честное слово!

Уннер все еще не было. Сольвейг недовольно сообщила, что Уннер присылала младшего брата с сообщением, что у нее серьезно заболела мать, и очень просила дать ей внеочередной выходной. Домоправительнице такое самоуправство не понравилось (прислуге полагался всего один выходной в неделю), но господин Бранд разрешил, так что Сольвейг пришлось смириться.

Впрочем, я вполне управилась без горничной. Освежившись, закуталась в халат, тонко пахнущий ирисовым корнем, изысканным нероли и теплой ванилью. От нежных ароматов меня совсем разморило. Чувствуя приятную сонливость, я уже протянула руку, чтобы погасить свет, когда в коридоре послышался грохот, потом смачная ругань, и дверь рывком распахнулась.

— Ты… тут? — спросил Ингольв, держась обеими руками за косяк, словно тот пытался вывернуться и сбежать.

— Тут! — голосом моим можно было бы заморозить кипящий чайник, но мужу было все равно. Он был пьян.

— И я… тут! — обрадовался Ингольв и, покачиваясь, перешагнул через порог. — Ну, иди ко мне!

Изрядно набравшемуся муженьку, как всегда в таком состоянии, хотелось женской ласки. А за неимением под рукой Ингрид ему вполне сгодилась и я.

Я замерла в постели, судорожно ища выход. Выход никак не находился. Кричать, отбиваться? Ингольв в своем праве, никто не упрекнет его, если он воспользуется этим правом насильно…

Муж был пьян сильнее обычного, так что обошелся без длительных прелюдий. Порванная ночная рубашка, комом отлетевшая в сторону; несколько торопливых, будто липких, поцелуев; колено, нетерпеливо раздвигающее мои ноги…

Ингольв удовлетворенно сопел мне в шею и похрапывал, а я старалась не плакать. Потому что какая-то часть меня получала от этого процесса удовольствие. Потому что в пиковый момент муж прохрипел чужое имя. Потому что хотелось поскорее вымыться или хотя бы отодвинуться на самый край постели, но тяжелая рука мужа пригвоздила меня к кровати.

За окном успокаивающе шелестело море, по оконному стеклу шлепал дождь, кто-то шуршал в стене. Я лежала без сна, глядя в смутно виднеющийся потолок, и силилась пореже вдыхать исходящее от Ингольва амбре коньяка и пота, от которого к горлу подкатывал комок.

Только когда небо чуть посветлело, Ингольв, всхрапнув, откатился в сторону, и я смогла встать. Натыкаясь на мебель и углы, я пробралась в ванную и поспешно обтерлась полотенцем, смоченным розовой водой. Кожа быстро покраснела, нежный цветочный аромат окутал меня облаком. Впрочем, помогло это мало — я все равно ощущала себя использованной салфеткой.

Я уронила на пол полотенце и закрыла лицо руками.

Еще немного, и я не выдержу. Сорвусь, и не остановят меня ни приличия, ни даже мысль о Валериане. Больше так нельзя. Молча глотать обиду, давиться невысказанными упреками, чувствовать себя тряпкой, о которую вытирают ноги. Даже «Уртехюс» перестал быть для меня надежным убежищем, потому что глупо прятать голову в песок и надеяться, что беда не заметит тебя, если ты не видишь ее.

Подойдя к зеркалу, я внимательно изучила собственное отражение — как-то разом постаревшее, с синяками под глазами и горькой складкой у губ. Я не хотела быть той женщиной, которую видела в зеркале. Выгоревшей, закопченной изнутри, как старая керосиновая лампа.

Я хотела забыть эту ночь. Пусть глупо, пусть мелочно… Пусть. Я хотела забыть.

Мне было, ради кого жить. Только жить не хотелось.

Выпив три чашки крепчайшего кофе, я уселась на подоконник в гостиной, обхватила колени руками и замерла, невидяще глядя на улицу. Под дождем остатки снега успели растаять, обнажая неприглядный, намокший серый город. Запахи грязи, гниющей рыбы, водорослей, йода и воды как будто перемешали и хорошенько взболтали, получив в итоге что-то невнятное и размытое.

От каменного подоконника тянуло холодом, из-за бессонной ночи и избытка кофе у меня слегка кружилась голова. А внутри словно свернулась змеиными кольцами пустота. Не осталось ни обид, ни сожаления, ни даже вины — только выжженная пустыня. И песок воспоминаний легко сыпался между пальцами.

Я сидела, глядя в безмолвное небо, и ощущала себя бесконечно одинокой. Боги, милосердные мои боги, за что вы так со мной? Неужели мне мало было измен Ингольва, презрения свекра, смерти дочери? Беспощадные и циничные норны не скупились, щедро сыпали в котел моей судьбы специи и пряности. Едкий, сводящий с ума страх за сына; растоптанная любовь, пахнущая как вянущие без воды цветы; жалящая крапивой разлука с родными; густая смола боли.

А теперь еще и эта ночь, отдающая аммиаком и дешевым ванилином. От одного воспоминания к горлу подкатывала тошнота.

И никогда уже не склеить разбитый хрусталь иллюзий, не начать жизнь заново, не вернуть ушедших…

Впрочем, какой смысл себя жалеть? Не стоит полагаться на богов. Разве нельзя самой добавить в свою жизнь немножко тепла, чуточку нежности, лучик света?

Говорят, пепел хорошо удобряет почву…

Заставив меня вздрогнуть, по всему дому ожили часы: кричала кукушка, исполняли заученный танец лебеди на пруду, звенели ходики. И, повинуясь зову часов, дом разом ожил, зашевелились его обитатели. Что-то втолковывал Сигурду свекор; Ингольв ревел буйволом, требуя рассола и зачем-то пистолет; звенела посудой Сольвейг, накрывая на стол.

Дождавшись, пока мой благоверный уберется в свои комнаты, я поднялась наверх. Стоящий в коридоре свекор, на минуту отвлекшись от распекания прислуги, встретил меня подозрительным взглядом.

Я чувствовала себя так мерзко, что хотелось говорить гадости и бить посуду, но воспитание не позволяло выказывать чувства столь откровенно. Пришлось улыбнуться и склонить голову в молчаливом приветствии.

Оказавшись в своей комнате, я принялась за дело.

Маска с глиной рассул, экстрактом огурца и маслом базилика, чтобы убрать следы усталости. Чайно-шалфейные компрессы на глаза — от мешков и красноты. Медовый скраб для тела и крем с розой, сандалом и мускатным шалфеем.

Сольвейг через дверь позвала меня завтракать, но я крикнула, что буду позже. Она фыркнула и удалилась.

Я критически осмотрела себя в зеркале. Пожалуй, без косметики сегодня лучше обойтись — лишние улики ни к чему. Разве что немного пудры…

Блузка нежнейшего розово-бежевого оттенка, любимые янтарные украшения…

Капнув на щетку масла иланг-иланга, я принялась расчесываться. Томный бархатный аромат струился по комнате, заставляя глубже и чаще дышать. Рыжие пряди струились через зубцы, а я, мерно проводя расческой, с недоверием всматривалась в свое порозовевшее отражение. Неужели я действительно собираюсь это сделать? Даже мысль эта казалась дикой, но сладкие чары иланг-иланга оказались сильнее. Они туманили голову, ласковым дуновением уносили прочь сомнения, обещали забвение…

Прелесть аромагии в том, что она позволяет влиять на чувства и разум. Не идти на поводу у тревог, страхов или бессонницы, а расправляться с ними легко и непринужденно.

Незаметная, но оттого не менее могущественная магия.

Поэтому нас, аромагов, и боятся. Власть над чувствами страшит. Разве сложно мне, скажем, заставить кого-то выболтать сокровенные тайны или расплакаться прямо посреди торжественной речи, вынудить потерять голову от любви или серьезно заболеть? Другой вопрос, что я не стану влиять на кого-нибудь без его просьбы или крайней нужды.

Впрочем, меня уже заждались…

Я спустилась вниз, когда мои мужчины уже пили чай, и одарила всех сияющей улыбкой.

— Здравствуй, дорогой. Здравствуйте, господин Бранд, Петтер.

Мне ответили вразнобой.

— Приперлась наконец! — мой мрачный благоверный.

— Здравствуйте, госпожа Мирра, — бледный и отчего-то помятый Петтер.

— Соизволила! — язвительный свекор, отвлекшись от газеты.

— И вам приятного аппетита, — я уселась, расправила на коленях салфетку. — Мне только чая и булочку с маслом, благодарю вас, Сольвейг.

Некоторое время я добросовестно заталкивала в себя сдобу, запивая крепким чаем. Мне стоило немалых усилий казаться безмятежной, когда внутри кипела злость пополам с предвкушением.

Мужчины тем временем закончили с завтраком и стали подниматься.

— Дорогой! — окликнула я. За долгие годы супружеской жизни притворство въелось в кровь и плоть, однако сегодня изображать любящую жену было особенно противно. — Надеюсь, ты позволишь мне сегодня не ехать на прогулку?

— С чего бы это? — тут же влез мой драгоценный свекор.

— Петтер вчера травмировал ногу, — объяснила я с недовольной гримасой. — К тому же сегодня плохая погода… Не думаю, что госпожа Ингрид желала мне простудиться.

Петтер бросил взгляд на окно, за которым действительно накрапывал дождь, но промолчал.

Муж, и так с похмелья пребывавший в отвратительном настроении, от попытки ему перечить, разумеется, взвился на дыбы.

— Ты поедешь! — рявкнул он, наливаясь краснотой. — Петтер не барышня, потерпит!

— Как скажешь, дорогой, — сдалась я, пряча торжествующую улыбку.

Ингольва эта маленькая победа (точнее, видимость таковой) успокоила, и он отбыл на службу. Свекор отправился с ежедневным обходом — заводить часы — а мы с Петтером остались наедине.

— Госпожа Мирра, может, не поедем к морю? — предложил юноша тихо. Пахло от него маслом элеми — свежей зеленью укропа, водорослями и солью. Хм, а он ведь на грани нервного срыва! — Хотите, я отвезу вас в булочную? Или еще куда-нибудь. А полковнику скажем, что были на берегу.

— Не выдумывайте, Петтер, — возразила я так же негромко. — Сегодня я непременно хочу к морю. Пожалуйста, отвезите меня в ту самую бухту, где мы были вчера.

Он взглянул непонимающе, потом до белизны сжал губы. Резкий горьковатый запах горчицы ужалил мой нюх. Ревность.

— Как прикажете, — ответил глухо и направился к выходу.

Надо думать, Петтер вообразил, что я надеюсь встретить Исмира.

Передо мной как воочию возникло хищное лицо дракона, всплыли из памяти насмешливое: — «Мне неинтересна добыча, которая сама идет в руки!» и вчерашние откровения.

Нет. Встретить его я не надеялась…

Петтер вел автомобиль молча, только иногда чуть морщась от боли.

Я не стала интересоваться его драгоценным здоровьем. Петтер явно был не в духе, так что я предпочла любоваться окрестностями. Правда, любоваться полагалось разве что дождем и размытыми глинистыми склонами, и занятие это мне быстро наскучило.

Признаюсь, хмурый вид юноши пробил в моих планах солидную брешь. Кажется, он вообще не собирался со мной заговаривать!

— Приехали, госпожа Мирра, — нарушил молчание Петтер, затормозив подальше от обрыва. — Хотите прогуляться?

Я понимала его скептицизм. Размокшая глинистая почва была скользкой даже на вид, а на обрыве легко могла уехать из-под ног.

— Да, — задыхающимся голосом произнесла я, прижав руку к шее. — Душно. Помогите мне, пожалуйста.

— Вам плохо? — встревожился Петтер.

От него будто плеснуло зеленым чаем и липой — заботой и нежностью.

Петтер распахнул дверцу с моей стороны и почти выволок меня на свежий воздух.

Я обмякла в его руках тряпичной куклой. Отпусти — и упадет прямо в грязь.

Ветер, пахнущий солью и мокрым песком, едва не сбивал с ног.

— Все в порядке, не беспокойтесь. — Попросила я, смежив веки.

В объятиях Петтера было так тепло и надежно! Аромат ветивера словно укрывал нас тяжелыми складками, и «верхние» запахи мокрой шинели, бергамота (должно быть, одеколон) и пахнущего мятой дыхания ничуть не мешали мне наслаждаться.

— Госпожа Мирра, — позвал Петтер, осторожно встряхивая меня за плечи.

— Да, Петтер, — тихо откликнулась я, открывая глаза.

Он был совсем близко: встревоженный, теплый.

— Петтер, — повторила я нежно.

Он глядел на меня, не отрываясь. Его сердце под моей ладонью отчаянно колотилось. А я чувствовала себя совсем юной и чуточку сумасшедшей.

— Госпожа… Мирра, — выдохнул Петтер.

И, конечно, не выдержал: прижал меня к себе, ласково поцеловал в губы… И замер, будто ожидая пощечины.

Я усмехнулась и поцеловала его сама…

Спустя некоторое время я обнаружила себя прижатой к лаковому боку автомобиля. Колени мои подгибались, голова кружилась. А дождь… боги, какая мелочь!

— Петтер! — позвала я. Меня била дрожь, и вряд ли от холода, хотя шуба на мне оказалась расстегнутой, как и блузка. От юноши веяло таким теплом, что сама мысль о холоде казалась нелепой.

— Да? — он взглянул на меня шальными темными глазами, чуть отклонился.

Наркотически сладкий жасмин пел свою арию, заставляя забывать обо всем. Но тонко-тонко, как комар, тревожно звенел лайм.

— Давайте переберемся на заднее сиденье, — предложила я. — Здесь неудобно.

Глаза его вспыхнули, как электрические фонари, однако благородство пересилило.

— Госпожа… Мирра, — кажется, Петтер лишь теперь до конца понял, что происходит, и пытался совладать с собой. — Не надо. Вы ведь… вы будете жалеть!

— Вас нужно уговаривать, Петтер? — удивилась я, касаясь пальцами его припухших губ.

Он судорожно вздохнул.

Уговаривать не пришлось…

На узком сиденье вдвоем было не слишком удобно, хотя Петтер заботливо подстелил шубу, и к тому же тянуло холодом из приоткрытого окна.

Однако меня переполняли расслабленность и довольство. Куда и девалась утренняя глухая тоска!

Тягучий янтарный аромат амбры и ванили, оттененный радостным звонким мандарином, окутывал меня оранжевым теплом.

Петтер не отпускал меня ни на минуту — лаская, касаясь, целуя. Он словно боялся, что все это окажется сном, и торопился досмотреть до конца чудесную грезу.

— Мирра, — проговорил он вдруг негромко, ласково убирая упавший мне на глаза локон. — За что вы ему мстите?

— М-м-м? — не поняла я. Хм, у юного любовника есть свои несомненные плюсы…

— Ну вы же за что-то мстите полковнику, — Петтер даже отстранился. Надо думать, лицо мое выразило удивление, потому что он усмехнулся как-то очень по-взрослому. — Мирра, я же не дурак. И не верю, что вы просто так… — он запнулся, подбирая слова. — Пришли ко мне.

— Петтер, — мягко произнесла я, ероша его темные волосы. Пахло от него совсем иначе, чем от Ингольва, и вообще, все было иначе. Это ощущение новизны (а ведь я прожила замужем тринадцать лет!) заставляло меня чувствовать себя пьяной от любви девчонкой. — Не надо.

— И все-таки, почему? — спросил Петтер, очерчивая пальцем мою грудь. Хм, нужно сделать ему крем от мозолей…

Резковатый аромат эвкалипта давал знать, что Петтер не отступится.

Я вздохнула (вот настырный!) и пошевелилась, устраиваясь поудобнее.

— Могу я просто ощутить себя женщиной? Не ценной вещью, не добычей, не грелкой для постели… — голос мой дрогнул.

— Мирра? — Петтер встревоженно заглянул мне в лицо. — Что случилось?

Я только помотала головой.

— Ничего.

— Вы ведь… ни с кем и никогда. — Прозвучало это не как вопрос, а как утверждение. Он покраснел, как мальчишка (хотя почему «как»?), и отвел взгляд. — Ну, кроме господина полковника.

— Откуда вы знаете? — не сдержала любопытства я.

— Я же не слепой и не глухой, — дернул плечом он. — О вас ничего такого даже не говорили. И что я, не вижу, что ли?

Мне стало смешно.

— Какой вы проницательный! — иронически проговорила я, проводя пальцами по его виску, щеке. — Справки наводили?

— Мирра! — он перехватил мою руку, серьезно заглянул в глаза. — Не нужно. Я же люблю вас!

— Петтер, — я предпочла «не услышать» признание, которое сорвалось с его губ так же легко, как лишняя капля из пузырька с маслом. — Какое вам дело? Не надо вопросов.

И потянулась к нему. Он ответил на поцелуй, но хмурая морщинка между бровей не разгладилась…

Бессонная ночь не прошла даром, и в какой-то момент я попросту выключилась.

Открыв глаза, я не сразу поняла, где нахожусь и что со мной. Кожаный, древесно-амбровый аромат, крепкие мужские объятия, мягкий мех под спиной…

И только встретившись взглядом с Петтером, вспомнила все.

— Проснулись? — шепнул юноша, целуя меня в уголок губ.

По стеклам машины стучал дождь, надсадно завывал ветер.

— Да, — откликнулась я, пытаясь разобраться в каше чувств и ощущений. Все вперемешку: ванильно-бензойная расслабленность и лимонное смущение, шоколадное удовольствие и камфарно-перечный стыд. Так и не разобравшись, я поинтересовалась наигранно-беспечным тоном: — Который час?

— Около двенадцати, — ответил Петтер, бросив взгляд на запястье. Он был абсолютно голый, но не снял часы, и почему-то это заставило меня покраснеть.

— Вы не замерзли, Петтер? — спросила я, стараясь скрыть замешательство. Смотреть на него было… неловко?

В одном Петтер был прав: я никогда («Никогда раньше!» — поправила я себя) не изменяла мужу, так что понятия не имела, как держаться с любовником.

— Не замерз, — Петтер пошевелился, разжал руки. Спросил, не глядя на меня: — Уже жалеете?

— Нет, — ответила я, сама не зная, правду ли говорю.

Отвернувшись, я принялась приводить в порядок волосы. Половина шпилек потерялась, так что пришлось вынуть и остальные.

— Ясно, — проронил Петтер, собирая разбросанную одежду. От него повеяло горьковатым ароматом горящих листьев. Сожаление? Разочарование?

Одевались мы в молчании — неуклюже, путаясь в рукавах и пропуская пуговицы.

И так же молча возвращались в Ингойю. Петтер мчал вперед, почти до хруста сжимая руль. Я же делала вид, что пристально смотрю в окно.

Неловкость словно припорошила пеплом все, что между нами было.

Петтер резко затормозил возле «Уртехюс».

— Приехали, госпожа Мирра, — глухо сообщил он, глядя прямо перед собой. Пахло от него кедром и крепким чаем. Упрямство.

И снова это «госпожа», хотя мы были одни.

Я глубоко вздохнула, пытаясь сообразить, что сказать. И не нашла ничего лучше, чем:

— Спасибо вам, Петтер.

— За что? — он усмехнулся, но как-то криво, невесело. Затем повернулся ко мне. Глаза его странно блестели.

— За все, — я сделала неопределенный жест рукой. И отвернулась, не в силах выносить его пристальный взгляд. Потянулась к двери, пробормотала поспешно: — Спасибо. Я пойду.

— Мирра! — Петтер порывисто схватил меня за руку.

— Да, Петтер! — я заставила себя посмотреть ему в глаза. Или это он притянул мой взгляд?

Темные волосы встрепаны, губы упрямо сжаты. И запах — резкий, с нотами скипидара и остро-сладкого имбиря.

— Не смейте жалеть, слышите? — Петтер говорил тихо, но в голосе звенел металл. — Можете меня ненавидеть. Только не жалейте о том, что у нас было!

А меня вдруг обуяла злость. Почему он считает, что мне легко?!

— Прекратите! — потребовала я резко.

Он бессильно уронил руку, отвернулся.

— Извините.

Петтер выскочил наружу. Хлопнула дверца, и я с силой зажмурилась.

Боги, милосердные мои боги, я же сама этого хотела! Почему же теперь мне так плохо?

Выбравшись из автомобиля, я поискала взглядом Петтера… и замерла. Он что-то объяснял дюжему леденцу, стоящему на крыльце нашего дома.

Перепугалась я настолько, что сама не заметила, как оказалась рядом с ним, коснулась плеча.

Смутно знакомый констебль (надо думать, я видела его с инспектором Сольбрандом) подпирал спиной дверь и таращился на нас с любопытством. Это моментально меня отрезвило.

— Петтер, что случилось? — поинтересовалась я, пытаясь не паниковать. Что еще натворил Ингольв, раз в доме полиция?!

Петтер как-то замедленно обернулся. Бледный, растерянный, глаза расширены.

— Уннер умерла, — произнес он тихо. Пахло от него тревожной, холодной горечью полыни. — Ее нашли на пороге дома. Уже мертвую.

— Уннер? — признаюсь, в первый момент я испытала облегчение, что появление леденцов никак не связано с заговором. Потом потрясенно замерла. Мысли разбегались, как цыплята, и я никак не могла осознать, уместить в голове… Я слабо запротестовала: — Нет, не может быть!

Уннер, милая плутовка Уннер! Румяное личико, сладкий запах розы, заливистый смех…

— Может, — веско подтвердил леденец. — Непонятно только, кокнули ее, или того, самоубилась.

И горьковато-кислый запах — аир и лимон. Жадное любопытство.

Мне стало противно. Для этого человека смерть молодой девушки была всего лишь интересным эпизодом, поводом для сплетен.

Петтер напрягся, кажется, с трудом сдерживая гнев.

— Благодарю за информацию, — голос мой звучал сухо и официально. — Могу я поговорить с инспектором Сольбрандом?

Констебль сразу подтянулся.

— А его тут нету, — сообщил он с легким злорадством. Кажется, моя неприязнь от него не укрылась. — А инспектор Бернгард, того, велел идти к нему. Извольте.

И с почти издевательской вежливостью он наконец распахнул дверь…