Глава 3. Хель

Чем пахнет дом? Копчеными ребрышками? Корицей и ванилью? Свежим кофе? Яблочной шарлоткой? Запахи, как уютный плед в кресле у камина. Стоит почувствовать знакомый аромат, и перед глазами встают милые сердцу воспоминания…

Однако сегодня мой дом «благоухал» совсем иначе: гарью, мокрым пеплом и сбежавшим супом. Из открытого кухонного окна вырывались клубы дыма, входная дверь была распахнута настежь, а на пороге, кашляя, стояла Уннер.

— Что случилось? — встревожено спросила я, выходя из «Уртехюс».

— Сигурд с Сольвейг поругались! — с трудом объяснила Уннер, продолжая кашлять. — Подождите минутку, я открыла окна. Сейчас выветрится.

Оставалось только махнуть рукой. Подобные стычки случались нередко, как минимум раза два в месяц. Безалаберный Сигурд, который искренне считал, что его маникюр куда важнее порядка в доме, и Сольвейг, недовольная решительно всем, а особенно качеством уборки (которой она сама не занималась, но упоенно критиковала сделанное другими), представляли собой ту еще парочку. Самое интересное, что мой драгоценный свекор неведомым образом умудрялся держать их в руках и, фигурально выражаясь, вовремя гасить пожар. Но господин Бранд не был затворником, изредка выбираясь из дому на партию в бридж или бильярд. Пользуясь его отлучками, неугомонные слуги непременно устраивали какое-нибудь безобразие, что давало свекру право с видимым наслаждением ворчать, что без его присмотра все шло наперекосяк. Разумеется, заодно доставалось и мне за неумение вести хозяйство…

Оставалось дождаться, пока густой дым развеется и войти в дом. Прямо посреди прихожей, уперев руки в бока, стояла Сольвейг, являя собой эдакого рыцаря с копьем в руке и поверженным врагом у ног. Правда, вместо копья в руках у нее была скалка, роль доспеха играл накрахмаленный передник, а противником был всего лишь Сигурд с кастрюлей на голове.

На кухне что-то чадило. Кажется, Сольвейг дым ничуть не мешал, только глаза покраснели.

Мне стоило немалых усилий не рассмеяться. Лощеный красавчик Сигурд считал себя достойным, по меньшей мере, роскошного особняка и огромного состояния (раз уж в Хельхейме нет аристократии), но неумолимая судьба в лице пропойцы-отца и гулящей матери заставила бедняжку марать руки и склонять гордую голову перед хозяевами… Понятно, что с таким отношением Сигурд едва ли был исполнительным и верным слугой, но господин Бранд ценил его за исключительную пронырливость и умение втираться в доверие.

— Сигурд, вы возомнили себя своим тезкой и решили вызвать дракона на бой? — поинтересовалась я при виде этой героической сцены. Хотя в данном молодом человеке героическим было разве что прославленное имя — «Победа». — И какое сокровище подвигло вас на этот беспримерный подвиг?

На язык просились исключительно высокопарные фразы старинных преданий.

Сольвейг смерила меня уничижительным взглядом и пробурчала, нехотя опуская скалку:

— Этот нахал повадился таскать тесто с кухни! Как ребенок!

— Вижу, он добился своей цели…

Из-под импровизированного головного убора Сигурда — медной кастрюли — стекали струйки опары, украшая тонкое лицо роскошными бакенбардами.

Виновных стоило бы отчитать за очередную свару, но они были столь комичны, что губы невольно разъезжались в улыбке.

За моей спиной хлопнула дверь… Мгновение молчания, а потом смущенный вопрос:

— Извините, госпожа Мирра, я не вовремя?

Обернувшись, я узрела Петтера, ординарца моего мужа, во всем блеске его нового обмундирования: фуражка, съехавшая на уши; шинель на три размера больше; великанские рукавицы…

Долго сдерживаемый смех наконец прорвался бурным потоком.

Я хохотала под негодующими взглядами слуг и никак не могла остановиться.

Отсмеявшись, взглянула на мальчишку, который стоял, опустив глаза и пламенея щеками.

— Извините, Петтер. Вижу, интендант вас за что-то невзлюбил. Не волнуйтесь, он сегодня же выдаст вам нормальную форму, так как Ингольв не допустит, чтобы его ординарец выглядел… не надлежаще.

На язык просилось «как пугало», но я, щадя чувства юноши, выбрала обтекаемую формулировку.

— Благодарю! — отчеканил он неожиданно резко, вздергивая подбородок. На его лице отчетливо читалась смесь стыда и гнева, а колкий запах лимонной травы перебивал даже вонь гари. — Господин полковник приказал сообщить, что будет сегодня к обеду с тремя друзьями…

Замечательно! В доме разгром, слуги похожи на драчливых котов, а кушанья пали жертвой ссоры… Только гостей не хватало!

Думаю, взгляд мой был достаточно красноречив, поскольку Сигурд и Уннер тут же опрометью бросились наводить порядок, а Сольвейг, ворча, убралась на кухню.

— Спасибо за предупреждение! — улыбнулась я Петтеру, но тот лишь по-военному четко поклонился и отбыл, не ответив ни слова.

Надо думать, обиделся. Впрочем, на обиженных воду возят, как любит говорить инспектор Сольбранд. Так что я пожала плечами и первым делом написала записку интенданту, в которой мягко попеняла на неуместную шутку и намекнула, что полковник будет ею очень недоволен…

За обедом, за неимением роскошных яств, стол пришлось украшать мне самой. Эффектный туалет, ласковая улыбка и бездна внимания к каждому из гостей — и безыскусность угощения осталась незамеченной. Правда, Ингольв все больше хмурился, но управляться с его гневом мне было не впервой…

Разумеется, стоило последнему гостю выйти из нашего дома, как муж тут же принялся меня отчитывать.

Хорошо хоть слуги уже убрали посуду и оставили нас наедине.

— Ты заставляешь меня краснеть! Мало того, что обед ужасный, так еще и ведешь себя как… Ты заигрываешь с моими друзьями у меня на глазах! — резко говорил он, яростно рубая воздух ладонью.

Настоящий полковник: подтянутый, в ладно сидящей форме, волевой подбородок выдвинут вперед, голубые глаза смотрят сурово и властно. Винно-красные с золотым тиснением стены гостиной, плюшевые диваны угрожающего темно-красного оттенка, золоченые рамы зеркал создавали для Ингольва превосходное обрамление. А вот я, должно быть, смотрелась здесь чужеродно, как дешевый кусочек янтаря в драгоценном рубиновом ожерелье.

— Мы с тобой это уже обсуждали, — возразила я, пытаясь сохранять спокойствие. Глоток вина — сладкого, густого, благоухающего спелыми вишнями и ежевикой — пришелся кстати, смыв кислый привкус незаслуженной обиды. — Раз я не имею в доме никакой власти, глупо обвинять меня в том, как ведется хозяйство!

— Глупо? — переспросил Ингольв, все больше распаляясь. Шагнув ближе, произнес напористо: — Стоит отцу уйти, и ты тут же умудряешься все испортить!

От него исходила лимонная свежесть с легкой горчинкой горького апельсина — уверенность.

— Мне переехать в «Уртехюс»? — поинтересовалась я, с деланным интересом разглядывая за спиной мужа кованый подсвечник в виде вьюнка. Как-то разом забылись намерение не противоречить мужу и не злить его без нужды. — Чтобы никому здесь не мешать…

— Прекрати изображать жертву! — заорал он, тут же выходя из себя в ярости замахиваясь на меня. — Ты сама не смогла заниматься хозяйством из-за своей дурацкой аромагии! И отец не заставлял тебя строить глазки! Ты…

Последовало несколько грубых ругательств. Отчего-то Ингольв сегодня пребывал в крайне дурном настроении, а мое «легкомыслие» довело его до бешенства.

Выпрямиться, прямо взглянуть в глаза.

— Рискни только, — произнесла я тихо.

Может быть, не стоило бросать ему вызов, но больше так нельзя. Если он меня ударит… Ударив раз, муж будет делать это снова и снова. Так всегда бывает. Слишком часто я делала мази от синяков запуганным женам…

Глаза Ингольва налились кровью, он сжал кулаки и теперь походил на медведя, которого допекли неурочными побудками.

Абсурдность этой сцены бросалась в глаза. Как будто мы на театральных подмостках, где ставят новую драму.

«Он не посмеет. Не посмеет!» — заполошно билось в голове.

Муж вправе делать с женой все, что ему вздумается. Закон не оправдывает разве что убийство, но и за него наказание будет мягким — скорее всего, штраф. Были прецеденты.

Вдруг захотелось схватить что-нибудь тяжелое — да хотя бы тот самый подсвечник, которым я недавно любовалась…

Кажется, я начинала понимать мужеубийц, доведенных до отчаяния побоями и придирками.

Наверное, Ингольву не давали отступить ярость и ложная гордость.

Так мы и стояли друг против друга, словно дуэлянты (или, скорее, слон и Моська).

Не знаю, до чего мы бы докатились, но, как гром с ясного неба, нас прервал торопливый стук в дверь. Почти осязаемое напряжение, пахнущее колючей кожурой каштанов, разлетелось вдребезги. Муж отвернулся, сжав челюсти, а я на мгновение прикрыла глаза, сдерживая предательские слезы.

— Господин, там ваш ординарец пришел, — пролепетала Уннер с порога, глядя на меня перепуганными глазами. Видимо, она слышала крики. — Говорит, что-то срочное…

— Хорошо, иди. Я скоро буду! — отрезал Ингольв, остывая. Он отошел в сторону, делая вид, что рассматривает стоящие на камине безделушки: хрупкие, изящные, беззащитные. Как я…

С трудом переведя дух, я спрятала дрожащие руки в складках платья.

Исходящий от Ингольва запах острой ярости сменился холодной горечью разочарования.

Муж спросил устало:

— Неужели тебе так тяжело быть хорошей женой? У всех жены сидят дома, шьют и принимают гостей, наряжаются… А у тебя на уме только твоя аромагия!

Я почувствовала, как наваливается изнеможение. Без сил опустилась на диван, точно во сне, коснулась бархатистой густо-красной обивки. Сколько уже копий сломано, а все без толку…

Отчего люди так любят переделывать тех, кого, по собственным уверениям, искренне любят? Норовят перекроить, изменить до неузнаваемости, исказить? Чтобы любить было удобнее?

Разве я останусь собой — без привычки вставать чуть свет, без своих трав и ароматов, без обожаемого кофе? Нет, это будет кто-то другой. Подходящий. Но не любимый, вот что смешно!

Потому что в любви, в дружбе, даже в горе нужно оставаться собой. Пусть другие и кажутся лучше, ярче, красивее.

— Давай не будем это обсуждать, — произнесла тихо. — Ты ведь знаешь, я не откажусь от аромагии. После Фиалки…

Он отвел взгляд, испытывая странную смесь досады и вины. Прохладная соль эвкалипта, смолистые слезы елей и мшистое болото под сапогом…

— Как знаешь! — бросил и вышел, громко хлопнув дверью.

Прикрыть глаза ладонями и глотать соленые капельки, катящиеся по щекам. Боги, я никогда ему этого не прощу!..

Вскоре в комнату робко заглянула Уннер.

Причитая что-то сочувственное, она стала приводить меня в порядок. Между делом Уннер рассказала, что Петтер сообщил о скором прибытии «Бруни» — корабля, который нам с Ингольвом следовало встречать в порту. Так что мне было велено одеться и сопровождать мужа. Не лучшее известие после недавней сцены, право слово! Но ничего не поделаешь.

Кажется, при имени Петтера горничная слегка зарделась, но расспрашивать ее о сердечных склонностях было не место и не время.

Вслушиваясь в нарочито беззаботное щебетание Уннер, я потихоньку успокаивалась. Она напоминала стрекозу, которая не хочет думать о тревогах и заботах. Впрочем, и мне не к лицу роль прожженного циника-муравья!

Отчего я так взъярилась? Ингольв регулярно устраивал сцены ревности, что обычно вызывало у меня лишь грустную усмешку. «На воре и шапка горит!», — как любил повторять инспектор Сольбранд. Однако муж впервые пытался поднять на меня руку.

Впрочем, что я могла предпринять? Ровно ничего. Так что улыбайся, Мирра!..

Когда я спустилась вниз, Ингольв отвел глаза — то ли от неловкости, то ли от нежелания видеть строптивую жену. Рядом с ним стоял Петтер, чей внимательный взгляд вызывал невольное смущение.

По правде говоря, я бы осталась дома, если бы не два обстоятельства. Во-первых, муж всегда настаивал, чтобы мы, так сказать, прилюдно выступали единым фронтом. А во-вторых, на «Бруни» прибывал груз лично для меня.

Муж подал руку, я слегка ему улыбнулась и благосклонно кивнула. Видимость превыше всего. Воплощенное семейное благополучие!..

По дороге мы с Ингольвом не разговаривали, держась отчужденно и безразлично, словно чужие. Даже выйти из автомобиля мне помог Петтер, а не «заботливый» супруг…

Свинцово-серое небо и такие же серые волны, яростно плещущие о пристань, где собралась довольно внушительная толпа.

Шум, какофония запахов, мелькание лиц…

В порту стоял такой ядреный дух, что его, казалось, можно было резать ножом. Смола и камни, вода и водоросли, дерево и железо, взволнованные люди и склады с разнообразным добром — все вносило свою лепту в многогранный горьковато-соленый аромат.

Я тайком улыбнулась и на мгновение прикрыла глаза, смакуя запах, словно выдержанное вино. Разве можно не любить море? Даже такое суровое, седое и недовольное? Когда-то мы с братьями прямо с обрыва сигали в теплые волны, наполненные светом и кипящие жизнью. Теперь же ворчливое северное море плескалось у ног, обдавая ледяными брызгами нерасторопных людей на причале…

Стоящий рядом Ингольв нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Моя рука в тонкой перчатке возлежала на его локте, знаменуя в глазах знакомых супружеское согласие.

Боги, как я устала притворяться! Играть в счастливую пару на людях, наедине тяготясь каждой проведенной вместе минутой.

Впрочем, мы не хуже и не лучше многих других…

Толпа радостно зашумела, приветствуя показавшийся корабль, последний в этом году. Теперь никто до самой весны не осмелится выйти в море, опасаясь бурь и столкновения с айсбергами. Разве только «Айсбрехер» — «разрушитель льда», гордость хельхеймского кораблестроения. Но этот новейший ледокол никогда не входил в относительно теплые воды возле нашего острова, Нордрихейма.

Ходили слухи, что на «Бруни» (что дословно значит «Крепкий») приедут новые поселенцы. Ожидали нового доктора и некую таинственную особу, при упоминании которой Ингольва явственно передергивало.

Брр, как зябко! Ледяной ветер развевал юбку, словно парус, зло кусал щеки, вздыбливал поверхность воды… Отчаянно хотелось, чтобы Ингольв, как в былые времена, заботливо набросил мне на плечи свою шинель, но он не обращал на меня ни малейшего внимания.

— Госпожа, — вдруг тихо окликнул меня Петтер, стоящий по правую руку от Ингольва, отвлекая от созерцания взволнованной толпы. Люди мелькали, как в калейдоскопе — возбуждённые, радостные, полные воодушевления. Поодаль готовился оркестр, и дирижер что-то яростно втолковывал музыкантам, тыча в них своей палочкой.

— Что? — откликнулась я непослушными от холода губами.

— Возьмите! — за спиной Ингольва мальчишка протянул мне флягу и серебряный стаканчик. — Горячий чай. Господин полковник велел взять.

Я поколебалась, но приняла восхитительно теплую баклажку. Согрела замерзшие пальцы о теплый бочок, хлебнула ароматного и крепкого напитка, сдобренного медом и коньяком.

— Спасибо, Петтер! — от души поблагодарила я, возвращая ординарцу его имущество.

Он только кивнул. Из-под фуражки топорщился непокорный вихор… Отчего-то его вид вызывал улыбку — не насмешливую, а добрую.

Надо сказать, мальчишка за короткое время стал незаменимым. Он выполнял тысячу мелких поручений Ингольва, выказывая почти отеческую заботливость. Первое время меня это смешило: нескладный высокий юноша странно смотрелся в роли няньки при статном полковнике. Постепенно все привыкли к ординарцу, который без лишних слов делал все возможное и невозможное…

Корабль плавно подошел к причалу, дал предупредительный гудок, как будто празднуя победу над своевольным морем. Забавляясь, море плескало в ответ, перешептываясь тысячей голосов. В вышине насмешливо перекрикивались чайки, им вторили мальчишки, полные восторга и беззаботного задора.

Несколько минут, и на просоленные доски спрыгнул первый моряк.

Толпа заволновалась, вытягивая шеи и всматриваясь вперед. Насколько можно было разглядеть, возле капитана стояли трое. Хотя, строго говоря, скорее двое и один, поскольку последний явно держался поодаль. Одной из новоприбывших оказалась дама!

Они принялись спускаться вниз по сходням.

Ингольв с явным облегчением устремился навстречу капитану «Бруни», своему давнишнему другу. Сам господин Аудун («богатая волна», весьма подходящее имя), сияя улыбкой, раскрыл объятия Ингольву, одновременно улыбаясь мне. Опровергая обычные представления об опытных морских волках, он сиял свежевыбритыми щеками и благоухал дорогим одеколоном, да и в целом был истинным франтом — насколько это возможно в суровых условиях корабля.

Сгибаясь от тяжести подноса, дюжий солдат вынес вперед традиционное угощение. В толпе загомонили, сглатывая набежавшие слюнки, и даже мне захотелось попробовать кусочек.

По старинному обычаю моряков встречали не хлебом-солью, а румяным молочным кабанчиком. Ветер, забавляясь, будто плеснул аппетитным запахом, щедро даря всем желающим. Изголодавшиеся по свежему мясу моряки расцвели улыбками, на лицах их читалось такое предвкушение, словно им предлагали отпить мёда в компании Одина и валькирий. Приняв угощение с подобающим восторгом, капитан торжественно передал его первому помощнику, который нежно прижал блюдо с кабанчиком к груди, невзирая на опасность запачкаться. Казалось, он даже не замечал солидный вес своего груза, и с трудом сдерживался, чтобы не вцепиться в него зубами, как оголодавший по зиме волк.

Когда закончились теплые приветствия, капитан поспешил отрекомендовать пассажиров.

— Госпожа Мирра, Ингольв, позвольте представить вам доктора Георгия Ильина и добрейшую районную сестру Ингрид, дочь Альва, — произнес он, изящным жестом указывая на стоящую рядом пару. И пояснил уже им: — Это мой хороший друг и командир гарнизона Ингойи, полковник Ингольв, сын Бранда. И его милая супруга, Мирра, дочь Ярослава, в некотором смысле ваша коллега.

— Аромаг, — пояснил он в ответ на вопрошающий взгляд доктора.

Доктор был эффектен: прилизанные волосы, покрытые помадой с душно-цветочным концентрированным ароматом иланг-иланга — по последней моде, несомненно! — и стойкий запах дезинфицирующего раствора, буквально пропитавший всю одежду.

— Вот как! — голос доктора Ильина звучал холодно и пренебрежительно. Он будто не заметил протянутую руку и поклонился мне весьма сдержанно. — Извините, но я не считаю… аромагов, — о, с каким отвращением он произнес последнее слово! — своими коллегами. Это вредное шарлатанство, и долг истинного врача его искоренять!

На мгновение я застыла от столь невежливого высказывания. Этот… апологет скальпеля и клизмы лучился самодовольством. Розовый, откормленный и вымытый до блеска, он напоминал кабанчика, которого только что преподнесли первому помощнику. Словом, доктор Ильин вызывал мгновенное неприятие.

— Ну-ну… — неодобрительно покачал головой капитан, но больше ничего не сказал.

Ингольв также смолчал, и его злорадство походило на свернувшееся в кастрюльке молоко. Несомненно, мнение моего благоверного об ароматерапии полностью совпадало с мнением доктора.

— Что ж, тогда вам будет неприятно бывать в нашем доме, — промолвила я ледяным тоном, отдергивая руку.

— Мирра! — неодобрительно произнес Ингольв, сжав мои пальцы.

Я бросила на него взгляд, и он счел за лучшее промолчать. В таком состоянии со мной связываться не стоило. Меня довольно трудно всерьез вывести из себя, но доброму доктору это удалось с блеском.

На самодовольной физиономии доктора не отразилось даже тени смущения. А вот его спутнице явно стало не по себе.

Моя улыбка — сияющая, теплая и сладкая, как майский мед — досталась капитану.

— Будьте добры, представьте нам вашего третьего пассажира, — обратилась я к нему, тем самым показывая, что считаю инцидент исчерпанным. Игнорируя доктора и медицинскую сестру, я повернулась к их спутнику.

И чуть не упала, встретив насмешливый взгляд серо-голубых глаз, в которых искрились льдинки. Аромат — головокружительный, мягкий, вкрадчивый сандал, едва уловимый, но властный. Безбрежное спокойствие — не маска, а истинная безмятежность. Ни единой фальшивой ноты, ни тени сомнения…

Капитан поспешил представить пассажира, невежливо повернувшись спиной к обескураженному доктору.

— Разрешите отрекомендовать вам господина Исмира, дракона Льда.

— Очень приятно, — улыбнулась я, протягивая руку. Мне вторил Ингольв, который прямо лучился притворным гостеприимством.

Драконы редко вмешивались в дела людей и хель, однако это не уменьшало их возможностей и влияния.

Представители трех рас Хельхейма жили по отдельности, довольно редко вообще пересекаясь. В повседневной жизни люди не сталкивались с ледяными — хель и драконами — и руководствовались собственными законами, имели отдельную армию, флот, органы управления и прочее.

Однако у хель оставалось немало рычагов управления, например, право назначать своих ставленников на некоторые ключевые посты, накладывать вето на отдельные законы и прочее. Все это было оговорено в договоре, заключенном между ними, драконами и людьми, когда последние только пришли в Хельхейм.

Ведь изначально эти холодные земли — вотчина хель. Во время Рагнарек ледяные великаны выступили против богов, за что и поплатились впоследствии. Впрочем, для потомков Хель, богини смерти, это не такое уж страшное наказание… Скорее изгнание.

А дети стихии, драконы, всегда занимали стороннюю позицию, имея своеобразную автономию.

Я впервые видела одного из них, и, откровенно говоря, он произвел на меня ошеломляющее впечатление. После тысяч людей, прячущих за благовониями запахи боли и страха, болезней и горя, этот безупречный самоцвет аромата, без единого скола или изъяна — душевных или физических болезней — завораживал. Благоухание сандала не бьет в нос, не перебивает другие ароматы. Лишь щекочет нос легким перышком, дразня и завораживая…

Кажется, не стоило столь откровенно выказывать свой восторг — на лице Ингольва читалось явное неодобрение, и он сильно сжал мою руку.

Касание неожиданно горячих губ ледяного дракона я ощутила даже сквозь перчатку. В его мягкой улыбке сквозила насмешка, которая меня моментально отрезвила.

— Очень приятно познакомиться, госпожа Мирра, — произнес он негромко, как-то напевно и мягко. Голос, как свежевыпавший снег — такой обманчиво нежный…

— Взаимно, — заверила я вежливо. И, предоставив дракону разговаривать с Ингольвом, я обратилась к капитану. — Надеюсь, мой груз в целости и сохранности?

— Само собой, — подтвердил он веско. — Не волнуйтесь, сегодня же все доставим!

Травы и прочие ингредиенты мне привозили с континента, как дипломатическую почту.

Хель традиционно покровительствовали аромагам. Дело в том, что у самих ледяных медицины как таковой не существовало, лишь шаманы, способные справиться только с самыми простыми болезнями. Человеческая медицина хель не подходила, лекарства давали непредсказуемые эффекты. Так что вся надежда была на аромагов, способных «на нюх» определить нужное лечение.

Справедливости ради следует заметить, что болели хель крайне редко, но если уж доводилось… Серьезная зараза могла выкосить две трети населения, что и случилось лет сто назад. Аромаг Адальберт тогда остановил эпидемию, и с тех пор ледяные весьма уважительно относились ко всем аромагам…

Так что мою оранжерею регулярно снабжали нужными семенами, а также доставляли с материка необходимые для снадобий компоненты. К тому же ко мне приписали Палла, садовника, которому платили опять же хель.

Не скрою, столь уважительное отношение было мне весьма приятно.

— Благодарю вас, капитан! — улыбнулась я и на этом сочла свой долг выполненным.

Отчаянно хотелось чего-то горячего. Хм, надо думать, чай в зачарованной фляге до сих пор не остыл.

Я осторожно отступила в сторону от Ингольва и негромко обратилась к его ординарцу:

— А можно мне еще немного чая? Он великолепен! — мягкая улыбка, просительный взгляд.

Петтер, не улыбнувшись в ответ, молча протянул мне фляжку. Лицо его было престранным, как будто у юноши ныли зубы.

— Вам плохо? — поинтересовалась я. — Я могу чем-то помочь? У меня есть масло гвоздики, оно прекрасно унимает зубную боль…

— Спасибо, не нужно! — неожиданно резко отказался он.

Невольно отшатнувшись, я чуть было не предложила излишне нервному юноше валериановых капель, лишь теперь ощутив исходящий от него острый горчично-перечный запах злости с уксусными нотками разочарования.

Я отчетливо ощущала его злость, но попробуй, разберись, из-за чего! Впрочем, лучше оставить мальчишку в покое.

Несколько глотков чая, почему-то теперь почти безвкусного…

Определенно, сегодня не мой день!

По счастью, вскоре Ингольв счел свой долг выполненным, и мы чинно удалились к поджидающему автомобилю.

Не успел он тронуться с места, как на причале раздались пронзительные свистки, и констебли зычно требовали разойтись и не мешать.

Мы дружно обернулись, как раз вовремя, чтобы увидеть, как под общий слитный вздох взмывает ввысь величественный дракон, ныряет в холодные объятия моря, скользит по поверхности белым айсбергом…

Из зачарованного состояния меня вывело резкое:

— Позер!

— Что? — спросила я, оборачиваясь.

— Позер! — охотно повторил Петтер. — Цирк устроил, не мог тихонько превратиться за городом. Терпеть не могу драконов!

Сказано очень прочувствованно…

— Правильно, мальчик мой! — одобрительно хлопнул его по плечу Ингольв. — Воображают о себе невесть что, а толка от них никакого!

— Но ведь драконы смягчили климат Нордрихейма и юга Хельхейма, чтобы здесь могли жить люди, — возразила я, вспоминая соответствующую статью в энциклопедии.

— Болтовня! — отмахнулся Ингольв.

— И вообще, технический прогресс позволяет людям не зависеть от прихоти стихии! — запальчиво влез мальчишка.

Я пожала плечами, не видя смысла спорить.

А там, над волнами, парил дракон, упиваясь свободой…

Ингольв всю дорогу вслух костерил драконов и хель, а я глядела в окно и корила себя за то, что не промолчала…

Дома уже воцарился полный порядок, тишина и благолепие. С кухни плыли вкусные запахи, в гостиной уютно пылал камин. Свекор командовал слугами, которые носились сломя голову, торопясь выполнить ценные указания.

Следовало сбежать от недовольного мужа и излучающего злорадство свекра. Такое впечатление, что последний специально подговорил слуг безобразничать в его отсутствие! По крайней мере, плоды этого самого безобразия он буквально смаковал, как кусочек редкого лакомства.

Любопытно, как бы сложились мои отношения с мужем, не будь у него столь «доброжелательных» родичей? Раньше кроме свекра свой нос в наши дела совала еще и престарелая тетушка господина Бранда, никогда не бывавшая замужем, но лучше всех осведомленная о том, как следует обращаться с супругом (произносить с почтительным придыханием!), воспитывать детей, вести хозяйство… Словом, эта почтенная старая дева обожала разглагольствовать о тех вещах, в которых решительно ничего не понимала. Впрочем, о мертвых или хорошо, или ничего. Так что лучше вспоминать ее с благодарностью за детские вещички, связанные ею для моих малышей. Другой вопрос, что эти самые вещички были «практичными и немаркими» — серо-бурыми, оттенка «детской неожиданности», как деликатно называла подобное бабушка.

Думать с благодарностью о господине Бранде получалось хуже. Чего стоил только его давнишний разговор с сыном, которого он убеждал оставить меня (пусть и назначив какое-то содержание). Один из моих братьев, адвокат, называл подобные отношения между супругами — «режим раздельного проживания».

По правде говоря, теперь я бы вполне согласилась на подобную завуалированную форму развода, однако тогда, вскоре после рождения Валериана, это меня потрясло. Думать, что любимый муж может попросту отставить меня, словно надоевшую фаворитку, было дико и больно. А ведь сделать ему это было совсем несложно, достаточно «усомниться» в своем отцовстве, благо первенец родился недоношенным, а значит, появился на свет раньше, чем истекли положенные девять месяцев после свадьбы…

Тогда Ингольв наотрез отказался, хотя сейчас, надо думать, об этом жалел. Теперь же Ингольв, уже полковник, вынужден считаться с общественным мнением…

В «Уртехюс» меня ждали трое посетителей.

В прихожей витал густой запах кошек. От неожиданности я замерла на пороге, подозрительно изучая гостей. Насколько мне известно, кошек и собак в Ингойе не водилось. Единственное исключение — любимица одной почтенной старой дамы.

Итак, в прихожей сидело трое: холеная дама в возрасте «какие еще внуки?!» — госпожа Инга, некий господин в чрезмерно шикарном наряде и с кислым выражением лица, и наконец лысеющий мужчина лет сорока с безвольным подбородком.

Оправившись от атаки концентрированного «кошачьего» смрада, в мощном напоре которого терялись все остальные запахи, я наконец разобралась, в чем дело. Оказывается, лысеющий мужчина чуть ли не облился эфирным маслом кедра. В нормальной концентрации оно дарит благоухание хвойного леса, где словно проваливаешься в сияние небес… Но в избыточных количествах кедр отдает кошачьей вонью.

Они были похожи на неумело составленный натюрморт: надменно топорщила колючки роза, рядом красовался апельсин в золоченой фольге, а чуть в стороне — вареное яйцо на подставке…

«Аромаждун», — пробормотала я, улыбаясь посетителям. Так называл приемную Валериан.

— Что?! — переспросила госпожа Инга, приподнимая выщипанные брови.

— Простите, — спохватилась я. Пришлось выкручиваться: — Подумалось, что новый омолаживающий крем надо назвать «Яблоки Идунн», как эликсир молодости.

— Ах, новый омолаживающий крем… — протянула она мечтательно, расцветая улыбкой, как юная девушка при виде любимого.

Вот уж кто решительно не понимал высказывания о том, что стареть надо красиво! Впрочем, никакие притирания не вернут девичьей персиковой кожи и наивности глаз.

Легенда гласит, что боги обретают молодость, съедая волшебные плоды богини Идунн. Чего только не сделали бы люди, чтобы добыть чудесные фрукты! Увы, наша доля — старость, сгибающая стройные тополя в карликовые березки…

На мгновение я замешкалась, выбирая, кого из посетителей пригласить первым. Выбор за меня сделала госпожа Инга.

— Надеюсь, джентльмены уступят очередь даме! — произнесла она безапелляционно.

Означенные джентльмены ответили мученическими взглядами, но вразнобой закивали. О, это гордое звание требовало жертв…

Госпожа Инга, покачивая перьями на шляпке, прошествовала за мной.

— А что будет в составе крема? — жарким шепотом, с взволнованным придыханием, спросила она, едва за нами закрылась дверь.

В этот момент почтенная дама походила на школьницу в ожидании предложения руки и сердца от сказочного принца.

Меня вдруг обуяло неуместное веселье, заставившее брякнуть:

— Дракон!

— Что, простите? — будто споткнувшись, уточнила она, округлив глаза, отчего на лбу гармошкой собрались морщинки.

Даже не обратив внимания на эту оплошность (хотя обычно она тщательно следила за мимикой), госпожа Инга смотрела на меня с настороженностью и нарождающимся восторгом.

— Дракон! — серьезно подтвердила я, усаживаясь и жестом предлагая ей сделать то же самое. — Видите ли, новейшие исследования доказали, что холод прекрасно сохраняет молодость. К примеру, как холодильный шкаф позволяет долго хранить продукты…

Сделать многозначительную паузу, предоставив догадываться об остальном.

На мой вопросительный взгляд клиентка зачарованно кивнула, источая запах мандарина и пихты — восторженное ожидание чуда, полностью приняв это объяснение.

Продолжая хулиганить, я призналась негромко:

— Я ведь тоже не молодею, вот и задумалась… Что, если взять, к примеру, чешуйку из хвоста ледяного дракона и сделать из нее экстракт?

Губы госпожи Инги сложились в немое «О».

Представляю, как я подбираюсь (лучше ползком) к ошарашенному Исмиру и выколупываю у него несколько чешуек… Надо думать, дракон заморозил бы меня совершенно бесплатно, просто от неожиданности.

Как-то некстати вспомнилось, как дедушка придумывал сказки нам с братьями, еще совсем крошкам. Колеблется свет свечи, пахнет медом и воском, немножко гарью и молоком, а голос дедушки полон торжественности…

В сказках фигурировали злобные ледяные драконы, холодящие дыханием весь мир. Дети стихии выступали в роли этаких чудовищ, вроде сказочных вампиров. Но потом приходила бабушка, и в пару к дракону непременно находилась принцесса, сумевшая растопить сердце ледяного чудовища…

Если рассказ заканчивала бабушка, то концовка, к моему тайному восторгу, обещала этот странной паре вечную любовь и счастье. Если подвести точку выпадало дедушке, то к повествованию непременно приплетался какой-нибудь странствующий эриль, маг слова, или хотя бы рыцарь в сверкающих доспехах. Разумеется, герой повергал ниц несчастную рептилию и увозил красавицу. Сцены сражений приводили в восхищение братьев, но заставляли дуться меня и желать подкорректировать сюжет.

По правде говоря, теперь на месте принцессы я сбежала бы подальше и от дракона, и от самозваных спасителей…

Впрочем, хватит думать о сказках, клиентка уже посматривала с нетерпением.

— Только, боюсь, раздобыть чешуйки не удастся… — «с сожалением» призналась я.

Представилась охота на драконов ради прочных когтей, шкуры для экстрактов, шкурок на сумочки и туфельки… Брр, прямо мурашки по коже! Боюсь, люди способны и на такое…

К тому же одно дело — небольшая шутка, а обманывать клиентов, само собой, недопустимо!

Поэтому я поспешила сдать позиции, размышляя вслух о том, что «волшебное» средство может иметь побочные эффекты, к примеру, ускоренное старение после завершения срока действия крема.

Госпожа Инга содрогнулась — угроза здоровью не удержала бы ее от применения снадобья, а вот то опасность для внешности мгновенно отрезвила.

В утешение я намекнула на некие редкостные ингредиенты для вожделенного зелья… В эффективность экзотических компонентов почему-то верится легче, чем в банальные экстракты ромашки и огурца. Чем труднодоступнее вещество, тем оно действеннее — простое, но заведомо ошибочное логическое построение.

Сейчас госпожа Инга согласилась довольствоваться кремом с розой и ладаном, и само собой, ценными ингредиентами прямиком из Муспельхейма: экстрактом лотоса и маслом маракуйи. А тамошние аромаги, видимо, привлекают клиентов «диковинными» порошками черники и морошки «прямиком из Хельхейма!».

Заказав жасминовое масло для ванны, мыло на соке дыни, медовую маску и еще десяток наименований из моего ассортимента, клиентка наконец удалилась.

Воспользовавшись небольшой паузой, я поспешила сварить себе кофе. Подумав, щедро плеснула в крепкий напиток коньяка.

Вместо госпожи Инги на пороге «нарисовался» господин, благоухающий кедровым маслом.

Как и многие другие, он был озабочен поредением своей некогда шикарной шевелюры, и для борьбы с этой бедой опробовал рецепт, почерпнутый в каком-то журнале. Однако после «чудодейственного» средства легковерному господину стало так худо, что он два дня отлеживался дома, а потом отправился ко мне.

— А вы захватили с собой тот рецепт? — осведомилась я, прихлебывая кофе. По правде говоря, употреблять на ночь глядя бодрящие напитки — не самая хорошая мысль, но меня начала терзать упорная головная боль, с которой я надеялась справиться таким нехитрым способом.

Видимо, сказывались все треволнения сегодняшнего дня вкупе с вонью, исходящей от клиента.

— Да! — он согласно кивнул и осторожно извлек из кармана заботливо вырезанную статью, которую тут же передал мне.

Пока я изучала этот «шедевр», клиент молча пил чай.

Откровенно говоря, от статейки (судя по глянцевой бумаге, помещенной в некоем пафосном издании), у меня просто волосы встали дыбом. Материал был подписан веско и просто пугающе скромно — «господин Аромаг» («Аромаг» с заглавной!). Означенный «знаток» отмерял эфирные масла на одно применение ложками, а не каплями; оперировал понятиями вроде «концентрированное масло моркови», не уточняя, шла речь об эфирном масле, растительном или вовсе настоянном; не имел представления о синергии и комплементарности…

Удивляюсь, как люди поучают других о том, в чем сами мало что понимают! Неужели так сложно проштудировать хоть одну толковую книгу, прежде чем давать советы? Ведь тот, кто отважится на практике применить эти безграмотные рецепты, рискует здоровьем. Передозировка эфиров не менее опасна, чем передозировка любых иных лекарств!

Неучи, рассуждающие, что чем больше масла взять, тем лучше эффект, заслуживают самого строгого наказания!

— Удивительно, что вы не облысели от этого полностью! — с чувством произнесла я, возвращая клиенту статейку.

Тот схватился за остатки волос, глядя на злосчастную бумагу, как на ядовитую змею.

В общем, пришлось провести небольшой ликбез, затем вручить несколько пузырьков.

— В маску одну каплю масла бея! — напутствовала я клиента, и он, прижимая к груди бутылочки, мамой клялся, что ничего не перепутает и уж точно не переборщит. — Будьте добры, передайте посетителю, чтобы он зашел через несколько минут, — попросила я напоследок.

Охотно согласившись, лысеющий господин чуть ли не вприпрыжку выскочил из кабинета.

Голова моя болела все сильнее. Поставить чайник на огонь, теперь капельку мятного масла на виски, глубоко дышать и думать о чем-нибудь приятном…

Лето, взморье. Запах разогретой солнцем степи вперемешку с горьковато-солеными брызгами морской воды. В тени абрикосов — увитая виноградом веранда, где собралась вся семья. Охлаждающий мятный чай в расписных чашках и каждому по большущему куску шоколадного торта в шоколадной же глазури…

Когда дверь снова распахнулась, я даже смогла улыбнуться гостю.

— Здравствуйте, проходите, пожалуйста. Присаживайтесь, будете что-нибудь? — радушно предложила я.

Откровенно говоря, разряженный толстяк с обрюзгшим лицом мне не понравился — от него отчетливо пахло гнильцой — но может, это просто несварение?

— Нет, не нужно, любезная! — отмахнулся он, как от услужливой горничной.

Я лишь усмехнулась, тут же спрятав улыбку в чашке с мятным отваром. Люди, которые грубят окружающим только из-за желания казаться значительнее, достойны сочувствия.

Что, впрочем, нисколько не помешало мне осадить наглеца.

— Боюсь, могу уделить вам всего пять минут… — заметила я как бы между прочим, изобразив сожаление.

Гость спал с лица. Он явно привык, что перед ним лебезят и покорно терпят все выходки.

Наконец он выдавил:

— Я… эээ… бизнесмен. Моя стихия — денежные займы… так сказать, в частном порядке…

Проще говоря, ростовщик.

— У меня есть… эээ… партнер. Он надолго уезжал, а теперь… эээ, вернулся и хочет провести ревизию… — посетитель то и дело облизывал губы и утирал лоб платком.

Кстати, платок «выбивался» из образа — большой, клетчатый, из грубой ткани и явно застиранный.

После чего принялся рассказывать, какой нехороший — во всех смыслах — этот самый партнер…

— И чего вы хотите от меня? — невежливо перебила я длинный перечень пороков.

Гость метнул в меня гневный взгляд, но тут же спохватился и растянул губы в улыбочке, напоминающей о протухшем жире.

— Эээ… у него мало времени, всего неделя… эээ… если бы он заболел…

Он умолк, глядя на меня со значением.

На несколько мгновений я онемела.

— Вы хотите, чтобы я отравила вашего партнера?! — спросила, с трудом проталкивая слова сквозь стиснутое яростью горло.

— Ну… эээ… зачем же так прямолинейно? — заюлил он, вновь утирая платком лоб. — Всего-навсего небольшая болезнь… эээ… ничего фатального…

— Вон отсюда! — негромко велела я, вставая. Голова вновь раскалывалась, над левым глазом то и дело нещадно стреляло болью.

— Что ж вы так? — спросил он с удивлением и даже некоторой укоризной. — Мы ведь с вами… эээ… деловые люди… Уверен, вы и раньше… эээ… ну не выкобенивайтесь, мы… эээ… договоримся о цене…

— Идите к йотуну! — сказала я от души, распахивая дверь.

Приличной женщине не положено говорить подобного, но уж очень ситуация располагала.

Он налился краснотой и пообещал:

— Ах, вы так?! Тогда… эээ… я обеспечу вам такую репутацию, любезная, что… — он замолчал, словно споткнувшись о мою улыбку.

— Тогда мне придется сообщить моему доброму другу, инспектору Сольбранду, о вашем намерении отравить партнера…

Он смотрел на меня с нарастающим ужасом и негодованием, потом нашелся:

— У вас нет никаких… эээ… доказательств. Вы даже не знаете, как меня зовут!

— Не волнуйтесь, я найду вас по запаху! — пообещала я ласково. — А доказательства добудет полиция.

Изрыгая проклятия, он выкатился за дверь…

Я осталась сидеть в кресле, массируя виски и морщась при малейшем шуме, долетавшем с улицы. Извлекла из-под воротничка платья янтарное ожерелье — так давно его ношу, не снимая, что перестала вообще замечать — и принялась перебирать пальцами бусины. Обожаю янтарь: то ли застывшие капельки меда, то ли осколки солнца, оброненные в теплую морскую воду.

Боги, как же мне хотелось оказаться где-нибудь подальше от городской толчеи и шума! На морском берегу или в горах, где от тишины звенит в ушах, а покой охватывает душу мягкой периной…

Успокоиться удалось не сразу. Пожалуй, с учетом того, как начался день, с моей стороны вообще было опрометчиво прийти в «Уртехюс». В жизни бывают периоды, когда лучше пересидеть в постели, отгородившись от всего и вся.

Поразмыслив, я зажгла аромалампу — блюдце на подставке, под которым располагается свеча. Немного воды, эфирное масло… Один из простейших способов применения ароматерапии.

Ладан, мускатный шалфей, цитронелла и грейпфрут — чтобы успокоиться и одновременно взбодриться.

Сладковатый аромат с легкими цитрусовыми нотками быстро наполнил комнату, вытесняя гнилостный душок, оставшийся от последнего посетителя…

Теперь надо сделать крем для госпожи Инги.

Непосвященным процесс кремоварения кажется неким таинством. В действительности ничего сложного тут нет.

Первым делом составить рецепт, рассчитать долю каждого ингредиента.

Потом все тщательно взвесить и отмерить: отдельно масла, воду и активные компоненты. Ну и, разумеется, эмульгатор — специальное вещество, связывающее масло и воду.

Баночки с будущим кремом отправляются на водную баню, чтобы достигнуть нужной температуры. Активные ингредиенты — экстракты, эфирные масла и т. п. требуют деликатного обращения, поэтому они дожидаются своего часа на столике рядом.

Дождавшись, пока все нагреется, смешать воду и масло, хорошенько взбить венчиком и охладить при помешивании. В остывший крем добавить эфиры, консервант и т. д.

Вот и все!

Должно быть, описание звучит тоже довольно пугающе. Но стоит хоть разок сварить крем, как все встанет на свои места…

Я порхала по лаборатории, вдохновенно отмеривая, смешивая, попутно суя нос во все пузырьки подряд и тихонько мурлыча что-то музыкальное.

О, сандал! Невольно вспомнилась спокойная улыбка Исмира.

Словно нежный голосок флейты, тихонько напевающей в отдалении. Простенькая и негромкая мелодия удерживает крепче собачьей сворки, завораживает безыскусным напевом…

Кружит голову, словно шампанское, лопаясь на языке тысячей пузырьков.

Интересно, все ли драконы благоухают так же, или это особенность данной… хм, особи?

Как-то снова вспомнились романтичные бабушки сказки.

Бриллиантовое сверкание льда завораживает, манит, дразнится: попробуй, растопи, преврати в ласковую воду…

Глупо. В сказки я давно не верю, а в любовь тем более.

Передернув плечами, я уселась за стол и принялась выписывать счета. Их предстояло отправить клиентам, с тем, чтобы те прислали оплату Ингольву. Именно так: по закону все имущество жены принадлежит мужу. Даже «на шпильки» он ежемесячно выдавал мне небольшую сумму. От щедрот, так сказать.

Помнится, однажды у меня стащили кошелек. В официальных бумагах значилось, что у «Мирры, дочери Ярослава и жены Ингольва, украли кошелек, принадлежащий означенному Ингольву…». Как будто украли украденное…

Впрочем, хватит вспоминать о неприятном!

Крем готов — сливочно поблескивает в баночке и благоухает сладкой розой и прохладно-строгим ладаном, счета стопкой высятся на столе…

Заперев дверь в «Уртехюс» — хватит с меня на сегодня посетителей! — я отправилась в дом и поднялась прямиком в оранжерею. Остановилась на пороге, не веря глазам.

Между грядками танцевал Палл, трепетно прижимая к груди горшочек с каким-то редким растением, очередным щедрым даром хель.

Коротышка, едва доходящий мне до груди (а я невысокого роста даже для женщины), всю жизнь посвящал травам и цветам, практически не выходя из теплицы. Он вырос в дальнем поселке, затерянном в снегах, и упрямые ростки жизни его буквально завораживали…

Поздоровавшись с Паллом, я принялась расспрашивать о грузе, доставленном с «Бруни».

Потом он умчался что-то пересаживать, а я прошла в дальний уголок оранжереи. Этот сад специй принадлежал лично мне. Ровные грядки с ромашкой, мятой, лавандой, мелиссой… Чуть дальше цветы — белые лилии, яркие венчики герани, гибискус. Имбирь, куркума, сочное алоэ, лимонные и кофейные деревца… Жаль, нечасто мне удается здесь побыть, так что в основном ухаживать за моим личным садиком тоже приходилось Паллу. Впрочем, он ничего не имел против.

Размяв в пальцах веточку розмарина, я вдохнула едкий свежий запах. Розмарин означает память.

Отчего-то мне отчетливо вспомнились встревоженные глаза бабушки тем летом, ее расспросы. И моя наивная уверенность, что она не поймет, что я — такая взрослая и умная — все лучше знаю…

Впрочем, какой смысл жалеть? Пусть в жизни были беды и огорчения, пусть все сложилось не так, как мечталось, я живу дальше. А печаль — всего лишь роса на листьях, она высохнет с восходом…

За окнами давно стемнело — в Хельхейме зимой долгие-долгие ночи, и следовало торопиться к ужину…

В гостиной я застала прекрасное общество: приосанившийся Ингольв что-то вдохновенно рассказывал прекрасной медсестре. В уголке устроился мой свекор, одобрительно кивающий в такт словам сына. В кресле у камина напряженно выпрямился Петтер.

Ординарца Ингольв числил среди приближенных и позволял ему изредка ужинать в кругу своей семьи, хотя с остальными подчиненными тщательно соблюдал субординацию.

— Добрый вечер, — вежливо произнесла я, остановившись на пороге.

Свекор небрежно кивнул, распушивший хвост Ингольв, кажется, вообще не заметил моего появления, как и его собеседница. А вот мальчишка меня удивил: взглянув на командира, он перевел взгляд на меня, и я ощутила исходящую от него смесь стыда, неодобрения, злости…

— Добрый вечер! — уже громче повторила я.

Петтер вскочил и поклонился, а муж и его визави неохотно отвлеклись друг от друга. Ингольв что-то буркнул, разом поскучнев, а медсестра — кажется, ее имя Ингрид — грациозно встала.

— Добрый вечер, госпожа Мирра! — произнесла она напевно. Голос, как журчащий по камням ручеек, нежный аромат лиметта — леденцов — и меда. — Я пришла извиниться за поведение доктора Ильина. Он был очень груб с вами, но я не могла вмешаться…

— Понимаю, — согласилась я. — Впрочем, вам не стоит извиняться за чужую грубость.

Она потупилась.

— Надеюсь, вы понимаете, я не могу противоречить своему начальнику… Но я хотела бы с вами подружиться!

Ингрид подняла на меня светлый взгляд, глаза ее сияли мольбой и робкой надеждой. В своем форменном светло-зеленом платье с темными рабочими нарукавниками и фартуком она была ослепительно красива.

Я на мгновение замешкалась с ответом, ошарашенная таким простодушием, и муж тут же вмешался.

— Разумеется, Мирра будет рада с вами подружиться, моя дорогая! — ответил он за меня.

Меня покоробило такое панибратство, и, видимо, заметив мое колебание, он снова повторил, уже в приказном тоне:

— Ты ведь будешь рада, Мирра?

Само собой, оставалось только согласиться. Довольный Ингольв вновь вернулся к беседе с Ингрид, которая, надо отдать ей должное, пыталась вовлечь в разговор и меня. Но муж совершенно игнорировал эти попытки, так что я предпочла перебраться к камину.

Господин Бранд вспомнил, что с утра забыл завести часы — больше десятка разномастных маятников по всему дому, к которым он носился очень трепетно. Произнеся небольшую тираду на эту тему, он отправился в обход.

«Она совсем не похожа на медсестру, скорее на актрису…» — подумала я, бросив взгляд на Ингрид, внимающую рассказу Ингольва.

Заметив это, она виновато улыбнулась, заставив почувствовать себя ревнивой и страшно сварливой женой.

С трудом избавившись от мерзкого ощущения, я твердо решила не обращать на них никакого внимания и пропускать мимо ушей долетающие обрывки фраз.

Лучше побеседовать с Петтером. Только о чем?

— Надеюсь, вы уже полностью освоились в Ингойе? — не найдя другой темы, спросила я, изображая заинтересованность.

Внимание невольно притягивала щебечущая в стороне пара. Столь демонстративное пренебрежение ко мне со стороны Ингольва было неприятно.

— Конечно, благодарю вас, — ответил мальчишка.

Он проследил за моим взглядом, отчего-то нахмурился.

— Знаете, однажды был случай… — начал он вдруг громко.

Петтер травил байки, против ожидания я постепенно увлеклась и уже от души смеялась над его рассказами.

Краем глаза поймала недовольную гримасу мужа, но сделала вид, что ничего не заметила…

До ужина оставались считанные минуты, когда вдруг зазвенел дверной колокольчик.

Вскоре в комнату заглянула недовольная Сольвейг, сильнее обычного пахнущая уксусом.

— Госпожа Мирра, там вас спрашивают! Почта! — произнесла недовольно и тут же вышла. Дескать, нечего занятых людей отвлекать!

— Извините, — я улыбнулась Петтеру, вставая, — я на минутку.

— Можно я вас провожу? — тут же подхватился он.

Не видя в этом ничего крамольного, кивнула и быстро направилась в прихожую, размышляя, что стряслось. За мной следовал Петтер, как запах за блюдом с булочками…

У входной двери замер капрал частей пингования — проще говоря, пингвиньей связи, если судить по его нашивкам (чему только не учится жена офицера!).

— Госпожа Мирра, вас срочно просят пожаловать в Свёль! — вытянувшись во фрунт, доложил немолодой капрал. — К рассвету медведя пришлют!

Он почтительно протянул мне небольшого пингвина, подозрительно глядящего по сторонам. В клюве этот "почтальон" крепко сжимал кусочек бумаги. Я осторожно протянула руку и вслух сообщила свое имя. Пингвин подумал и неохотно разжал клюв. Письмо упало в подставленную ладонь…

Послание оказалось лаконичным:

«Приезжай. Болезнь».

Всего две руны: райдо — «путь» и перевернутая уруз — «болезнь», ниже подпись, знакомый хельский росчерк «Альг-исса».

Впрочем, краткость неудивительна, поскольку управляться с рунами северным жителям просто физически больно. А их собственные знаки я не понимала.

— Вы говорили, меня ждут в Свёль? — уточнила я с некоторым сомнением.

Рассеянно погладив пингвина, получила в отместку возмущенный крик и чувствительный щипок.

Капрал молодцевато щелкнул каблуками и веско подтвердил:

— Именно так. К утру вам нужно быть на станции.

— Будьте добры, подождите здесь, — попросила я, хмурясь.

Надо думать, Ингольв не придет в восторг от такой перспективы…

В гостиной мой милый супруг все так же любезничал с Ингрид, стоя у кресла, в котором она с комфортом разместилась. Невинно-соблазнительная поза, ослепительно-белая кожа, пушистый горьковато-терпкий запах горького апельсина…

Отчаянно захотелось устроить безобразную сцену, пощечиной стереть с тонких губ Ингольва улыбку, заставить медсестру в ужасе ретироваться…

На несколько мгновений крепко зажмуриться и вспомнить, чему учила бабушка: «Женщина должна быть мудрой. Нужно уметь прощать и уступать…»

Жасминные сумерки, блюдо с клубникой, внимательный взгляд… Единственная девочка среди ватаги мальчиков, я удостаивалась личных уроков, которые, надо сказать, оказались впоследствии весьма кстати.

Как бы то ни было, я — жена Ингольва, и мне предстоит провести рядом с ним остаток жизни. Надо же так распуститься, позволить раздражению, злости, обиде взять верх! К мужней блажи следует относиться, как к погоде за окном: принимать без жалоб и менять одежду по сезону.

— Дорогой, — подойдя ближе, заговорила я мягко, и от этой показной мягкости муж сильно вздрогнул, — меня просят завтра быть в Свёль. Ты позволишь мне ехать?

Сама кротость и почтение к авторитету главы семьи…

— Ехать к хель? — кисло переспросил Ингольв, оборачиваясь.

— Прости, дорогой, меня вызывают… — покаянно вздохнула я, — ты позволишь ехать?

Само собой, выбора у мужа не было: в Хельхейме правила устанавливали хель, и упаси Один кого-нибудь с ними открыто спорить. Но почему бы не потешить самолюбие Ингольва?

— Да! — выдавил он, недовольно кривя губы.

— Спасибо!

Нисколько не стесняясь, я бросилась к нему на шею и благодарно поцеловала…

Надо думать, со стороны это смотрелось впечатляюще. С трудом оторвавшись от Ингольва, который все никак не хотел меня отпускать, я с тайным удовольствием обозрела зрителей: желчное недовольство свекра, изумление — и уважение! — на милом личике Ингрид, темные омуты глаз Петтера.

В комнате отчетливо пахло удивлением, похожим на вкус свинины в кисло-сладком соусе.

И знакомо потемневшие мечтательные очи мужа, крепкая хватка, которой он удерживал меня за локоть (а вдруг сбегу?), исходящая от него властная волна имбирного аромата…

Шаткий мир вокруг снова обрел равновесие, словно волной смыло все огорчения дня, оставив влажный прохладный песок спокойствия и запах фенхеля на языке — камфара и анис — сосредоточенность.

— Милый, ты поедешь со мной или позволишь Петтеру меня отвезти? Я ведь не могу ехать одна.

— Я не могу сейчас уехать из города… — Сожаление в голосе мужа звучало для меня музыкой. — Петтер, отвезешь мою жену на станцию и вернешься, когда сдашь ее с рук на руки хель. Понял?

— Да, — мальчишка кивнул, потом спохватился, встал по стойке «смирно» и браво отрапортовал, что приказ понял и готов выполнить.

«Мою жену»… А ведь еще совсем недавно Ингольв явно всей душой желал бы об этом забыть! Действительно, сила женщины — в слабости.

Теперь же он, кажется, сожалел, что ехать мне придется немедленно. Да и то, полагаю, раздумывал, не отослать ли слуг собирать вещи, а пока уединиться со мной в спальне…

Горстью бусин рассыпать улыбки: лукавую — мужу, безмятежную — свекру, дружелюбную — Ингрид, чуть виноватую — Петтеру…

Признаться, мальчишку было жаль, по моей вине ему придется чуть ли всю ночь провести за рулем, а потом еще добираться обратно. Не отрываясь, он зачарованно смотрел на меня, потом, густо покраснев, с явным трудом отвел взгляд. Видимо, для него подобные сцены чересчур откровенны…

Тут возникло новое затруднение: обычно во всех поездках меня сопровождала горничная, но она отчаянно боялась ездовых медведей и падала в обморок от одного вида хель.

Впрочем, хель на мою честь точно не покусятся, а пока для соблюдения приличий хватит сопровождения Петтера, которого Ингольву и в голову не пришло бы подозревать в распутных поползновениях.

Спустя полчаса я поцеловала на прощание мужа, почтительно поклонилась свекру и отмахнулась от причитаний Уннер, почему-то твердо уверенной, что кровожадные хель и их ужасные медведи сожрут меня, как только увидят…

На заднем сиденье громоздились объемистая сумка с маслами и снадобьями, а также чемодан, в который неуемная горничная напихала нарядов (по ее логике, видимо, чтобы красиво сервировать меня для съедения!). Пришлось усаживаться рядом с ординарцем. Впрочем, так сподручнее коротать долгие часы пути…

Слуги дружно махали вслед: Уннер плакала, Сольвейг лучилась радостью, а Сигурд почему-то мечтательно улыбался. Мои мужчины смотрели одинаково недовольно и синхронно хмурились…

Едва они скрылись из виду, я облегченно вздохнула — боги, милосердные мои боги, как редко удается выбраться из дому! — и попросила:

— Петтер, вы не могли бы заехать в булочную господина Эгиля?

Мальчишка бросил на меня косой взгляд и согласно кивнул. Ручаюсь, роль очень-очень голодной кошки, третий день не кормленной жестокими хозяевами, удалась мне превосходно.

Учитывая, что хель не признают сладостей, а кофе считают отравой, к предстоящей поездке требовалось подготовиться серьезнейшим образом! К тому же этот благословенный напиток освежает восприятие запахов, смывая наслоение впечатлений.

Из булочной я вышла спустя полчаса, нежно прижимая к груди объемистый пакет.

— Вот теперь можно ехать! — довольно провозгласила я, усаживаясь в автомобиль с помощью Петтера. Могу поклясться, что он спрятал улыбку…

Поколебавшись, не стала устраивать лакомства на неустойчивом заднем сиденье — надежнее держать на коленях!

Из закрытого пакета струились вкусные запахи. Печеные яблоки, корица, ваниль, шоколад и разогретый изюм пахли так восхитительно, что воздух в салоне, казалось, можно было намазывать на хлеб. Не удержавшись, я отщипнула кусочек имбирного человечка, потом еще и еще…

Петтер делал вид, что не замечает, как я втихомолку ем печенье, осыпая дорожное платье крошками и пачкая перчатки…

Автомобиль неспешно катил по дороге. В окружающем снежном безмолвии он казался слишком шумным, грязным и теплым — эдакий кашалот, в нутре которого мы укрылись. Совсем рядом лениво шевелилось хмурое море, отражающее в своих водах такое же неласковое небо. Снежный покров лег на обочины, ему вторили белизной островки льда в море. Рядом с Ингойей море не замерзало никогда — теплое течение словно обнимало южную часть острова, огибая его и устремляясь к Мидгарду.

— Остановите, пожалуйста! — слегка тронув за рукав, попросила я Петтера.

Он странно взглянул, но не стал спорить, приглушил мотор. Железный зверь послушно замер, будто радуясь возможности подремать.

Не дожидаясь помощи, я сама распахнула дверцу и выбралась наружу. Белая снежная пелена — словно кисея — не скрадывала великолепный вид, напротив, оттеняла густую темень моря. Как будто покрытого шрамами ветерана обрядили в белый фрак. А небо спускалось низко-низко, как периной укрывая гладь земли…

Душно, сыро на холодных городских улицах, даже дышится там совсем иначе. Пыль, копоть и запах множества людей сажей оседают в легких, не дают глубоко вздохнуть. Этот горький и дымный осадок столь привычен, что его почти не замечаешь, но он придает неприятный оттенок всему вокруг. Выбравшись из давящего плена города, смотришь на мир совсем иначе, пьешь воздух, как вино. Хотя ледяной хельхеймский ветер больше похож на крепкую перцовую настойку — острый, жгучий, мгновенно сбивающий с ног.

Так чудесно просто стоять, запрокинув голову, и ловить губами снежинки…

Легкая печаль шелком легла на душу, в голове сами собой собрались стайки рифм. Милосердный Один, сколько лет я уже не писала стихов! Мёд поэзии слишком давно горчил. Но вечное море и безмятежная земля будто смыли тусклый налёт, заставляя душу вновь плакать и рваться в небеса…

Не знаю, сколько прошло времени. Петтер выказал необыкновенную чуткость: он молча сидел в автомобиле, не тревожа меня и не пытаясь поторопить.

— Мне редко удается выбраться на природу, — извиняясь, сказала я, вернувшись наконец в теплый салон.

Петтер кивнул, будто понимая все, что осталось несказанным. Ревность Ингольва, его твердое убеждение, что прогуливаться за город не подобает приличным дамам, надзор свёкра…

Автомобиль снова покатил вперед. Мальчишка не смотрел на меня, сцепив руки на руле, он напряженно всматривался в снежную пелену. От него славно пахло: кофе, кардамоном и мускатным орехом, и даже примесь мокрой шерсти не портила букет.

Не сразу я сообразила, что этот аромат означал вовсе не душевное состояние. Это был верхний слой, «настоящий» запах.

— Вы пьете кофе? — не сдержавшись, воскликнула я.

Все так же не глядя на меня, он неохотно кивнул. На его скулах заалели яркие пятна, как будто он стыдился своей слабости.

— Приятно встретить родственную душу, — заметила я с улыбкой.

В Хельхейме мало кто ценил этот южный напиток, здесь отдавали предпочтение черному и ягодным чаям. А на меня все эти настои малиновых веточек и листочков смородины нагоняли тоску. Как лекарство они, безусловно, полезны, но удовольствия приносят мало. То ли дело густой горьковатый кофе со щепоткой специй! Бодрящий, проясняющий мысли, пряный…

Мальчишка повернулся, взглянул на меня исподлобья, но тут же оттаял.

— Вы тоже любите кофе?! — переспросил недоверчиво.

— А как же! — весело подтвердила я, кивая для убедительности. — Признаться, мне частенько достается от мужа и свёкра за это пристрастие!

Петтер почему-то помрачнел и вновь уставился на дорогу.

Взгляду открывалась бесконечная змея шоссе, соединяющего столицу острова, Ингойю, и Свёль, крупнейшее поселение хель, расположенное далеко на севере.

Придорожные столбы изукрашены человеческими рунами и хельскими знаками, которые позволяли поддерживать шоссе в идеальном состоянии, его никогда не заносило снегом, даже если вокруг лежали сугробы выше человеческого роста.

— А какой кофе вы любите больше всего? — принялась допытываться я.

Признаюсь, я твердо уверена, что о человеке многое можно сказать, зная его кофейно-чайные пристрастия.

Сначала казалось, что Петтер промолчит, уклонится от беседы.

— Черный, — наконец признался он неохотно.

— Черный?! — переспросила я удивленно. — С сахаром, сливками, специями? Может быть, немного имбиря или мускатного ореха?

— Нет, — бросив на меня короткий взгляд, покачал головой мальчишка. — Просто черный, очень крепкий. Можно щепотку соли.

— Необычно… для юноши. — И тут же спохватилась: право, это звучало невежливо, снисходительно! — Я хотела сказать, что обычно молодые люди ищут новых впечатлений, поэтому любят экзотические напитки…

А горечь, ничем не подслащенную и не облагороженную, предпочитают люди постарше, которые уже научились ценить истинный вкус жизни.

Кажется, он чуть улыбнулся.

— А я люблю с медом и кардамоном, — произнесла я мечтательно. — Или с мускатным орехом.

— Необычно… — с легкой насмешкой повторил он мои слова. — Но вам подходит. Сладковатая горечь, тягучий мёд, пряные зернышки кардамона…

— Да вы поэт!

Надо же, какие таланты кроются в этом нескладном юноше!

— Нет, — не согласился Петтер, — я предпочитаю точные науки. Просто… я много читал…

— Поэзию? — с подозрением спросила я.

— Каюсь, — развел руками он, — грешен.

Кажется, он совершенно освоился в моем обществе…

Следующие несколько часов мы болтали без умолку. От рецептов кофе перешли к поэзии, потом к обсуждению технического прогресса.

О последнем Петтер говорил с горящими глазами, твердо уверенный, что развитие науки непременно принесет людям счастье. По правде говоря, я вовсе не была в этом убеждена, но пламенная вера мальчишки завораживала…

Как-то незаметно я задремала, провалилась в топкую почву полусна…

В зыбком мареве вокруг роем вьются комары, болотистая местность тянет вглубь, режет взгляд осока…

Мгновение головокружения, и уже совсем иной пейзаж: зеленая лужайка, вместо подушки под щекой почему-то твердый пень, кругом вьются бабочки, нежный ветерок играет волосами. В небесах ликует теплое майское солнце, а дурманящее разнотравье пахнет удивительно ласково…

Проснулась рывком, будто вынырнула из глубокого омута, и обнаружила, что доверчиво прикорнула на плече Петтера, а его дыхание шевелило выбившиеся из прически пряди.

— Простите, — пробормотала я смущенно, возвращаясь на свое место и торопливо поправляя рыжие локоны. Вьющиеся волосы — сущее наказание в дороге!

— Ничего, — сухо ответил он, не глядя на меня.

Губы мальчишки были крепко сжаты, он напряженно глядел вперед, на окутанную снежной вуалью дорогу.

— Я не хотела вас отвлекать, — снова покаянно сказала я. — Давайте остановимся и немного отдохнем!

— Вы устали? — спросил он, бросив на меня короткий взгляд. Покрасневшие веки выдавали изнеможение, к тому же держался он с видимым напряжением.

— Очень! — соврала я и «призналась»: — Ужасно хочу кофе! С пирожными… Хотите? У меня есть с собой!

Вот за что уважаю хель, так за практичное отношение к теплу и холоду. Они умудряются создавать посуду, содержимое которой многие часы сохраняет неизменную температуру. В дороге такая утварь незаменима!

Петтер дрогнул: после тяжелого дня и бессонной ночи он явно безумно устал. Он остановил автомобиль и охотно принял мою заботу.

Это было странное кофе питие: вдвоем, в тесном салоне, на горной дороге. Обжигающе горячий напиток, перечные и коричные нотки горького благоухания, ароматные нежнейшие слойки с яблоками и шоколадные кексы…

Я беззаботно болтала, стараясь развеять неловкость.

Выпив две чашки кофе, мальчишка оттаял, снова стал улыбаться и даже шутить в ответ.

— Пора ехать дальше! — наконец с видимым сожалением сказал он.

И снова дорога, бесконечные метры, лентами накручивающиеся на колеса…

Ехать приходилось очень медленно и осторожно, но к полуночи мы были на месте.

Почтовая станция — форпост людей в этом суровом краю, эдакий каменный бастион в бескрайнем море льда. Ярко-алый стяг трепетал на шпиле, ветер забавлялся с ним, то аккуратно поглаживая, то почти разрывая в клочья. Единственное яркое пятно среди царства серого и белого…

Автомобиль вкатился во двор, нырнул под навес и замер. Казалось, он тоже чувствовал облегчение, что долгий путь закончился.

Выйдя из машины, я в первый момент даже покачнулась от плеснувшей в лицо волны ароматов. Горячий фасолевый суп и черничный сбитень, смородиновое варенье и горящий уголь, конюшни и керосиновые лампы. Люди и хель, медведи и пингвины, лошади и овцы. Чья-то боль, чья-то усталость, чей-то восторг…

Посреди ледяной равнины эта мешанина запахов воспринималась слишком остро. Перед глазами — словно яркий калейдоскоп…

— Что с вами? — голос Петтера от волнения дал петуха.

Он неожиданно крепко ухватил меня за локоть, помогая удержаться на ногах.

— Сейчас…

Я смежила веки и стала дышать ртом.

Спустя несколько минут кусочки мира встали на свои места, ароматы потеряли остроту и лишь витали где-то на краю восприятия.

Можно наконец открыть глаза.

Мальчишка наклонился ко мне, вглядываясь в лицо, его темные глаза были полны тревоги, а подрагивающие губы сжаты так, что походили на побелевший от времени шрам.

— Со мной уже все в порядке, — я слегка улыбнулась, выставила перед собой руку, инстинктивно желая отодвинуться. — Не стоило так переживать.

Только сейчас он, кажется, заметил, что стоит слишком близко. Отпрянув, отпустил мой локоть и отвернулся, пряча лицо. Плеснуло горько-острым коктейлем: обида, злость, непонимание — текила с лимоном и солью…

А на языке почему-то привкус взбитых сливок с ванилью…

Хм. Нужно быть с мальчишкой осторожнее, не хватало только, чтобы он в меня влюбился!

— Солнце! — раздался где-то неподалеку вопль. Захлопали двери, послышался громкий топот шагов…

— Альг-исса, — выдохнула я со смесью радости и обреченности, уже зная, что последует дальше.

Громко бабахнув дверью, хель выскочила, словно ядро из пушки. Спустя мгновение она подхватила меня на руки и принялась со смехом подбрасывать вверх, как отцы обычно подкидывают малышей.

Почтенной замужней даме не подобает визжать, но я была очень к этому близка.

— Поставь меня на место!

Слова вырывались изо рта облачками пара.

— Солнце, я так рад! Наконец-то!

— Ох! Поставь меня! — повторила я, изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие.

На последнем слово все же сорвалась в позорный визг.

— Ай, прости. Я забыл!

Она так резко меня отпустила, что мои зубы клацнули, зато заботливо поправила на мне покосившуюся шляпку.

— Сколько раз я просила тебя не говорить так? — спросила я, поморщившись.

— Ай, не понимаю, что тебе не нравится? — пожала широкими плечами она. — Мы похожи на ваших мужчин, а не на женщин — слабых и глупых. Потому и говорим так.

— Это ты меня имеешь в виду?

Надо думать, усмешка вышла горькой.

— Ай, нет, — спохватилась Альг-исса, взмахом руки отметая эту нелепую мысль. — Ты другая. Но остальные…

— Спасибо за лестное мнение, — отозвалась я, торопливо приводя себя в порядок. — Но все же говорить о себе в мужском роде — это как-то неправильно…

— Ай, глупости! Ты как добралась, солнце? — спросила она, неуклюже переводя разговор на другую тему.

— Давай сначала пройдем внутрь, — предложила я, украдкой потирая замерзшие ладони. И это за какие-то пять минут на холоде! Север Нордрихейма куда суровее юго-западного побережья, где обосновались люди.

Бросив взгляд на Петтера, убедилась, что он тоже замерз, вон как покраснел кончик носа.

Люди уже суетились вокруг, накрывая автомобиль брезентом, извлекая чемоданы, указывая путь. Альг-исса уверено увлекла меня за собой, похожая на линкор среди рыбачьих лодок.

Наконец оказавшись в благословенном тепле, я вздохнула с облегчением, впрочем, не торопясь снимать шубку. Только перчатки стянула и развязала ленты шляпы.

В камине уютно полыхало пламя, руки мои согревало уютное тепло чашки с чаем.

— Рассказывай, солнце, как у тебя дела? — жадно спросила Альг-исса, устроившись подальше от очага и с неприязнью посматривая на него.

Хель созданы изо льда, поэтому не признают огня, зато неплохо приживаются в суровых северных широтах. Старые легенды высокопарно и многозначительно говорили, что их прародительница, богиня смерти Хель, питалась голодом и спала на одре болезни, но ее потомки оказались послабее.

Кстати, первые люди были созданы из дерева: женщина — из ивы, мужчина — из ясеня, поэтому в человеческих землях эти растения почитают. Легенда гласит, что мир жив, пока хоть один ясень и хоть одна ива растут в его пределах… Зато в снегах нам неуютно.

— А почему «солнце»? — не выдержал Петтер, стоящий за моим креслом.

Я невольно вздрогнула, вспомнив недавно почуянный от него аромат. И привкус сливок с ванилью на языке…

Кажется, мальчишка был в том самом возрасте, когда тянет взобраться на луну и потерять голову от любви. Только Ингольв не простит своему ординарцу вольностей, так что следует держаться с Петтером так, чтобы не давать мужу повода для ревности. Не нужно ломать мальчишке жизнь.

— Потому что я рыжая. И к тому же мое имя означает не только смолу мирры, но и по-хельски «мир солнца».

Пояснила спокойно, но с холодком. Добавить мятной прохлады, остудить теплую нежность ванили.

К слову, в Хельхейме у всех имена «говорящие». К примеру, у драконов имена обязательно начинаются на «ис» или «иса» — то есть «лед», а у хель то же слово красуется в конце имени через дефис. «Исс» — приставка к мужскому имени, а «исса», соответственно, к женскому.

— Понятно. Благодарю за пояснения, госпожа! — откликнулся Петтер с безупречной почтительностью. От него повеяло лимонной травой — колким морозом.

— Вы свободны и можете отдыхать, — не оборачиваясь, велела я.

— Слушаюсь, госпожа! — отчеканил он и пошел прочь, печатая шаг.

Неплохое самообладание! На мгновение подумалось даже, что все это мне померещилось от усталости и со сна. Только «госпожа» прозвучало слишком уж горько…

Жалко мальчишку, но прочь неловкость и сожаление. Лучше сразу пресечь неподобающие чувства, пусть даже и мне, и ему это будет неприятно.

Я и так слишком распустилась и расслабилась, на плече у него спала, ободряла дружескими беседами…

К йотуну! Это всего лишь юношеская блажь, ему не следует даже думать о подобном. В Ингойе множество хорошеньких девушек, и Петтеру скоро наскучит вздыхать о командирской жене.

Завьюжит время, затянет прошлое снежной пеленой…

— Прости, что? — переспросила я, не сразу осознав, что Альг-исса что-то сказала.

— Ай, хороший мальчик, — повторила она, задумчиво глядя вслед уже скрывшемуся с глаз Петтеру. — Только норовистый, неприрученный…

С губ моих сорвался смешок: какое точное определение!

— Не бойся, со временем и его приручат. А теперь расскажи, наконец, что у вас стряслось?

— Ай, может, я просто хотел тебя видеть? — пожала плечами Альг-исса, коротко взглянув на меня.

Из раскосых глаз хель будто выглянула голодная тьма. Звучит пафосно, но лишь для тех, кто никогда не заглядывал в эти живые осколки полярной ночи. Должно быть, именно поэтому у хель не принято смотреть в глаза собеседнику, взгляд должен быть устремлен куда-то через плечо.

Если учесть внушительный рост — два с половиной — три метра, синюшно-багровые лица, весьма похожие на куски мороженого мяса, и экзотическую манеру одеваться, то неудивительно, что моя горничная боялась хель до колик.

Я тоже поначалу боялась! А потом привыкла…

— Разумеется, поэтому ты примчалась сюда и срочно вызвала меня. Да еще в таких выражениях!

— Ай, что такого? Может, я пошутил? — Альг-исса приподняла бровь, потом сдалась: — Ладно. У нас правда беда. Двое заболели, и шаманка не знает, что с ними такое…

— Симптомы? — коротко осведомилась я.

Ее лицо выразило забавное недоумение, пришлось объяснить:

— Как выглядит болезнь?

Толком ничего выяснить не удалось: жар, затрудненное дыхание, слабость бывают при множестве различных хворей.

— Ай, я пойду седлать своего Хельги! — решительно прервала перечень вероятных болячек Альг-исса, подхватываясь с места. — А ты собирайся!

— Седлать? — переспросила я. — Я тебя сколько раз просила не садить меня верхом на медведя?! Можно ведь запрячь возок.

— Какой возок?! — возмутилась она. — Это же ледник.

— Тогда сани. Иначе не поеду!

Брр, я до смерти буду помнить свою единственную поездку верхом на медведе!

— Ай, ладно! — легко согласилась Альг-исса. — Ничего, скоро и верхом привыкнешь!

Она протопала к выходу, похожая в своей шубе на перевернутую вверх ногами ёлочку. У хель всегда ценились малахитовые, изумрудные, бирюзовые оттенки, поэтому белоснежный мех окрашивали в ярко-зеленый цвет.

Раньше простые охотницы не могли себе этого позволить — слишком заметны такие одежды на ледяной равнине. Зато теперь, когда хель выращивают на мясо тюленей и больше не нуждаются в охотничьих вылазках, они поголовно щеголяют в зеленом. Когда жители какой-нибудь деревушки высыпают на улицу, создается впечатление, что посреди снежной пустыни вдруг вырос целый лесок…

— Госпоже что-нибудь нужно? — угодливо поинтересовался пожилой мужчина в форме, как по волшебству оказавшийся рядом.

— Конечно, — ответила я и принялась распоряжаться насчет продуктов.

Едва ли стоит рассчитывать на хель в этом вопросе. Разумеется, они охотно меня угостят, но привычное для них сырое мясо не вызывало у меня аппетита.

Наконец все было готово.

Во дворе уже ждала Альг-исса, оглаживая своего флегматичного Хельги. Белая шкура медведя была тщательно расчесана, на шее красовался роскошный изумрудный бант.

Хельги с интересом поводил носом в сторону нашего автомобиля, принюхиваясь, фыркал и морщился от миазмов смазки, железа и резины.

Я невольно вспомнила Петтера, должно быть, уже посапывающего наверху. Не годилось вот так расставаться, даже толком не попрощавшись, но возможно, это к лучшему? «Долгие проводы — лишние слезы!», — говаривал инспектор Сольбранд…

Вполне оправдывая свое имя («защищающий лед»), Альг-исса суетилась вокруг, опекая меня, как курица-наседка единственное оставшееся яйцо. Подложила мягкое сено, укутала шкурами, покрепче привязала вещи…

Спустя пять минут мы уже мчались по заснеженной равнине со скоростью зайца, улепетывающего от охотников. Сбруя Хельги весело звенела колокольчиками, а в морозной хрустящей тишине далеко разносился гулкий голос Альг-иссы, во все горло распевающей: «Мы поедем, мы помчимся на медведях утром ранним…»

Она сидела на облучке, легко удерживая вожжи, и явно от души наслаждалась скачкой. В самом деле, какая хель не любит быстрой езды?..

Снег взметывался из-под полозьев, а мчащийся медведь казался хищным вьюжным духом. Хохот Альг-иссы, мятный привкус снежинок, бьющий в лицо ветер…

Мир вокруг сошел с ума, завертел меня, как шарик в колесе рулетки.

В Хельхеймских безбрежных снегах, видимо, было нечто наркотическое. По крайней мере, здесь я ощущала себя совсем другой…

Острое, невозможно острое ощущение свободы кружило голову, заставляя смеяться и кричать в снежную пелену что-то восторженное. Мне вторила Альг-исса…

Постепенно мы приближались к побережью.

Хель селились в основном на севере острова, неподалеку от огромного ледника, километровая толща которого, видимо, вызывала у них родственные чувства. Мне же такое соседство казалось, по меньшей мере, неуютным. Холодное дыхание ледяных исполинов пронизывало до костей, не спасали даже шкуры, которыми Альг-исса укутала меня чуть ли не с головой.

Вспомнилась сказка, которую господин Бранд рассказывал Валериану. О злых снегах, которые поджидают момента, чтобы заморозить все живое, и о вечном сражении с ними красавицы-солнца[8] и вулкана по имени «очаг бога Тора» — Тораринн, который и породил остров Нордрихейм.

Соль и Тораринн вечно стремятся друг к другу, но им мешает лед, который они год за годом тщетно пытаются растопить. Злится вулкан, пышет жаром, посылает возлюбленной весточки — гейзеры. А солнечная дева гладит ледяное покрывало, под которым спит любимый…

Красивая легенда, только хель в ней выступали в роли пособников коварного льда, разлучающего возлюбленных. Надо сказать, не слишком патриотично!

Ближе к месту назначения пришлось сбросить скорость. Мы осторожно пробирались по самому краешку ледника, и вид огромных трещин в его толще заставлял ежиться. Могучая стихия льда, спокойная и безжалостная.

Неудивительно, что на севере ее почитали больше, чем землю, воздух, огонь и воду. Сложно не проникнуться величием, глядя на лед вот так, чувствуя себя крошечной снежинкой…

Руна иса знаменует сонную безмятежность снежной пустыни. Она может убить мимоходом или так же равнодушно спасти, подарить желанную передышку или выпить последнее тепло.

— Ай, ты там жива? — оборачиваясь ко мне, со смехом прокричала Альг-исса. — Уже скоро!

— Жива! — прокричала я в ответ. — Не отвлекайся, следи за дорогой!

— Ай, я вообще могу вожжи отпустить! Хочешь? Смотри! — заявила она бесшабашно, перехватывая поводья одной рукой, а пальцы второй сунула в рот и залихватски свистнула.

— Нет! Не надо! Я тебе верю!

С трудом удалось успокоить пьяную от скачки и вьюги Альг-иссу.

Мы были уже совсем рядом с поселком.

За поворотом взгляду открылось невозможно синее озеро, словно сапфир в оправе белого золота…

По безмятежной поверхности плавали изящные лебеди, которые казались воздушными, словно «верхняя» нота духов или дуновение ветра.

В Хельхейме верили, что лебеди — это валькирии, воинственные девы из свиты бога Одина, которые спустились искупаться. И, глядя на грациозных птиц, так легко в это поверить!

Взгляд невозможно оторвать от нездешней, нереальной красоты теплого озера посреди царства холода. Говорят, это чудо тоже создал Тораринн в подарок своей возлюбленной…

Неподалеку, между озером и морским берегом, располагалось поселение хель, въезд в которое украшали каменные вехи. На них высечены руны иса и хагалаз — символы миров Хела и Нифльхейма, которые впоследствии слились в единое целое, образовав Хельхейм.

Вид Свёль воскрешал в памяти сказки о чертогах Снежных королев: дома, вырубленные изо льда или сложенные из ледяных «кирпичей», неприступные скалы вокруг, сияние окрестных снегов, похожих на целые россыпи бриллиантов…

Впрочем, на этот раз селение я увидела только издали, поскольку медведь свернул куда-то влево, прочь от морского берега.

— Куда мы едем? — крикнула я.

— На хутор! — не оборачиваясь, громко ответила Альг-исса. — Больные там.

По счастью, в этих неприветливых краях хель чувствовали себя превосходно. Надо думать, они могли бы выжить здесь безо всяких построек, но своеобразные представления о домашнем уюте имелись и у них. К тому же в сильные морозы под открытым небом не по себе даже выносливым северным жителям.

Под прикрытием скалы устроился дом — причудливое нагромождение камня и льда. Вокруг загона для животных — костяной частокол, чуть в отдалении сверкало небольшое озерцо. Все это чем-то напоминало избушку бабы-яги, недоставало только черепов с горящими глазами…

Альг-исса резко натянула вожжи, отчего медведь обиженно всхрапнул и эффектно затормозил.

Подозреваю, что лишь милостью богов я не выпала из саней.

«Жаль, здесь нет Валериана!» — подумала я, намертво вцепившись в какой-то выступ и пытаясь унять колотящееся сердце. Помнится, сын был в восторге, когда «тетя Альг-исса» покатала его верхом на своем любимом Хельги…

Альг-исса довольно бесцеремонно извлекла меня из горы мехов, словно младенца, которому нужно сменить пеленки. Ноги подгибались, замерзшие пальцы не слушались…

— Сюда! — велела она, откидывая полог из шкур над входом.

Изнутри доносились гортанные вопли, стуки, странно немелодичные напевы.

Кивнув, я нырнула в удивительно теплый (точнее, кажущийся таковым с мороза) дом.

С порога меня атаковали запахи: жира, пота, каких-то горящих травок… Плотные куски кожи, которыми были завешены стены, не пропускали ни малейшего дуновения ветерка, так что эффект получался поразительный.

Зловоние легло на плечи тяжелой медвежьей шкурой, придавило к земле, вытеснило из головы сумасшедший восторг поездки.

Рядом ледяным истуканом замерла Альг-исса. Во второй комнате — должно быть, спальне — исступленно плясала у низкого ложа женщина-хель. Она была облачена в странные одежды, на голове красовалась шапка из оскаленной головы медведя, на груди подпрыгивало ожерелье из волчьих хвостов, а руки сцеплены на костяном посохе… Зрелище было незаурядное.

Танец, точнее, импровизированное сражение с неким невидимым врагом, продолжался еще довольно долго. Альг-исса, видимо, опасаясь помешать хоть словом, схватила меня за руку, едва увидев пляшущую шаманку, и удерживала, знаками умоляя молчать.

Наверное, это действо продолжалось минут пятнадцать. Откровенно говоря, мое тело умоляло о еде, отдыхе и некоторых других естественных надобностях, но даже заговаривать об этом казалось кощунством…

Наконец шаманка обмякла в изножье постели, на которой покоились двое хель: мужчина и женщина. Именно покоились, иного слова не подберешь: сложенные на груди руки, подоткнутые одеяла, какие-то странно-одухотворенные, просветлевшие лица.

Сообразив, что танец окончен, Альг-исса наконец меня отпустила. (Наверняка останутся синяки, надо бы найти мазь с арникой!)

Пока подруга хлопотала вокруг шаманки, я быстро осмотрела больных.

Бледные лица, частое поверхностное дыхание, сухая кожа… И странный запах — сквозь душные миазмы болезни и противную тяжесть дегтя пробивались нежные-нежные нотки весенних цветов.

Коснувшись щеки женщины-хель, я отдернула руку, настолько обжигающе горячей была плоть. Но ведь для них нормальная температура — около нуля!

Судя по всему, дело в какой-то инфекции, только пока, не зная причину болезни, можно лишь облегчить симптомы.

Медицины у них не существовало, шаманка от всех хворей пользовала медвежьим жиром, клюквой и крепчайшей водкой, а в особых случаях камлала, вызывая на подмогу духов.

Интересно, Альг-исса позвала меня на свой страх и риск или все же заручилась поддержкой Матери? Надо будет спросить…

Но размышлять об этом некогда.

Шаманка все еще лежала без сил, Альг-исса пока перетащила ее на лежак в углу. Там же обнаружилась худая скрюченная карга, которую я не сразу заметила, настолько тихо она притаилась.

Первым делом капнуть масла эвкалипта прямо на шкуры, потом обтереть больных иссоповой водой с уксусом, чтобы побыстрее охладить. Хорошенько проветрить дом, невзирая на громкие протесты старухи, затем накапать в аромолампу масел…

Перед запахом лимона капитулирует душный смрад болезни, а мята с иланг-илангом должны справиться с затрудненным дыханием.

Предприняв неотложные меры, я попыталась выяснить возможные причины болезни. Откровенно говоря, до сих пор мне не доводилось сталкиваться здесь ни с чем подобным, и это сильно меня беспокоило. Железное, точнее, ледяное здоровье хель обычно таяло с трудом. Какая-то редкая болезнь? А может быть, отравление? Дай-то боги, чтобы последнее предположение оказалось верным!

Отмахнувшись от вопросов, Альг-исса куда-то увела шаманку, с трудом передвигающую ноги, оставив меня наедине с больными и сиделкой.

Пришлось расспрашивать старуху, назвавшуюся Бьорн-иссой — помощницу шаманки.

«Добрая» сиделка рассказала о больных немало гадостей. По ее авторитетному мнению, недуг был достойной карой за грехи и вольнодумство.

Говорливая Бьорн-исса намекнула на некую неприглядную подоплеку их свадьбы, вроде бы невеста попросту умыкнула жениха, не слишком интересуясь его мнением. Новоиспеченные молодожены вынуждены были искать пристанища где-нибудь подальше от ортодоксальных сородичей, поэтому и поселились на отшибе. Мужчина считался невинной жертвой инакомыслия супруги (у хель строжайший матриархат!), но и ему не были рады среди сородичей…

Впрочем, меня куда больше интересовало развитие болезни, чем отношения этой супружеской пары. По словам Бьорн-иссы, сначала больным было душно, их тошнило, резко поднялась температура и донимали головная и сердечная боли. Потом они впали в нынешнее состояние и все попытки привести их в чувство оказались безуспешны.

Болезнь на первый взгляд напоминала инфлюэнцу, но вообразить, что потомков ледяных великанов может сразить банальный грипп!

— Я ничего о таком не слыхала! — сбивчиво шептала Бьорн-исса. — И шаманка не слыхала! Не было у нас такого! Разве что недавно у Рауд-иссы медведь издох непонятно, от чего. И вроде как она что-то там несла о том, что в Аслаке беда, потому она оттуда и уехала!

Интересное имя — Рауд-исса — рыжий лед. Как будто отдает ржавой водой.

Разумеется, под «бедой» могло подразумеваться что угодно…

— Мне нужно с ней поговорить. Вы можете привести ее?

— Сюда? — охотно поинтересовалась Бьорн-исса.

— Нет, — покачала головой я. — Если это неизвестная болезнь…

Собиралась договорить «лучше поменьше народу сюда приводить», но осеклась. От одного словосочетания «неизвестная болезнь» по спине побежали мурашки. Нет ничего ужаснее, чем невидимая смерть, косящая живых десятками и сотнями. И никто не знает, как от нее защититься…

И опасна ли она не только для хель, но и для людей? Ведь Альг-исса приезжала на почту! А Петтер вернулся оттуда в Ингойю… Что, если он унес с собой зерна неведомой чумы?

Вот теперь мне стало по-настоящему зябко. Не снег и лед, а страх холодил сердце…

Первобытный животный ужас, как горсть льдинок шиворот. Он оставляет на языке мерзкий привкус масла чайного дерева — чрезвычайно полезного и на редкость гадостного.

Впрочем, страх — всего лишь чувство, предупреждение об опасности. Нельзя позволять ему туманить мысли. Потому что если разум отступит перед натиском инстинкта, останется лишь желание бежать, спасаться, мчаться прочь от нависшей тучей опасности…

А это означает гибель.

«Отставить слезы и сопли!» — как с грубоватой прямотой говорил Ингольв. В этот момент я впервые почувствовала к нему искреннюю благодарность за то, что он отослал Валериана из Ингойи. По крайней мере, там наш сын в большей безопасности…

Что станет с островом, если его полностью охватит эпидемия, лучше даже не представлять.

Лицо Бьорн-иссы, выжидательно смотрящей на меня, походило на кусок дерева: изъеденный жучками-морщинками, тронутый гнилью времени, обезображенный наростами злобы… Должно быть, такой и должна быть обитательница избушки на курьих ножках.

Пахло от нее любопытством, острым, как лимонный перец, и злорадством, сладковато-пряным, с нотой жженого дерева.

Из-за крайне скупых мимики и жестов лица хель кажутся вырубленными изо льда. Однако, несмотря на невозмутимую внешность, пахнут они совсем как люди, и чувствуют ничуть не меньше. Просто у них не принято это демонстрировать.

Первое время случались неловкие ситуации, когда я реагировала на невысказанные чувства хель, но потом они попривыкли и уже не вскидывались, случись мне «угадать» их настроение и нездоровье.

— Скажите, а куда Альг-исса повела шаманку? — отстраненно поинтересовалась я, зябко кутаясь в мех.

Окружающая обстановка меня нисколько не грела, притом как в переносном, так и в прямом смысле. Утварь в доме изготовлена изо льда или кости, даже постель сложена из ледяных блоков, накрытых мехами.

Надо думать, через несколько часов я стану походить на хель: посинею от холода и замерзну до температуры льда. Разумеется, если не свалюсь следом за пациентами. Только об этом лучше не думать, потому что тогда Нордрихейм ждут не самые лучшие дни…

— А вам зачем? — ответила Бьорн-исса неожиданно враждебно, сверля меня взглядом.

Как уже упоминалось, среди северных жителей не принято открыто таращиться на собеседника, так что это был откровенный вызов.

— Послушайте, — произнесла я, холодно глядя на своевольную сиделку, — я — аромаг. Надеюсь, вы понимаете, что шаманка и Мать прислушиваются к моим словам, и им не понравится, что мне чинили препятствия.

— Шаманка… отдыхает… — неуверенно произнесла Бьорн-исса, отводя глаза — капитулируя.

— Вот именно. И я ее заменяю!

От хель повеяло сомнением — стаккато запахов от прозрачного обжигающего холода розмарина до жаркой горечи полыни.

— Так куда направилась Альг-исса?

Главное, произнести уверенно и чуть устало, будто гувернантка, в сотый раз обучающая хозяйских детей таблице умножения.

— На хутор Фаст-иссы, это близко.

— Хорошо, — позволить одобрительной улыбке легко, как пуховка с пудрой, скользнуть по губам. — Будьте добры, пришлите ко мне Альг-иссу. А вам, полагаю, лучше побыть с шаманкой.

Она молча склонила голову и направилась к выходу.

— Пожалуйста, передайте достопочтенной шаманке, что я буду очень благодарна, если она уделит мне немного времени. И спасибо вам за ценнейшую информацию!

Напряженная фигура Бьорн-иссы, похожая на жирный восклицательный знак, при этом явном признании заслуг сразу расслабилась. От похвалы даже самые холодные сердца тают, словно масло на печи.

Хель буркнула что-то в знак согласия и вышла.

На мгновение я явственно «услышала» запах топленого масла, свежеиспеченного хлеба с хрустящей корочкой, ломтика сыра…

Должно быть, пора завтракать!

Немудреная еда моя состояла из куска печеной курицы, ломтя лепешки и нескольких глотков горького чая — остывших, а потому невкусных. Мне понадобятся силы понадобятся, поэтому не время капризничать.

Надо думать, долго я так не выдержу, и это беспокоило меня все больше. Нежная человеческая плоть, словно капризная орхидея, требует тепла и заботы…

Больные все так же преспокойно возлежали на постели. Жар чуть спал, они дышали легче и глубже, но в себя не приходили. Легкое улучшение — вот все, чего я смогла добиться.

С этими невеселыми мыслями я добавила в аромалампу несколько капель эвкалипта и чайного дерева — лучших снадобий для обеззараживания воздуха — и отправилась на улицу.

Морозный воздух пах морем и прохладной мятой, ароматным дымком и тяжелым березовым дегтем… Бескрайняя снежная равнина в рассеянном свете переливалась десятками оттенков от алебастрового до изумрудного.

Стянув перчатки, я взглянула на покрасневшие от холода пальцы. Действительно, надолго меня не хватит, нужно искать пристанище, где можно развести огонь и согреться. Хель терпеть не могут пламени, даже аромалампа, в которой едва-едва теплится крошечная свеча, вызывает у них опаску и недовольство.

Зачерпнув снега, я умылась — весьма бодрящая процедура, не хуже кофе, но отнюдь не такая приятная. Мудрый Один, как хочется домой!

Холод ревнив. Он взволнованно дышит в лицо и обжигает губы поцелуем, пробирается под теплую одежду, касаясь озябшего тела, и подступает к сердцу…

Почуяв мое присутствие, в загоне на два голоса взревели медведи. Среди людей отчего-то считается, что у хель медведям живется привольно, они бродят прямо по улицам и дерутся за свежее мясо. Надо думать, эти сказки сочинила какая-нибудь нянюшка, чтобы пугать непослушных детишек. Страшные байки передаются из поколения в поколение, обрастая все новыми подробностями. Некоторые уверяют, что хель — чудовища, скармливающие своим домашним животным случайных путников…

Едва я успела вернуться в дом, как раздался топот. В помещение ворвалась Альг-исса, отчего-то взволнованная и переполненная впечатлениями.

— Шаманка тоже заболела! — выкрикнула она прямо с порога.

Это известие явно вызвало у нее нездоровый энтузиазм. Так подростки, собравшись у костра, рассказывают друг другу страшные истории, обмирая от восторга и вздрагивая при каждом шорохе. Надо думать, Альг-исса не воспринимала угрозу всерьез, для нее это пока была всего лишь необычная и захватывающая игра.

— Вижу, ты этому рада? — Мой голос сочился горькой иронией, словно ранка сукровицей.

— Ай, что ты говоришь? — Альг-исса вскинулась, как необъезженный медведь. — Я просто думал, тебе надо знать.

Опять это «думал»! Не понимаю, как можно даме говорить о себе в мужском роде?! Впрочем, хель за «даму» могут и обидеться…

— Спасибо за сведения! — все же холод определенно дурно влияет на мой нрав! — Но я звала тебя не затем. Поезжай в Свёль и передай Матери следующее…

Я продиктовала целый перечень мероприятий по предотвращению эпидемии. К сожалению, наиболее эффективные средства (к примеру, костры из еловых лап и лепестков роз прямо на улицах) неприменимы для хель.

В старину лекари защищали себя повязками, на которые капали эфиры, и летописи уверяли, что это средство превосходно защищало от большинства инфекций.

Пока Альг-исса не обнаруживала признаков болезни, хотя уже больше суток была рядом с больными. Оставалось надеяться, что мои масла сумеют остановить победное шествие вируса…

Благоухающая пряной смесью гвоздики, имбиря, черного перца, сосны и лавра, Альг-исса как никогда напоминала ароматную красавицу ель, украшенную чем боги послали…

Тщательно законспектировав мои указания и вооружившись десятком разнокалиберных бутылочек, Альг-исса вприпрыжку умчалась в поселок, а я осталась у ложа больных…

Но улыбка моя быстро увяла: мужчина хель захрипел и стал задыхаться, пришлось бросаться на помощь. Когда приступ отступил, я осталась сидеть у постели, неотступно наблюдая за пациентами. От ледяного ложа тянуло пронзительным холодом, но я держалась, хоть и ежилась под ворохом мехов.

Секунды томительно медленно собирались в минуты. Время таяло лениво, как сугробы под первыми лучами весеннего солнца, когда кажется, что робкое тепло не в силах одолеть снежные заносы…

Бдение у постели больных, когда ты не в силах им помочь… Для любого целителя это невыносимо. К тому же от безделья в голову лезли дурные мысли и болезненные воспоминания.

Вот так же я когда-то сидела у постели Фиалки, плача от бессилия. Воя и проклиная всех богов скопом, когда стало ясно, что она не выкарабкается, и перемежая проклятия тщетными мольбами.

Зря говорят, что время лечит. Просто молодое вино боли становится уксусом и обильно сбрызгивает салат воспоминаний…

Впрочем, сейчас куда важнее будущее, а не прошлое.

Что, если Петтер тоже заболел? Это означало угрозу для Ингойи, для всех, кто мне дорог… В эту категорию, по здравом размышлении, я включила даже свекра, не говоря уж о муже. Несмотря ни на что, господин Бранд не заслуживал такой смерти. А Ингольв… Пожалуй, простить его потруднее, но с другой стороны, мы оба виноваты в том, что наш брак превратился в декорацию…

А сам Петтер? Был ли он действительно влюблен, или это просто померещилось мне, опьяненной обжигающе холодным северным ветром? Я задумалась, перебирая цветные стеклышки воспоминаний. Пожалуй, немножко. Хотя в его возрасте просто неприлично не быть влюбленным! Так что скоро это пройдет, опадет лепестками цветущих яблонь…

За размышлениями о природе чувств и воспоминаниями о собственной первой любви — к будущему мужу, разумеется — я как-то незаметно скользнула в теплое озеро сна…

Бескрайняя ледяная равнина. Местами ее рассекали глубокие трещины, а в расколах виднелась замерзшая земля. Ослепительный снежный покров кое-где казался голубоватым или почти лавандовым, а темная вода залива создавала странный контраст со льдом, будто сияющим собственным светом.

Увидеть все это в полном великолепии могут разве что драконы с высоты птичьего полета. И я — во сне.

Ледники Нордрихейма чем-то похожи на пустыни далекого юга. Разве важно, иссушит твое тело зной или заморозит холод? Снег и огонь для нас равно губительны. Мы, люди, такие хрупкие, такие беспомощные… и такие упорные. Что нас тянет сюда, в вечные льды? Что завораживает в танце бесчисленных снежинок?

Там, внизу, крошечные кристаллики льда кружились, танцевали в порывах ветра, плавно оседали, постепенно образуя фигуры. Я так засмотрелась, что пропустила момент, когда из снежинок и брызг моря, словно по волшебству, выросли статуи хель.

Под хмурым и низким северным небом истуканы казались удивительно уместными — плоть от плоти этой земли и этого льда. Море плеснуло волной, вынося к подножию статуй одинаковые ледяные брусочки — руну иса. Повторенная десятки раз, она стеной окружила хель, ощетинилась против невидимого врага…

Красавица Соль раздвинула облачную пелену, заинтересованно взглянула вниз. Равнина ожила, заискрилась мириадами снежинок. Снег отчаянно пытался поймать солнечный свет, рвался к нему, блистал и переливался, тая от ласковых касаний лучей…

На ледяных лицах хель проступил ужас напополам с восхищением. Они смотрели вверх, на бескрайние просторы голубого неба, истекая водой, словно слезами…

Я проснулась с криком. Сердце отчаянно колотилось…

Ткань сновидения будто разорвали рывком, обнажая неприглядную реальность.

Нужно достать масло мяты, оно проясняет мысли… Руки отчетливо дрожали.

— Эй, Мирра! — снова позвали снаружи.

Вздрогнув неожиданности, я едва не уронила несессер с маслами. Только хель могли произнести мое имя так, чтобы в нем ощущался не теплый смолистый дымок, а яростное рычание.

Торопливо отставив в сторону вещи, я подобрала юбки и бросилась из дому.

У входа обнаружилась живописная группа, напоминающая своеобразный бутерброд. Альг-исса в темных воинских одеждах — как кусочек ржаного хлеба, дальше виднелась красно-рыжая макушка незнакомой хель — словно ломтик помидора, а завершала натюрморт пожилая особа в шубе нежно-зеленого оттенка, напоминающей листик салата.

При виде меня «бутерброд» распался. Альг-исса, воинственно потрясая охотничьим ружьем, отступила в сторону и, грубо схватив рыжеволосую хель, заставила ее грузно опуститься на колени.

Не удостоив коленопреклоненную подданную даже взглядом, вперед выступила Мать — глава поселка Свёль — весьма крепкая дама в одеждах оттенка первой майской зелени.

Изобразить восхищение и подобающее почтение оказалось совсем нетрудно, достаточно взглянуть на властное лицо и серебряный лом в руках, весь покрытый непонятными знаками и инкрустациями.

Не зря ведь говорят, что справиться со своевольными северянами можно лишь с помощью лома и такой вот Матери!

— Рада приветствовать достопочтенную Мать, — поклонилась я, стараясь не ежиться от порывов холодного ветра.

— И я рада тебя видеть, дочь людей Мирра, — ответствовала она степенно. — Как больные?

— Все так же… — вздохнув, сообщила я неохотно и опустила глаза.

Самое противное — беспомощность, липкая, приторная, в которой тонешь, словно муха в сиропе. Так похожа на сироп солодки — сладкий до спазмов в горле, до тошноты…

Боги, милосердные мои боги! За что?!

От осторожного прикосновения к щеке я вздрогнула, как от удара.

Рядом со мною стояла Мать, участливо заглядывая в лицо, и темная бездна ее глаз казалась уютной, умиротворяющей, понимающей. Странно, людям кажется, что тьма — синоним зла. Но это всего лишь неизвестность, в которой мы чувствуем себя заблудившиеся в лесу дети. Но ведь даже в самой чаще есть грибы и ягоды, тропинки и мягкая трава…

Вздрогнув, с трудом удержалась, чтобы не отпрянуть, не выставить вперед руки. Хороша бы я была в таком случае! Точь-в-точь маленькая девочка при виде серого волка!

— Прости, — Мать отвела глаза, — ты спрашивала про Рауд-иссу.

Она мотнула головой, указывая на рыжую хель. К слову, у них это примерно как альбиносы у людей.

Седые (точнее, нежно-голубые) волосы самой Матери, заплетенные в сотни тонких косичек, воинственно топорщились вокруг лица, как иголки ежа.

— Альг-исса, я ведь просила привести ее в другое место! — лучше адресовать упреки подруге, чем Матери хель, последняя может счесть это посягательством на свой авторитет. — Это опасно!

— Не опасно, — вмешалась вождь, решительно стукнув ломом по мерзлой земле, бросила искоса взгляд на меня и добавила: — Пойдем в дом, ты замерзла…

Надо думать, мое лицо уже походило на сине-красные физиономии хель.

Иногда мне казалось, что материалисты правы, и северные жители выглядели так вовсе не из-за происхождения от инеистых великанов и богини смерти Хель, а из-за изменений под влиянием мороза… Разумеется, это не объясняло феномен ледяных драконов, но подобные мелочи никогда не волновали людей, ведь на неугодные факты можно просто закрыть глаза…

Впрочем, едва ли разумно даже думать о подобном в присутствии Матери. Эта почтенная особа видела немало льдов[9], и потому иногда бывала слишком проницательна.

К тому же замечание вполне справедливо — я чувствовала себя так, словно постепенно превращалась в ледяную скульптуру. Брр! Невольно вспомнился сон — яркий, живой, слишком реальный. Тающие фигуры хель в ослепительном солнечном свете…

— Хорошо. Если вы уверены…

— Уверена! — подтвердила она с жутковатой улыбкой, обнажившей внушительные клыки.

Я взглянула на хмурое небо, плотно зашторенное тучами. Ни один лучик не пробивался сквозь этот полог.

В доме казалось обжигающе жарко, тепло укутало продрогшее тело пуховой шалью.

За мной Альг-исса конвоировала Рауд-иссу, замыкала шествие Мать.

Процессия остановилась у ложа больных, трогательных в своем умиротворенном угасании. В другое время я бы посмеялась, видя суровую даму хель, сунувшую палец в рот и оттого улыбающуюся до ушей…

Но теперь картина пугала до дрожи.

И снова этот нежный весенний запах, настолько неуместный в жилище хель, что вызывал чувство, словно кто-то царапал гвоздем по стеклу.

Хотя, должно быть, он мне просто мерещился, побочный эффект сна.

Больные казались спящими, и там, в грезах, они были счастливы. Счастливы, тихо тая у меня на руках…

Из моих глаз частой капелью закапали слезы.

— Что с тобой? Не плачь! — громоподобно «прошептала» зоркая Альг-исса. Она стояла довольно далеко, поэтому шепот получился оглушительным.

— Ты плачешь… — Мать почти силой подняла мое лицо вверх, провела грубым пальцем по мокрой щеке. — Плачешь из-за хель…

Я протестующе мотнула головой, но не стала возражать, не в силах объяснить свои смятенные чувства. Кошмар любого врача: беспомощность. Любой, кто еще не потерял свое сердце и человечность, не может равнодушно относиться к боли. Не может смотреть на неумолимую смерть со спокойным безразличием. Даже на смерть хель, которые недорого ценят жизнь, твердо веря, что за последней чертой их дожидается прародительница, богиня Хель.

К тому же это мой собственный кошмар…

Не важно, сколько смертей я видела, все равно каждая ранила душу, заставляя мучительно размышлять, все ли было сделано, чтобы спасти, вырвать из тенет болезни.

Хм, должно быть, что-то в здешнем холодном воздухе вызывает поэтическую часть моей натуры. Боюсь, в данный момент это неуместно.

В тяжелые моменты я делаюсь многословной и выспренней, будто пытаясь спрятать в сплетении нитей-фраз свою боль. Так рождаются стихи, ложась стежками строк на белую канву листа…

Кстати, слезы наворачивались на глаза вовсе не от сочувствия — разумеется, вполне искреннего — к хель, а от горьких воспоминаний о Фиалке. Но едва ли стоит рассказывать Матери об этом…

Кажется, она без слов поняла мое нежелание откровенничать и приступила к делу:

— Мы пришли допросить Рауд-иссу. Ты имеешь право знать, поэтому мы привели ее сюда.

Подавить вздох: хель всегда поступают по-своему, им невозможно что-то втолковать!

— Хорошо, но как знать, ответит ли она честно?

— Ай, куда она денется! — вмешалась Альг-исса, но под строгим взглядом Матери скисла, как молоко на солнце.

— Лед будет ей свидетелем! — торжественно произнесла Мать, кивая для солидности.

В вытаращенных глазах Рауд-иссы плескался страх, будто вино в полупустой бутылке.

Мать строго вздохнула на свою непутевую «дочь», и та покорно опустилась на грязный пол, как заводная игрушка, в которой закончился заряд.

Вспомнились рассказы, что все хель считались детьми троих родителей: отца, матери и Матери, заодно выполнявшей обязанности повитухи.

— Сними с нее одежду! — коротко велела Мать, и Альг-исса бросилась выполнять.

Вскоре распростертая на полу Рауд-исса осталась совершенно голой.

— Ты будешь говорить правду. Ты поняла меня, Рауд-исса, дочь Рейн-иссы? — произнесла Мать, подходя к той.

Рыжая съежилась под строгим взглядом, кивнула и прошептала:

— Да, Мать. Я клянусь говорить правду…

— Я слышала твою клятву! — торжественно провозгласила Мать. — И лед слышал, как ты клялась. Да покарает тебя праматерь Хель, если ты солжешь!

Она коснулась плеча Рауд-иссы кончиком лома, и та истошно закричала, как раненое животное, выплескивая боль и ужас.

Когда Мать отняла свой символ власти, на предплечье Рауд-иссы осталась сверкать снежинка. Небольшой знак переливался, будто бриллиант, и явно причинял ей нестерпимую боль.

Мать простерла руку и сказала несколько непонятных слов, отчего знак на коже хель словно остыл, став похожим на ярко-синий шрам.

— Говори! Повтори все, что ты мне сказала в поселке, — велела вождь, и Рауд-исса, захлебываясь, принялась торопливо рассказывать…

Со стороны кажется, что женщины хель совершенно свободны, а мужчины находятся в незавидном положении. В действительности это вовсе не так. Мужчины заперты дома и ограничены в правах, вынужденные безропотно подчиняться диктату жен, но и последние также замкнуты в казематах правил и долга, приказов старших и вековых традиций. Любимое слово хель — «нельзя». Если у людей разрешено все, что прямо не запрещено законом, то у северных жителей дела обстоят с точностью до наоборот.

Рауд-иссе с самого рождения пришлось туго. «Рыжая» здесь, в Хельхейме, — как приговор, обрекающий на непохожесть. А быть не таким, как все — это нелегкий жребий…

В конце концов Рауд-исса не выдержала, собрала нехитрые пожитки и ушла искать свою судьбу в другом поселке. Но и там она не прижилась и, помыкавшись какое-то время, вернулась домой. А здесь Рауд-исса просто постыдилась рассказать обо всем и что-то наврала о проблемах в покинутом ею поселке.

— Постойте, так не было никакой болезни в том поселке? — уточнила я, выслушав немудреное повествование о мытарствах. — И ваш медведь умер не из-за этого?

— Не было! — всхлипнула хель, размазывая кулаком слезы по щекам. — Мой Вани просто старый был, оттого и издох!

Пахло от нее искренностью, густо приправленной раскаянием. Как кофе с коньяком… От мысли о кофе во рту скопилась слюна.

Я схватилась за голову, пытаясь сдержать истерический смех.

— Ну и сказочница Бьорн-исса! Она мне такого наговорила…

— Все мы где-то подтаиваем[10], - философски заметила Альг-исса, потом просияла: — Ай, но выходит, заразе неоткуда взяться! — провозгласила Альг-исса с непрошибаемым апломбом. — Значит не будет никакой эпидемии… — она по слогам выговорила сложное слово.

Я не была бы столь категорична, ведь трое больных никуда не делись… В любом случае, новые сведения радовали. В конце концов, могли ведь супруги просто чем-нибудь отравиться? Правда, в эту версию не вписывалась болезнь шаманки, но чем боги не шутят? Быть может, она что-нибудь не то съела…

— Скажите, а есть кто-нибудь, ненавидящий Хар-иссу и Вирн-исса? — я кивнула на больных.

«Воинственный лед» — жена и «дружелюбный лед» — муж. Презабавная пара!

— Ай, не знаю… — задумалась Альг-исса. — Ну, Фаст-исса…

— Я спрошу ее и сообщу тебе обо всем, что узнаю! — решила Мать, взмахом руки прерывая Альг-иссу.

Я не возражала, поскольку о вражде из-за прекрасного юноши уже была наслышана от помощницы шаманки.

Вирн-исс, нынешний муж Хар-иссы, некогда был помолвлен с этой самой Фаст-иссой, а потом Хар-исса попросту умыкнула жениха! Разумеется, обманутая невеста устроила скандал и мордобой, однако это уже ничего не меняло.

Все же сложно представить себе дуэль между дамами из-за кавалера! Хотя драку хель — с выдиранием волос и прочими атрибутами — как раз вполне можно вообразить…

Перипетии отношений этой троицы, несомненно, могли заинтересовали какого-нибудь автора. Хельский любовный роман — несомненно, свежо и неординарно. Достаточно только вообразить в роли героини эдакую трехметровую дылду, взнуздывающую медведя и непринужденно спящую прямо на снегу!

— Альг-исса, будь добра, побудь здесь, — обратилась я к подруге, вознамерившейся следовать за Матерью, и объяснила, не дожидаясь бурного недовольства: — Мне нужно проведать шаманку. А разорваться я, к сожалению, никак не могу!

— Ай, ничего с этими не станется! Оставь их пока! — возразила Альг-исса, вцепившись в ружье, как ребенок в игрушку.

Никогда не понимала странной привязанности к смертоубийственным железякам! Но хель они милее любых украшений.

— Альг-исса… — укоризненный взгляд Матери и легкое покачивание ломом моментально угомонили упрямицу.

— Ай, ладно…

Мрачная Альг-исса сдала оружие непосредственному начальству и со скорбным видом уселась прямо на пол у постели. На месте больных я бы поскорее очнулась и убралась подальше от недовольного стража.

Не понимаю, что ей за радость конвоировать несчастную рыжую хель?

Оставлять подруге лекарства было глупо, так что мне следовало поскорее вернуться обратно.

Вот только… Одна, пешком, по неизвестной местности…

— Рауд-исса, поступаешь под начало Мирры! — распорядилась Мать, легко поняв мои затруднения. — Свозишь ее туда и обратно, и смотри у меня!

Она до дрожи напомнила мне Ингольва, командующего своими солдатами. И ничто — ни «три метра красоты», ни голубоватые волосы, ни бесспорно женская фигура — не могло изменить это впечатление. Впрочем, «отец-командир» и «Мать» — это ведь, по сути, родственные понятия…

Размышляла я об этом на ходу, крепко прижав к себе сумку одной рукой и вцепившись в сани другой. Пытаясь не захлебнуться обжигающе холодным воздухом — и одновременно искренне им наслаждаясь…

К хутору, точь-в-точь похожему на предыдущий, мы домчались минут за десять. Это была своеобразная «дача» шаманки, где та занималась делами подальше от глаз сородичей.

Сама хозяйка разметалась на постели, но толком ее разглядеть не удавалось. Широкое меховое одеяло и спина сиделки заслонили хрупкую (разумеется, по хельским меркам!) фигуру.

— Как она? — поинтересовалась я встревожено, пытаясь отодвинуть Бьорн-иссу от постели.

Хель была непоколебима, словно вековые льды. Кажется, она преисполнилась чувства собственного величия. Как же, героиня, выхаживающая больную шаманку!

— Болеет, — ответила она нехотя, с должной скорбью и даже торжественностью.

— Это понятно! — боюсь, получилось недовольно. — Позвольте взглянуть…

— Нечего там разглядывать!

Лицо Бьорн-иссы выражало непреклонную решимость. Словно перевернутая руна альгиз у дороги — «дальше на твой страх и риск, путник!».

— Что ж… — подпустить в голос немножко усталости, капельку раздражения и добавить щепотку смирения. — Рауд-исса, пожалуйста, отвезите меня к Матери, думаю, тут потребуется ее помощь…

— К Матери? — в голосе Бьорн-иссы прорезалось сомнение. Преклонение перед Матерью — и ломом! — хель испытывают с младенчества. Она выдавила: — Ладно, смотри!

И наконец отступила в сторону.

Шаманка, мертвенно-синяя (то есть бледная по-хельски), дышала слабо и поверхностно. Но никакого жара!

Запах от нее исходил слабый-слабый, словно от одежды, месяц назад сбрызнутой духами. Кожи, березовых почек, дегтя… Правильный. На соседнем хуторе благоухало совсем иначе: весенними цветами, молоденькими смородиновыми листиками и немножко сливовыми косточками. Такой белый запах, но не ледяной, а невесомо-теплый, как апрельский день.

Закончив осмотр, я тщательно вытерла пальцы и пригорюнилась. Дело в том, что симптомы болезни шаманки коренным образом отличались от тех, что демонстрировали новобрачные.

Тут впору схватиться за голову и хорошенько побиться ею обо что-нибудь, для стимуляции умственной деятельности.

Может ли один и тот же вирус вызывать столь несхожую болезнь? Сомневаюсь. Может быть, все же отравление? Но опять же, почему разная реакция? Возможно, шаманка успела принять противоядие, но оно нейтрализовало только часть яда?

Нет, более всего это походило на полнейшее истощение. Пожалуй, тут пригодятся стимуляторы — чтобы встряхнуть организм, вывести его из спячки.

Масла имбиря и гвоздики известны тем, что помогают быстро преодолеть упадок сил, поэтому их часто назначают выздоравливающим. Еще немножко мускатного ореха, и готово.

Фрейр и Фрейя, прошу вас, забудьте ненадолго о неприязни к инеистым великанам, помогите мне!

Шаманка довольно посасывала данный мной имбирный леденец, а вокруг витали ароматы пряностей.

— Ей нужна пища! — я довольно оглядела дело рук своих, стараясь сдержать предательское урчание в животе. — Что-нибудь легкое и питательное.

— Здесь пусто, — ответила рыжая хель, роясь в шкафах. — Травки какие-то, настои…

— Осторожно! — велела я, торопясь отозвать невезучую Рауд-иссу, пока она не расколотила запасы шаманки. Надо думать, той не придется по вкусу разруха в кладовой. — Лучше сходите на охоту. Или… Полагаю, на хуторе есть какая-нибудь еда?

Оставив в покое склянки, рыжая согласно кивнула.

— И меда прихватите! — добавила я уже в спину.

— Я мигом! — и след простыл. Кажется, Рауд-исса охотно хваталась за любую возможность загладить свою вину перед Матерью.

— Не надо! — запоздало возразила Бьорн-исса. — У Фаст-иссы дрянной мед!

— Постойте, — сообразила я. — А при чем здесь Фаст-исса? Если не ошибаюсь, на хуторе живет ее бывший жених с женой.

— Точно! — махнула рукой Бьорн-исса. — Но на днях Фаст-исса мириться заявилась, вот и принесла с собой медка. Хар-исса рассказала, когда еще в себе была…

Я согласно кивнула. Не знаю, как хель умудряются в этих суровых местах держать пчел, но хельский мед известен далеко за пределами Хельхейма.

— Постойте! — озарившая меня мысль казалась глупой, но чем Локи не шутит? — А шаманка ела тот мед? Может быть, они все им отравились?

— Вздор! — безапелляционно отрезала Бьор-исса.

Исходящий от нее запах ладана выдавал полную уверенность в своих словах. Впрочем, уверенность — еще не правота. Хотя не мешало выяснить…

— Боюсь, у нас нет необходимых сведений. Не могли бы вы хоть чем-то помочь? — понизить голос, добавить доверительно: — Я уверена, вам лучше всех известно все, что происходит в Свёль.

— Само собой! — Бьорн-исса приосанилась, и от нее повеяло незамутненной апельсиновой радостью.

Гордая оказанным доверием, она вывалила на меня целый ворох самых разнообразных сведений, по большей части, о совершеннейших пустяках…

От беседы меня отвлекло возвращение рыжей, которая сверкала глазами и демонстрировала полнейшее довольство жизнью. Внимательный взгляд легко обнаружил бы разбитые костяшки пальцев, а уж роскошный синяк на скуле и вовсе сложно не заметить!

Глупых вопросов я задавать не стала: и так ясно, что рыжая не преминула отплатить Альг-иссе за недавнее обращение, и даже угроза гнева Матери не остановила драчуний.

В принесенном Рауд-иссой меде, на мой нюх, не обнаружилось ничего подозрительного.

— Благодарю вас за бесценные сведения! — церемонно поклонилась я Бьорн-иссе.

И отвернулась, капая прямо в ложку меда масло мяты. Откровенно говоря, внутреннее употребление масел чаще всего представляется нецелесообразным — летучие вещества лучше вдыхать — но в подобных случаях можно сделать исключение.

Сдобренный мятой мед необычайно вкусен. В «Уртехюс» я держу целую банку такого лакомства — с орехами и имбирем. А уж как оно благоухает!..

Отчаянно захотелось домой. Усесться у огня и, протянув руки к ласковому теплу, прихлебывать горячий чай…

Но перед хель я в неоплатном долгу, поэтому отставить нытье!

— Дрянной мед! — прокомментировала Бьорн-исса качество оного пищевого продукта, брезгливо кривя и без того морщинистое лицо.

Разумеется, ругать все горазды! Но я промолчала.

Кажется, или в самом деле стало еще холоднее? Под одеждой словно шарили холодные руки, заставляя ежиться и мечтать о благословенном тепле.

Простуда вполне вероятная расплата за жизнь в подобных условиях.

Тут «ожила» шаманка, и мне стало не до размышлений. Она металась по постели, с закрытыми глазами отбиваясь от невидимых врагов.

— Духи… Духи… Злые духи!!! — то шепча, то срываясь на крик, твердила она. — Погубить! Злые…

Слава Одину, я быстро сообразила плеснуть ладана в аромалампу. Ладан успокаивает, проточной водой смывая все наносное, а заодно защищает от недобрых действий.

Вскоре шаманка утихла, задышала легче и глубже. Лицо ее «порозовело» и, кажется, на этот раз она просто спала…

Я отерла пот со лба — за время буйства больной успела согреться и даже упариться, и глубоко вздохнула. Кажется, теперь можно возвращаться к Альг-иссе.

Бьорн-исса сидела в углу, отчаянно дрожа и вперив застывший взгляд в шаманку.

— Уважаемая! — обратилась к ней я. Не услышав ответа, пожала плечами и стала собирать свои драгоценные пузырьки. Теперь до самой весны новых снадобий не привезут, так что мои запасы в самом деле на вес золота!

— Мы уходим. Давайте шаманке по ложке меда каждый час и поите ее вот этим, — я постучала ногтем по фляге с имбирно-лимонным чаем. Кажется, Бьорн-исса меня не слышала — или не слушала. — Думаю, это просто упадок сил…

— Какой еще упадок?! — вот теперь она одним махом отбросила невозмутимость. Вскочив, подбежала ко мне, схватила за рукав и затараторила частым шепотом: — Это все злые духи! Они завладели Хар-иссой и Вирн-иссом, потому что те не почитали законов!

— Каких законов? — переспросила я непонимающе, пытаясь высвободить рукав из ее хватки.

— Всяких! — от Бьорн-иссы исходила такая оглушающая уверенность, что я чуть не задохнулась. — На подворье даже дома для кровопролитий нет!

— Кровопролитий?!

Рыжая уже отправилась на улицу, так что спасти меня от сумасшедшей старухи было решительно некому.

— Кровопролитий! — весомо подтвердила Бьор-исса, скалой нависая надо мной. — В такие дни женщина должна жить отдельно, не дозволяя никому к себе прикасаться! Потому как во время кровопролития она открыта от злых духов, которые могут через нее проникнуть в наш мир!

— Хм, — с сомнением проговорила я. Кажется, была такая легенда.

— Она за тех… — следующих слов я не поняла, но не сомневалась в их нецензурности, — боролась, но не одолела! Видать, сильно Хар-исса грешила, много злых духов за ней пришло! И шаманку увели!

— Спасибо за информацию, непременно ее обдумаю, — заверила я, изображая серьезность.

Боюсь, хель по части суеверий дадут фору даже моей Уннер!

Пожалуй, нужно сообщить Матери о россказнях Бьорн-иссы, иначе не успеем оглянуться, как хутор «вольнодумцев» заполыхает.

Помощница шаманки нахмурилась, видимо, недовольная уклончивым ответом.

— Скажите, а еще что-нибудь странное было в последнее время? — спросила я мягко, обходя деликатный вопрос, верю ли в версию Бьорн-иссы.

Она нахмурилась, вспоминая события последних дней в поисках мрачных знамений.

— Пожалуй, что и нет… — протянула наконец неохотно. — Разве что шар в небе видели.

— Какой еще шар? — переспросила я с невольным интересом, хотя едва ли он мог иметь хоть какое-то отношение с болезни хель.

— Летучий! — очень понятно объяснила Бьорн-исса. — Оранжевый.

Осталось только вздохнуть и поблагодарить…

На хуторе все оставалось неизменным. Разве что Альг-исса теперь разговаривала очень осторожно, стараясь поменьше шевелить разбитыми губами.

Разумеется, я обработала «боевые раны» обеих драчуний, благо, арники, подорожника, мирры, лаванды и прочих нужных компонентов у меня имелось в достатке.

Закончив это благое дело, я проверила более серьезных больных. Состояние супругов хель было стабильным, точнее, стабильно плохим.

Честно говоря, я окончательно перестала что-либо понимать. Хоть на рунах гадай, в чем причина хвори этой долгой[11].

Даже думать сил не оставалось, за этот долгий день я просто чудовищно устала. И к тому же ужасно замерзла.

— Послушай, где я могу согреться? — поинтересовалась я у Альг-иссы, потирая покрасневшие от холода ладони.

Альг-исса призадумалась. Потом лицо ее озарилось улыбкой (впрочем, тут же сменившейся гримасой боли). Бросив негодующий взгляд на рыжую хель, она махнула рукой и поманила меня за собой…

Через несколько минут мы оказались у подножия скал.

— Вот! — выдохнула Альг-исса, подталкивая меня в спину.

Между скал оказался узким проход, за которым открылась чудесная маленькая долина. Почти всю ее занимало озерцо, даже на вид кажущееся восхитительно теплым, напоминая коньяк на дне стакана. Неприступные утесы обнимали долину, ревниво оберегая тепло озера и защищая от морозного ветра. Полоска ярко-зеленой растительности обрамляла воду, радуясь нежданному оазису в царстве холода…

Что может быть лучше «для согрева», чем горячая ванна, пусть даже импровизированная?

— Пожалуйста, присмотри, чтобы сюда никто не заглянул!

— Ай, посторожу! — согласилась Альг-исса. — Хотя людей-то тут нет, а наши… не позарятся!

Прямолинейно, хотя чистая правда. Только, раз уж Уннер не догадалась упаковать купальный костюм, придется обходиться без него. Плескаться под открытым небом, словно в собственной ванной, несколько неуютно, но вода казалась золотистой и источала легкий пар…

Смущение осталось на берегу вместе со сброшенной одеждой.

Боги, как чудесно нежиться в теплой воде! Кусочек мыла из моих запасов: янтарный, прозрачный, благоухающий корицей и апельсином. Поднести к лицу, вдохнуть нежный аромат… Теплее становится от одного запаха!

Вымывшись и наплававшись, я совсем осоловела. В уютном тепле так легко расслабиться, уплыть по течению мыслей, пересечь грань между явью и сном…

Так, срочно выбираться на берег!

Пологий склон словно бросался под ноги, а порывы ветра заставляли ежиться. Рядом с озером было куда теплее, чем в поселке, однако и тут легко подхватить простуду. Достаточно побродить по берегу, толком не высохнув.

Я потянулась за полотенцем, закуталась в него и счастливо вздохнула — плотное, махровое, удивительно мягкое, оно источало аромат свежести и миндаля. Теперь нужно найти платье потеплее…

В ворохе одежды чего только не было, от легкомысленной шелковой сорочки до изысканной амазонки. Любопытно, о чем думала горничная, собирая все это барахло? Разумеется, наряд для верховой езды у хель мне непременно пригодится! Надо думать, гарцевать предлагалось на медведе…

Углубившись в поиски чего-нибудь немаркого и подходящего по сезону, я не обратила внимания на странный шум. Волноваться не о чем, Альг-исса завернет отсюда всех любопытных.

Порыв ветра, громкий хлопок прямо за спиной заставили подпрыгнуть и стремительно обернуться.

— Здравствуйте, госпожа Мирра! — как ни в чем не бывало, произнес стоящий совсем рядом дракон, окидывая меня — мокрую, встрепанную, в одном полотенце — насмешливым взглядом.

Сердце отчаянно забилось, я невольно сжала поплотнее узел на груди.

— Вам не кажется, что невежливо врываться к даме, когда она… не одета? — поинтересовалась я вместо приветствия.

Мудрый Один, что я несу?

— Вы полагаете, что я вторгся в ваш дом? Простите, я не знал, что это частные владения! — бессовестный Исмир нарочито удивленно приподнял брови, обводя рукой окрестности.

Дракон изъяснялся подчеркнуто вежливо, даже велеречиво. Его манеры — словно покрытые патиной — были по-старинному учтивы. Хотя ему, должно быть, не меньше ста лет, так что несовременность вполне понятна.

От плавного движения рубаха на его груди натянулась, обрисовывая мышцы. Несколько пуговиц расстегнуты, обнажая шею, распущенные светло-пепельные волосы слегка вились, глаза сделались ярко-голубыми, какими иногда бывают ледяные глыбы…

Все мысли из моей головы и без того вымыло теплой водой, а тут еще это непереносимое головокружительное благоухание сандала! Нежный, вкрадчивый туманно-мускусный аромат — как нежный шепот, глубокий, мягкий…

Мудрый Один, я вела себя, словно девчонка при виде симпатичного мальчика! А он улыбался так понимающе, чуть насмешливо и снисходительно…

Впрочем, восемнадцать лет мне было… довольно давно, скажем так. Так что я отнюдь не девочка, охваченная непонятным томлением!

Тоже мне, роковой соблазнитель!

Надо думать, от меня запахло витексом — пряным, горьковато-травяным — похожим на полынный мед. Отстраненное спокойствие.

— Полагаю, вы превосходно меня разглядели сверху, так что не нужно изображать неведение! — Отпустить полотенце, выпрямиться, холодно взглянуть прямо в невозможно синие глаза. Теперь — чуть смущенная улыбка и почти робкое: — Пожалуйста, оставьте меня.

— Отчего же? Полагаю, наедине предпочтительнее…

Я не удержалась — вскинулась, бросила на него возмущенный взгляд.

— Поговорить о болезни хель, — закончил дракон, словно ничего не заметив.

Его ирония ощущалась на языке, острая горчица с медом, и пахла леденцово-колкой литцеей.

Кажется, он решил поиграть со мною в кошки-мышки. Вот только я не желала быть мышкой!

— Обещаю, мы непременно обсудим этот вопрос — во всех подробностях. Но, с вашего разрешения, несколько позже!

Теперь и я говорила, словно бабушка в молодости. Хотя в этом как раз ничего странного: аромаг по природе своей очень восприимчив, легко перенимая чужие манеры и чужие чувства. Дедушка называл это «эмпатия», на что бабушка обычно отмахивалась. Она искренне не понимала, зачем подбирать названия каждому чувству, поступку и явлению, а дедушкину страсть к «систематизации ароматерапии» называла придурью.

— Я бы предпочел сейчас… — в глазах ледяного дракона было столько жара, что можно было печь хлеб.

От мыслей о хлебе у меня потекли слюнки. Вот бы сейчас булочку, прямо из печи — сдобную, посыпанную корицей, с широкой прослойкой варенья или с маком. И две-три чашки кофе — с шапкой сливок и сахаром…

Мысли о еде оказались не худшим отворотным средством, чем проповедь о долге, защитные руны и масло витекса вместе взятые.

Отвлекшись от размышлений, какой рогалик мне бы сейчас хотелось — со сгущенным молоком или все же с грушевым вареньем (лучше оба!), я обнаружила, что дракон как-то странно на меня смотрит.

Не успела я и глазом моргнуть, как он оказался совсем рядом.

Осторожно провел рукой по моей щеке, убирая мокрые волосы, заглянул в лицо… В его глазах, не тая, искрились льдинки.

— О чем вы думали? — спросил так тихо, так интимно…

Фрейя, лукавая богиня любви, а ведь он меня намеренно соблазнял!

— О рогаликах! — честно призналась я. Желудок согласно забурчал, требуя хотя бы хлеба — свежеиспеченного, с хрустящей корочкой.

Впрочем, если быть до конца откровенной, близость дракона несколько… нервировала.

Словно масло на поверхности воды, по его лицу разлилось изумление.

— О чем?!

— О рогаликах! — охотно повторю, могу даже жестами! — Еще о кофе, булочках с корицей…

Несколько мгновений он престранно смотрел на меня, потом, откинув голову, расхохотался, демонстрируя сильную шею и светлую щетину на волевом подбородке.

Хотелось попробовать ее на ощупь, но… Несомненно, было бы неплохо закрутить интрижку с драконом, однако он слишком откровенно манипулировал мною, что остужало эмоции не хуже горсти льда за шиворот.

— Наука психология утверждает, что первоочередным является инстинкт самосохранения, поэтому пища намного важнее… прочих желаний, — наставительно пояснила я, изо всех сил стараясь не рассмеяться при виде забавного выражения лица Исмира. Не выдержала, расхохоталась следом за ним.

— Давайте условимся: вы не станете… играть со мной, — отсмеявшись, попросила я.

Получилось серьезно и требовательно.

— Согласен! — ответил он, а у самого в глазах танцевали снежинки. — Я стану все делать всерьез!

И запах: бархатный сандал с отделкой из атласных роз, на подкладке из скользкого шелка бергамота…

Не успела я ответить что-нибудь «ласковое», как раздался громкий топот, и между скал показалась встрепанная Альг-исса. Увидев Исмира, непринужденно беседующего со мной, она резко затормозила.

— Дракон! — выдохнула со смесью восхищения, досады и опаски.

— К вашим услугам! — безмятежно улыбаясь, поклонился тот, как будто его вовсе не застигли с дамой в неглиже. Впрочем, скомпрометировать мужчину, тем более дракона, не так-то просто.

Хель только разевала рот, не в силах вымолвить ни слова, и переводила взгляд с меня на Исмира. Тоже мне, сторож! Впрочем, атаку сверху она предугадать не могла, а драконы, подозреваю, превосходно умеют подбираться к добыче…

— Альг-исса, будь добра, отведи господина Исмира к Матери. Полагаю, он явился с визитом к ней, просто… немного промахнулся.

— Прошу меня извинить, увидел вас и не удержался! — «признался» он с откровенной улыбкой.

Одарив насмешника строгим взглядом, я красноречиво посмотрела на Альг-иссу.

Она собралась с мыслями, откашлялась и сообщила, что несказанно рада видеть дракона, для нее честь приветствовать его и так далее, и тому подобное.

— Превосходно, — резюмировал Исмир, беря ее под локоть, — сейчас мы с вами отправимся к Матери, а затем я желал бы вернуться и более… подробно побеседовать с госпожой Миррой.

— Буду рада, — светски непринужденно ответила я.

Полагалось поклониться на прощание, но едва ли это разумно — в одном полотенце. В данном случае доспехи были бы уместнее…

Одарив меня напоследок загадочным взглядом, Исмир отбыл, небрежным кивком велев хель следовать за ним.

Признаюсь, непокорные губы никак не хотели подчиняться доводам рассудка и упорно расплывались в улыбке.

Должна сказать, перепалка с Исмиром взбодрила меня не хуже нескольких чашечек кофе — с имбирем и капелькой меда. В крови бурлили задор и бодрость. Вот только кофе все равно хотелось…

Вскоре повалил снег.

Он бывает разным. Большие пушистые звездочки, чем-то похожие на крохотных котят. Словно оплавленные чудовищным жаром — «мокрые» снежинки. Крошечные злые кристаллики, роем пчел разъяренно впивающиеся в лицо. Ласковые пушинки, мягко обнимающие все вокруг…

В хельском языке более пятидесяти слов, означающих разные виды замерзшей воды. При общей бедности этого самого языка — число весьма впечатляющее.

В этот раз вьюга словно задалась целью закрасить все вокруг белым. Говорят, можно рисовать черным по черному… В Хельхейме же можно увидеть картины белым по белому. Серебристо-белая корка наста, молочно-белая пелена снега, голубовато-белые глыбы льда… Недостает слов, чтобы описать суровое северное великолепие!

Только любоваться такой красотой лучше, сидя у камина, с чашечкой горячего вина — корица, яблоко, немного мускатного ореха, цедра апельсина, — а не в «доме» изо льда и камня. Разумеется, в заслугу хель можно поставить, что они умудряются безо всякого отопления поддерживать температуру около нуля, и это в вечной мерзлоте! Однако это градусов на двадцать пять ниже, чем хотелось бы…

Не устану благодарить мастеров-гномов, которые столь виртуозно поставили науку на помощь бытовым нуждам. Проще говоря, в шубах их изготовления мороз чувствовался куда меньше. Жаль только, что подобные изделия стоили чрезвычайно дорого, так что у меня имелись только шапка и перчатки — подарок Ингольва на годовщину свадьбы. Муж намеревался подарить мне вместо этого чуда драгоценные серьги, но удалось вовремя его отговорить. Вопреки распространенному заблуждению, лучшие друзья девушки — отнюдь не бриллианты! По крайней мере, в Хельхейме.

В лучших сказочных традициях я смиренно сидела у окошка, подпирая щеку рукой, и выглядывала принца… Правда, оконным стеклом служила отполированная пластина льда, а вместо принца ожидалось чудовище (то есть дракон). Но ведь и действительность весьма ощутимо отличается от сказки, верно?

Впрочем, какая принцесса, такой и принц…

Поймав себя на этой мысли — совершенно неуместной! — я рассмеялась и тут же оборвала смех, тревожно взглянув на пациентов.

Однако они определенно не заметили моей оплошности. Вообще сомнительно, чтобы хоть что-то из внешнего мира смогло их задеть. По крайней мере, они уйдут тихо, во сне, без страха и мучений.

«Ах, как нам хочется, как всем нам хочется не умереть, а именно уснуть…»[12]

Накатила тоска, тяжелая, как могильная плита. Казалось, не будет больше ничего, только холод, неприветливое небо, одиночество…

Нужный пузырек нашелся почти сразу. Масло апельсина — лучшее лекарство от зимней хандры. Теплый фруктовый аромат обещает, что все наладится, что под горькой пахучей коркой непременно обнаружится сладкая, истекающая соком мякоть. Такова жизнь: приходится прилагать усилия, счищать кожуру, чтобы добраться до сердцевины…

Боги, какая чушь приходит в голову!

По счастью, больше предаваться унынию мне не позволили: лихой свист хель, топот «взмыленного» медведя, журчание голоса дракона…

На пороге показалась презабавная пара: Исмир и Альг-исса. Последняя была выше своего спутника, по меньшей мере, на две головы, но почему-то казалась маленькой и незаметной на его фоне.

Дракон был спокоен — истинное воплощение внутреннего равновесия, а вот хель едва не подпрыгивала на месте.

Альг-исса шагнула ко мне и бухнула оземь странный узел с тряпьем.

— Позволь поинтересоваться, что это?

Она носком отодвинула узел в сторону и процедила:

— Мерзость!

— Исчерпывающе!

Альг-исса смотрела на меня исподлобья и сопела, как ее любимый медведь. Кажется, она не намеревалась что-либо пояснять.

Надо думать, еще немного, и я стану рычать и кусаться. Откровенно говоря, вся эта катавасия изрядно мне надоела. Во фляге болталась остывшая бурда, холодные бутерброды приходилось запихивать в себя почти силком, толком поспать не доведется еще невесть сколько… К тому же на руках у меня трое больных без надежды на выздоровление!

Хм, должно быть, со стороны звучит странно, как будто я ценю кофе с пирожными больше, чем жизни хель. В действительности это не так, просто в подобных ситуациях больше всего добивают именно мелочи. Так потерявшая дом женщина плачет из-за порванных чулок…

— Позвольте, я объясню? — деликатно вмешался Исмир, видимо, почувствовав назревающую ссору.

— Буду премного благодарна!

Дракон улыбнулся мне — так светло и понимающе, что мне сделалось стыдно за чрезмерную экспрессивность.

Усесться на ледяную скамью, расправить юбки… Вот когда пришлось пожалеть, что нынче в Хельхейме не принято носить корсеты. Последние незаменимы в тех случаях, когда нужно любой ценой «держать спину».

— Слушаю вас, господин Исмир! — кивнула я, сопровождая слова улыбкой.

— Просто — Исмир, если вы не возражаете, — чуть наклонив голову, предложил он.

— Простите, я не могу! — я покачала головой. — Излишне смело для едва знакомых людей.

— Но я ведь не человек, — усмехнулся дракон. — Впрочем, как хотите.

Далее он кратко сообщил, что Фаст-исса сбежала. Однако в ее доме обнаружена одежда соперницы и неверного жениха. Судя по всему, ношеные вещи явно использовались для неких обрядов. Правда, определить, каких именно, Исмир не мог.

Мудрый Один, выходит, дело вовсе не в отраве, а попросту в ниде[13], мести счастливой сопернице?

— Ай, понюхай, в общем! — бесцеремонно вмешалась Альг-исса.

На ее лице сияла детская улыбка и такая наивная вера в мое могущество, что я проглотила резкую реплику.

— Прошу вас, попробуйте! Может быть, вам что-нибудь удастся понять… — Исмир подхватил с пола тряпье и протянул мне.

Пришлось покорно нюхать.

Обонять ношеную одежду, причем ношеную долго и без всяких глупостей вроде стирок — удовольствие ниже среднего.

От мужской рубахи тянуло чем-то знакомым: как будто нежный пряно-цветочный аромат испортился, как прокисает молоко на жаре. Впрочем, как раз в этом не было ничего странного, ведь даже самые изысканные духи, смешиваясь с запахом немытого тела, будут отвратительно вонять! Вот и роза — влюбленная женщина — в объятиях мужлана-пота изрядно помялась и поизносилась…

— Это не имеет отношения к болезни, — отодвинув тряпку, негромко произнесла я, — это скорее мансег[14].

Альг-исса охнула и зажала рот ладонью. По хельским законам и приворот, и проклятие карались изгнанием.

Но мне было не до нее: от женской одежды веяло чем-то трудноуловимым… Как степь в летнюю жару: душно, пьяняще, горько-сладко. А перед глазами словно колышутся травы под властными ладонями ветра.

Полынь! Трава весьма и весьма непростая, она умеет отвадить нежеланных гостей, смутить врага, отвести глаза, опутать мысли…

— В море эту мерзость! — велела я брезгливо. Лучше бы сжечь, однако хель с огнем не в ладах.

— Можно заключить, это именно то, что мы искали? — слова Исмира прозвучали скорее утвердительно.

В этот момент он походил на собаку, взявшую след, поэтому мое короткое «нет» его озадачило. Как будто хозяин вдруг натянул поводок, остановив пса уже в рывке.

— Во-первых, это направлено на одну Хар-иссу. А во-вторых, ничего страшнее приступа мигрени не вызовет, — исчерпывающе объяснила я, разводя руками.

— Зачем тогда? — Альг-исса двумя пальцами подняла злополучную одежку и взирала на нее с явной гадливостью.

— Откуда мне знать? Быть может, мелкая месть? Впрочем, это в любом случае не то, что мы искали…

— Но… — начала было Альг-исса.

— Как вы полагаете, что стало причиной болезни? — вмешался дракон, отвлекая подругу от расспросов. Надо сказать, весьма своевременно: не зря ведь говорят: «Вцепится, как хель!»

— Поначалу я думала, это медвежья болезнь… — начала я рассеянно.

— Хм? — пробормотал Исмир, приподнимая бровь.

— Я имела в виду «медвежий» грипп — раз уж первым издох медведь рыжей хель, — объяснила я, силясь совладать с неуместным смущением. Ничего не поделаешь — отчаянно боюсь показаться смешной, хоть и прячу этот страх в самой глубине души.

— Вот как…

Мне показалось, или в голосе дракона действительно промелькнуло сочувствие? Как ложка сахара, подсластившая горький чай.

Нужно держаться, как ни в чем ни бывало.

— Теперь мне кажется, что болезнь совсем не походит на инфлюэнцу. Иначе вирус давно бы распространился. Скорее это походит на магию.

— Полагаете, магия? — в голосе Исмира как будто слышался шум надвигающейся лавины. Он резко повернулся к Альг-иссе и спросил: — Что необычного случилось в окрестностях за последнюю неделю?

Она добросовестно отрапортовала, что ничего из ряда вон выходящего не произошло. Всех событий: примирение наших фигурантов да воздушный шар, виденный в небе…

— Воздушный шар? — переспросил дракон резко. — Часто ли они летают в окрестностях? И где именно?

— Ай, иногда. Рядом видели, возле моря! — охотно ответила Альг-исса. — Геологоразведка!

Последнее слово далось ей нелегко, пришлось по слогам выговаривать.

Боюсь, следующую реплику Исмира не стоит воспроизводить.

Резкий, как удар кнута, взгляд, жгучий запах лимонной травы, стремительные шаги, хлопнувшее полотнище двери… Спустя несколько мгновений мы с Альг-иссой остались вдвоем, разумеется, не считая бесчувственных хозяев.

Ни полслова, ни извинения… Воистину, умом драконов не понять!

Я принялась проверять состояние пациентов — неизменное — а Альг-исса отправилась выполнять мое поручение, то есть топить в море одежду, носящую следы заклятий.

Когда появился Исмир, она еще не вернулась. Я бесцельно бродила вокруг дома — разминала ноги, затекшие от долгой неподвижности, а заодно пыталась согреться. Куда легче переносить сильный, но недолгий холод, чем постоянное пребывание на небольшом морозце, который жадно выпивает последние крохи тепла… Поутру мне придется вернуться на почтовую станцию. Раз предположение об эпидемии не подтвердилось, вполне можно уезжать. Все равно я ничем не могу помочь больным, разве что наблюдать за их угасанием…

Дракон словно соткался из метели. Только что бесчисленные снежинки падали бесцельно и бессистемно, но стоило на мгновение смежить ресницы, и вот уже седые пряди вьюги кто-то заплел умелыми руками, вылепив Исмира.

Он был страшен: оскаленные в жуткой улыбке зубы, взъерошенные светлые волосы, скрюченные в пароксизме ярости пальцы — казалось, вот-вот их кончики прорвут когти. И аромат — острый, колкий запах лимонной травы, который почти совсем скрыл деликатное благоухание сандала. Как будто на благородный шелк плеснуло кровью…

— Что случилось? — опасливо спросила я, невольно попятившись.

В этот момент он вовсе не походил на того джентльмена, каким выглядел раньше.

Исмир, с его удивительно мягкой улыбкой, ровными приветливыми манерами и безмятежным запахом сандала, всегда казался воплощением спокойствия. Обманчиво мягкий, как снег — такой пушистый, такой легкий…

Глаза прищурились, подбородок отвердел, и вот уже передо мной олицетворение не снега, но другой ипостаси воды — безжалостного льда.

— Пойдем! — резко приказал дракон. Как будто рявкнул на непослушного пса!

— Куда?

Я отступила еще на шаг, непроизвольно скрестила руки на груди.

Исмир ощерился, потом мир словно крутанулся вокруг меня… Ледяной ветер хлестал плетью, метель зло хохотала в лицо, когда дракон тащил меня, как куль с мукой.

Крикнуть? Но никто не услышит! К тому же хель никогда не станут ссориться с детьми стихии, тем более из-за человеческой женщины. В чужие дрязги хель предпочитали не вмешиваться, да и не слишком интересовались «теплокровками», как презрительно называли другие расы. А те, в свою очередь, не претендовали на укрытые ледниками пустыни, где могли выжить лишь сами хель.

В конце концов, не убьет же он меня!

Откровенно говоря, мне не было страшно. Безрассудство это или банальная глупость, но отчего-то казалось, что Исмир ничего плохого не сделает, хотя его обращение с дамой оказалось явно неподобающим для джентльмена. Впрочем, драконы вовсе не являются джентльменами…

Невольно вспомнились романтические книжонки — из тех, что обожает почитывать на досуге Уннер, роняя обильные слезы над перипетиями любви нежной человеческой девушки и мужественного дракона с обнаженным торсом. Разумеется, героиня падала в обморок от одного вида мужской груди и «возносилась к небесам от прикосновения его губ». Что за чушь!

Я охотно заимствовала у горничной подобную литературу, чтобы всласть посмеяться над тоннами розового варенья, изливающегося со страниц.

Надо думать, авторы были бы в восторге, увидев эту сцену: дракон волочет добычу в логово (несомненно, чтобы надругаться!). Героине подобало возмущаться и одновременно дрожать от еле сдерживаемых чувств. Меня же обуревало исключительно желание прочитать ему лекцию о правилах поведения в обществе. Несомненно, у дракона имелись веские причины поступать столь бесцеремонно, однако он вполне мог объяснить, в чем дело!

Исмир остановился резко, словно наткнувшись на невидимое препятствие. Поставив меня на ноги, встряхнул так, что зубы клацнули.

Возмущенный взгляд действия не возымел.

Что же, попробуем шоковую терапию. Доктор Торольв рассказывал об этом новейшем веянии в медицине. Всегда мечтала попробовать!

Прищурившись, я внимательно взглянула на Исмира. Разумеется, хлестать озверевшего дракона по щекам — не самая лучшая идея. Не съест, но покусать вполне может…

— Господин Исмир, у меня к вам большая просьба…

Дракон стремительно обернулся и вперил в меня требовательный взгляд.

— Да?

Вышло не очень-то доброжелательно и вежливо. Впрочем, это не повод для ответной грубости.

Я безмятежно улыбнулась и попросила:

— Пожалуйста, снимите рубашку!

— Что?!

Хм, пощечина определенно ошеломила бы его куда меньше.

— Вы неподобающе одеты, — произнесла я серьезно.

Исмир перевел взгляд на свой наряд. Свободная льняная рубашка навыпуск, брюки из такого же материала — некрашеного и, похоже, домотканого. На руках — несколько тонких браслетов, на ногах тонкие кожаные мокасины.

— Видите ли, мы не мерзнем, — пояснил дракон сдавленно. От неожиданности, не иначе, иначе он едва ли снизошел бы до оправданий. — И нам тяжело переносить человеческую одежду. Крашеная ткань, и этот неудобный покрой…

— Нет, что вы! — вежливо возразила я. — Вы превосходно выглядите! Очень… хм, своеобразно.

Исмир смотрел на меня, как баран на новые ворота.

— Просто… вы неподобающе — одеты. Дикарю, который без всяких объяснений хватает даму и тащит ее невесть куда, полагается быть полуобнаженным, а лучше — задрапированным в шкуры. Вы выбиваетесь из образа!

Мгновение он выглядел ошеломленным, потом расхохотался, запрокинув голову.

А я изображала из себя воплощенную невинность. Эдакую девочку в платьице с бантами.

— Вы просто невозможны! — заявил он, отсмеявшись.

Оставалось лишь пожать плечами и улыбнуться. Представления не имею, почему меня все время тянет над ним подтрунивать. Видимо, я попросту перенимаю его собственное настроение, что со мною бывает нередко.

Он широко улыбнулся и, стянув рубаху через голову, протянул ее мне со словами:

— Надеюсь, так лучше? — глаза дракона сверкали голубым льдом, а обнаженная гладкая кожа притягивала взгляд, словно муху — варенье.

Я смогла только кивнуть.

— Тогда позвольте похищать вас дальше! — промолвил он с учтивым поклоном и подхватил меня…

Должно быть, зрелище было умопомрачительным. Снежная равнина, по которой мчится полуодетый — точнее, полураздетый! — мужчина с женщиной на руках. Казалось, перед ним охотно расступалось само пространство, а метель нежно льнула к телу. И, как ни странно, мне в его объятиях сделалось весьма уютно и даже тепло. Более того, обнаженная кожа Исмира обжигала мою щеку, как кипяток.

А я, уткнувшись носом в пропахшую драконом рубашку, тихо наслаждалась…

Сандал… Почти неуловимое древесно-мускусное благоухание не раздражает, не перебивает другие ароматы, не кричит во весь голос. Кажется, что пахнет еле-еле, на грани восприятия, в первый момент даже вызывает удивление: "Как? Вот это невнятное нечто все так хвалят?!"

Спокойно! Закройте глаза и вдохните глубже. Чувствуете, как легкий аромат перышком щекочет нос, как разглаживает напряженную складку меж бровей, как крыльями бабочки гладит зажмуренные веки? Шелухой осыпаются тревоги и боль, горечь и напряжение… Аромат медитации.

Так пахнет любимый мужчина. Не знойный красавец, не щедрый на подарки женатый любовник, а тот, кто готов быть рядом с вами всегда. Утешать, шептать нежности на ушко, ласково обнимать… Любить. Любовь к нему не бывает безответной!

Говорят, влюбленная женщина хорошеет. Влюбленная в сандал хорошеет во сто крат. Он полирует огрубевшую кожу, разглаживает морщинки у глаз и на шее, устраняет зуд и угревую сыпь, борется с дерматитами и сухостью. А еще нормализует гормональный фон, деликатно пробуждая чувственность…

Пристрастие к сандалу определенно завело меня слишком далеко!

По счастью, прежде чем мои мысли стали совсем уж неподобающими, дракон остановился и опустил меня, впрочем, не торопясь убирать руки с моих плеч.

Почувствовав под ногами твердый лед, я пришла в себя.

— Спасибо, что покатали! — произнесла я церемонно, отступая на шаг назад.

И умудрилась споткнуться, попав каблуком в ямку.

— Осторожно! — Исмир помог мне подняться, нарочито медлительно отряхнул от снега — право, это больше походило на ласку, чем на вежливую услугу.

Пахло от него изумительно — малиной, красной смородиной, перцем и сандалом. Среди снежного безмолвия, где запахи встречались не чаще, чем вода в пустыне, это было как удар под дых.

Голова закружилась, к щекам прилила кровь…

— Благодарю! — я торопливо отстранилась, краем глаза заметив, как насмешливо блеснули глаза Исмира, как он опустил голову, пряча предательскую улыбку. Что ж, он сполна расквитался со мною за выходку с рубашкой.

Неподалеку брюзжало и ворочалось море, от него словно тянуло маслом элеми — солью, водорослями, и чуть-чуть укропом.

В нескольких шагах справа громоздились скалы, почти скрытые слоем льда.

— Полагаю, теперь можно заняться тем, ради чего я вас сюда… привел, — голосом дракона, казалось, можно было смазывать сковородку вместо масла.

Мне стоило усилия не попятиться, столь многозначительной сделалась его усмешка.

А впрочем, почему бы и нет?

— Я подразумевал поиски того, что привело к болезни хель… — пояснил он, скрестив руки на груди и наблюдая за моей реакцией.

Сама не знаю, что превалировало в моей душе в тот момент — досада, восхищение или смущение…

— Буду счастлива всемерно помочь вам! — ответила я, пряча за чопорностью растерянность.

Он склонил голову и указал в сторону скал.

— Скажите, вы видите там что-нибудь необычное?

Теперь от Исмира больше не пахло ягодным соблазном. Бархатное контральто сандала сменилось звонким альтом лимона.

Отвечать на его вопрос сходу я не стала. Издали скалы как скалы, но кто знает, что там вблизи?

С некоторой опаской подошла к ним, всмотрелась в неровную поверхность… И едва не вскрикнула: трижды повторенная руна альгиз воинственно топорщила свои лучи, похожие на листья осоки.

— Здесь руна альгиз! Защитный знак! — произнесла я, полуобернувшись.

Такие наносят, когда хотят оградить что-то потаенное от чужого любопытства или найти укрытие от опасности. Считается, любая руна действует сильнее, если ее повторить трижды. Три, восемь, девять и двадцать четыре — священные числа Севера.

Дракон не нуждался в лекции о магии. В мгновение ока он оказался рядом со мною и спросил:

— Вы сможете пробраться мимо них?

В его голосе звучало затаенное напряжение, а пахло от него лимоном и горькой полынью — тревожно и сосредоточенно.

Я пожала плечами и двинулась в обход, где виднелся просвет между скалами.

Стоило сделать всего несколько десятков шагов, и взгляду открылся берег моря. Усеянный осколками льда песок, хмурое свинцово-серое море, а на отмели возвышалась статуя. Величественная фигура хель смотрела прямо на меня — яростно, отчаянно, но сквозь гнев будто протаивали отчаяние и мольба. Пришлось тряхнуть головой, освобождаясь от завораживающей власти этого взгляда.

Внизу, у подножия статуи, алели пролитой кровью руны: соуло — солнце, кеназ — факел и дагаз — день.

На подгибающихся ногах я сделала несколько шагов вперед, завороженная нездоровым багровым сиянием знаков. И не удержалась от вскрика, заметив то, что раньше ускользало от взгляда: весь низ фигуры хель был будто оплавлен. Я с замершим сердцем вдруг поняла, что статуя просто таяла! Здесь, в вечных льдах, где лето длится только месяц, но и тогда снег не уступает отвоеванных позиций, и лишь кое-где, в теплых долинах и на прибрежных скалах, пробуждается жизнь.

Это было так нелепо, так неуместно, что я не сразу осознала. Причиной плачевного состояния статуи были руны, огненные руны!

Боги, милосердные мои боги, как вы могли это допустить?!

Для нас, людей, таяние снега — это праздник. Сколько бы мы ни подражали хель, весенний Бельтайн радует сердце куда больше первого снега. Но для хель это — смерть.

— Мирра! Мирра!

Голос дракона, казалось, доносился издалека, как сквозь снежную толщу.

Я вдруг осознала, что стою на коленях у статуи хель и яростно тру лед, пытаясь стереть злосчастные руны. Но ничего не выходило: как зачарованные, они не поддавались моим усилиям, только все ярче светились мерзким багровым светом. Никогда не думала, что знаки огня могут вызывать такое отвращение!

— Мирра! — в голосе Исмира звучала неподдельная тревога. — Мирра, да отзовитесь вы, йотун вас раздери!

От этого нелепого пожелания я расхохоталась — до истерики, обхватив себя руками — отчаянно пытаясь унять смех.

— Что с вами стряслось? Мирра, вы слышите меня?

— Слышу! — отозвалась я, силой давя прорывающийся нервный хохот. Он клокотал в груди, колол горло острыми смешинками. — Здесь… Здесь статуя и руны…

Отчего-то мысли путались, а язык будто позабыл слова. Магия или попросту усталость? Только сейчас я вспомнила, что толком не спала почти двое суток.

«Девять часов сна — залог здоровья! А от бессонницы хороши хмель, лаванда, сандал…» — учила бабушка, капая на мою подушку масло лаванды. Мы, малышня, озоровали и все никак не хотели уняться, хотя давно наступило время укладываться в постель. Разумеется, бабуля никак не могла обойтись без попутной лекции по аромагии.

— Идите ко мне, Мирра! — ворвался в мои сонные размышления требовательный голос Исмира. Мысли громоздились торосами, сталкивались с грохотом. — Немедленно!

— Сейчас…

Не помню, как я выбралась.

— Что вы делали там делали? Неужели вы не соображаете… — набросился на меня дракон, стоило оказаться в пределах его досягаемости.

Недослушав, я покачнулась.

— Холодно, — пожаловалась тихо, вдруг осознав себя в надежных объятиях Исмира.

— Во имя Исы, вы совсем замерзли!

— Очень… наблюдательно! — с усилием отозвалась я, силясь насмешливо улыбнуться. Веки слипались, будто покрытые клейкой смолой, а тело почти не чувствовалось. Мир вокруг плавно кружился, укачивая своевольную дочь…

И умиротворяющее благоухание сандала совсем рядом…

— Не смейте спать! Слышите меня, не смейте! Йотун вас раздери! — ругался дракон, зачем-то торопливо меня раздевая.

— Повторяетесь, — прошептала я с дурацким смешком. В конце концов, мне все это снилось, а во сне можно позволить себе вести себя нелепо…

Сначала я даже не почувствовала, что делал Исмир. Этот бессовестный дракон стянул с меня почти всю одежду и прижал меня к себе, гладя спину, плечи, руки, лицо, шепча что-то непонятное…

Странно, но становилось все теплее и теплее, холод неохотно отступал и в отместку колол руки и ноги тысячами тоненьких иголок.

Говорят, замерзающий человек в конце концов перестает чувствовать мороз и умирает тихо, будто заснув. Значит, и я умираю? Но уже было решительно все равно, лишь бы дальше лежать вот так, нежась в объятиях дракона…

— Что вы делаете? — встрепенулась я, осознав, что отнюдь не сплю, а руки Исмира беззастенчиво скользят по моей спине под тонкой рубашкой. Если учесть, что сам он по-прежнему был в одних штанах, то ситуация складывалась пикантная.

— А вы как думаете? — отозвался он почему-то недовольно. — Разумеется, грею вас!

Мы лежали на собственной одежде, брошенной прямо на лед. Ума не приложу, почему снизу совсем не тянуло холодом. Разумеется, сразу вспомнились многозначительные эвфемизмы из дамских романов о «согревании постели»…

Следует отдать ему должное, дракон вовсе не пытался — пока — воспользоваться ситуацией. Не знаю, радовало меня это или огорчало. С другой стороны, ледник — не лучшее место… Боги, о чем я думаю?!

— Благодарю, я уже вполне согрелась! — произнесла твердо.

Боюсь, еще немного, и голова многоуважаемого полковника Ингольва украсилась бы рогами — надо думать, ледяными. Хотя… об этом стоит поразмыслить! Впрочем, не здесь и не сейчас.

Исмир на мою честь не посягал. Поставил меня на ноги и даже, как заправская камеристка, помог одеться.

Я тихо фыркнула, поймав себя на мысли, что благоверный не зря столь ревностно следил за моей нравственностью — стоило оказаться вдали от него и в обществе привлекательного дракона, как в голову тотчас полезли мысли — даже, пожалуй, мечты — о супружеской измене.

Хотя Ингольву грех жаловаться, учитывая его похождения. И меня нисколько не мучили моральные терзания по поводу «падения».

— Будьте добры, расскажите, что там, за скалами? — жадно поинтересовался объект моих размышлений, явно весьма далекий от романтических поползновений.

Рассказ вышел сбивчивым, но, задав два-три десятка вопросов, Исмир наконец узнал все, что его интересовало.

— Пойдемте! — велел он, решительно шагая к просвету в скалах. Шаг, другой… и прошел мимо!

— Куда вы? Это здесь! — позвала я, останавливаясь перед проходом.

Дракон вернулся, прошипел раздраженно:

— Чтоб их! Я не вижу тут никакого просвета!

Я взглянула под ноги, на отчетливые отпечатки моих следов.

— Разве вы не видите, где я прошла?

— Нет! — отозвался он коротко, встряхнув светлыми волосами. — Попробуйте провести меня за собой.

— Как? — спросила я, разводя руками. — Тут ведь руны!

— Они вряд ли смогут меня задержать. Это отвращающие знаки, а не боевые, — ответил Исмир, выказывая немалые познания в магии.

Мне не оставалось ничего иного, кроме как согласиться.

Взяв за руку дракона, я устремилась в расщелину. Славные у него руки: длинные артистичные пальцы, гладкая и нежная кожа, крепкое пожатие…

Шли осторожно, понемногу, каждый миг чего-то опасаясь. Идти было тяжело, словно сквозь сильную метель, но ничто угрожающее не заступало путь.

Несколько шагов, и мы выскочили на берег, словно пробка из бутылки с шампанским.

Исмир замер, глядя во все глаза. Потом проронил что-то непонятное, явно ругательное. Не успела я перевести дух, как дракон оказался рядом со статуей…

Он гладил лед, как бесконечно любимую женщину. То нежно, едва-едва касаясь кончиками пальцев, то приникнув всем телом, то очерчивая руками контуры желанной фигуры.

Почувствовав, как заполыхали щеки, я с трудом отвела глаза. Любая женщина охотно оказалась бы в этот момент на месте безответной ледяной скульптуры. Впрочем, почему безответной? Краем глаза (каюсь, не смогла долго стоять, потупившись) я увидела, как снег будто льнет к двум фигурам, слившимся в объятии, стирает горящие руны. Полыхающие знаки постепенно затухли, подернулись пеплом и остыли под белоснежной пеленой.

Еще несколько томительных мгновений, и дракон отступил на шаг назад, всмотрелся в лицо статуи (клянусь Одином, теперь ледяные губы усмехались!), притронулся к щеке, словно убирая мешающий локон… И улыбнулся — так, что екнуло сердце…

Когда Исмир повернулся ко мне, загадочная полуулыбка играла в уголках его губ, а серые глаза искрились, как снег на солнце…

Должно быть, мои щеки просто горели, хотя я давно вышла из возраста вечно смущающихся девиц. Хорошо хоть можно списать румянец на трескучий мороз, к вечеру все усиливающийся.

Только теперь я заметила, что вокруг сгустились сумерки. Видимо, белизна льда разбавляла молоком крепкий чай ночи.

Дракон смотрел, не отводя глаз, и от него исходил такой пьяняще-острый коктейль запахов… Сражение с враждебными чарами привело его в восторг, должно быть, как древнего мужчину, завалившего мамонта.

Откровенно говоря, это пугало и одновременно завораживало. Женские сердца всегда сильнее бьются при виде победителя, в нас ведь заложено стремление принадлежать самому-самому…

Только в этот момент первоочередные желания дракона были скорее гастрономического свойства. По крайней мере, он определенно не отказался бы подзакусить тем, кто устроил эту историю.

Надеюсь, Исмир не сочтет меня, так сказать, аперитивом?

— Нужно срочно посмотреть, как так мои пациенты! — «спохватилась» я громко. — Вы уверены, что чары уничтожены?

— Несомненно! — подтвердил Исмир. — После моего вмешательства вряд ли что-то сумеет растопить этот лед.

Его яростный восторг угас, как будто лампу накрыли абажуром. Какофония ароматов упорядочилась, на передний план вновь выступило благоухание сандала, что позволило мне вздохнуть с облегчением. Плата за повышенную чувствительность — склонность «заражаться» чувствами окружающих. Разумеется, в городе, среди толпы, переполненной разнородными чувствами и заботами, болезнями и ароматами, острота восприятия притупляется, а вот тет-а-тет, среди льдов, она причиняет немало неудобств!

Дракон окинул меня взглядом и констатировал:

— Вы не в силах идти самостоятельно.

От его слов руки и ноги налились усталостью, словно к ним привязали тяжелые гири. Вспомнилось, как один доктор в Мидгарде пропагандировал идею ежедневных физических нагрузок: надевал трико и каждое утро на центральной площади лично демонстрировал упражнения с гирями… Примеру его так никто и не последовал, напротив, доктора арестовали за нарушение общественного порядка (неприлично в таком виде появляться на публике!). В Хельхейме к спорту относились проще — зима давала предостаточно возможностей для игр на свежем воздухе, правда, все они традиционно начинались после праздника Йоля.

Впрочем, Исмир не стал дожидаться моего согласия: подхватил на руки и двинулся прочь.

А на морском берегу осталась величественная статуя, которой, надо думать, отныне предстояло стать святыней хель. Загадочно улыбающаяся, спокойная и вечная, как сам ледник…

Исмир шагал легко, и перед ним расступалась метель, ветер мягко подталкивал в спину, а снег ложился под ноги мягчайшим ковром.

Подумалось вдруг, что хорошо бы путешествовать в сопровождении ледяного дракона. Хель всего лишь выживают в снегах, а вот дети стихии здесь действительно дома.

Я же, наплевав на скромность, обнимала Исмира за шею и блаженствовала на грани между явью и сном…

Хутор будто нарисовался в сплошной пелене снега. Только теперь он вовсе не казался опустевшим, пугающе нежилым: из дома доносились голоса.

Едва дракон меня отпустил, я рванулась туда, торопясь проверить, как дела у моих пациентов.

Отдернув полог, заглянула внутрь и замерла, наблюдая семейную сцену: хозяйка дома во все корки распекала понурившегося супруга, а тот покорно внимал благоверной. На мгновение представилось, как я сама отчитываю Ингольва за какую-то провинность, и сдержать смех представившейся сцены стоило больших усилий.

— Великолепно. Вижу, больные уже оправились, — раздался за моей спиной вкрадчивый голос дракона, и я едва не подпрыгнула. Совсем о нем забыла!

Хель разом вздрогнули, хозяйка чуть не подскочила на месте, гневно вспыхнула… Потом, рассмотрев, кто перед нею, вдруг глубоко поклонилась.

— Приветствуем в нашем доме, сын стихии! — почтительно произнесла она, беззастенчиво меня игнорируя. Пахло от нее маслом нима — подгнившим луком — неприязнью. — Прошу, раздели с нами пищу и кров!

Складывалось впечатление, что я полупрозрачная, как тонкая корка льда.

Осторожно отодвинув меня с прохода, Исмир шагнул внутрь, остановился, молча меряя взглядом замерших хель, потом обронил веско и подчеркнуто безразлично:

— Нет! — и продолжил размеренно: — Закон говорит: если кто-то спасет другому жизнь, то спасенный обязан почитать его, как отца своего и мать свою. Имя того, кто нарушит это право, будет проклято в веках, и птицы выклюют глаза его, а рыбы съедят его печень…

Определенно, это была цитата из Свода законов хель — подобные обороты свойственны только коренным жителям севера. В устах дракона это звучало пугающе, к тому же от него вдруг повеяло чем-то острым, горьким и едким. Скипидаром?

— Но… — попыталась возразить дама-хель.

Исмир словно не заметил этого.

— Вот эта женщина — госпожа Мирра — ухаживала за вами. Она нашла причину вашей хвори и помогла ее устранить. А вы не желаете даже приветствовать ее в своем доме! Что ж, полагаю, Мать охотно приютит нас. Пойдемте, Мирра!

Он протянул мне руку и я, чуть поколебавшись, приняла приглашение.

Я отнюдь не впервые сталкивалась с черной неблагодарностью, но готовность Исмира вступиться за меня грела душу.

За спиной что-то попыталась возразить хель. Дракон только оглянулся, и она подавленно замолчала.

Едва мы успели выбраться из негостеприимного дома, как на меня набросилась Альг-исса, бегущая со стороны моря.

— Ай, где ты бродишь? — вопила она негодующе. — Я сделал, что надо. Вернулся. Тебя нет! Нигде нет, совсем! Я кричал, искал… Думал уже, тебя морской змей проглотил!

— Ох, прости, — повинилась я, осторожно освобождая ладонь из крепкого пожатия дракона. — Боюсь… у меня не было времени оставить тебе записку…

И бросила искоса взгляд на своего «похитителя», буквально вынудившего меня уйти без предупреждения.

— Прости, я… — начала было говорить, но объяснение прервал дракон.

— Вы совсем замерзли, — вмешался он, завладевая моей озябшей ладонью, — к тому же нуждаетесь в отдыхе и пище…

— Я могу разжечь костер, — с явственным сомнением предложила Альг-исса, и я оценила ее готовность к самопожертвованию.

— Лучше я проведаю шаманку, — запротестовала я, — нужно узнать, как она…

— Вы ведь уже валитесь с ног, — ответствовал Исмир, бросив на меня взгляд. Неожиданно ослепительно улыбнулся — словно солнечный луч погладил сверкающий атлас снега — и сказал загадочно: — Лед тоже умеет быть теплым…

Дракон поймал мой взгляд, как птицу в силки и…

Я с новой силой почувствовала накатившую усталость. Словно пуховое покрывало, она отделяла меня от мира, укрывала ватой, искажала звуки…

Сознание дернулось в шелковых нитях, рванулось…

Спи. Шагни в небо, как в воду. Окунись в покой. Нырни в ласковую пену облаков. Спи…

И легкое прикосновение к щеке (сон, быль?).

Бескрайний, южный, пронзительно васильковый небосвод. Теплый ветерок ложился под крылья, помогая парить в ласковой синеве. Беспредельная легкость, беззаботность… и вкрадчивое благоухание сандала были моими верными спутниками…

Проснувшись, я долго не могла понять, где нахожусь. Так бывает — не можешь вспомнить, сейчас утро или вечер, какой день недели и даже время года… Потребовалось несколько минут, чтобы вернуться в реальность.

Плотный кокон из шкур, в который меня закутали почти целиком, не пропускал даже дуновения холодного воздуха. У постели (судя по всему, я была все на том же хуторе) стояла на часах суровая Альг-исса с оружием наизготовку. Только ликующий аромат апельсина выдавал ее превосходное настроение. Видимо, она намеревалась защищать мой сон любой ценой….

— Доброе утро! — произнесла я и сама не узнала своего голоса. Переохлаждения и треволнения последних дней определенно не пошли мне на пользу. Хорошо бы теперь молока с медом, горячего чая с лимоном или хотя бы имбирного настоя… Но не стоит даже мечтать об одном из этих средств в ледяном царстве хель.

— Утро добрым не бывает! — возразила Альг-исса, расплываясь в улыбке. С точки зрения хель, ночь — лучшее время суток, поэтому мою любовь к ранним пробуждениям они не разделяли.

— Кофе… — прохрипела я мечтательно. Путники в пустыне так же молят о глотке воды…

— Как будет угодно прекрасной даме! — раздался от входа веселый голос.

Вместе с ним в комнату вплыл чарующий аромат благословенного напитка — с кардамоном и щепоткой корицы.

Должно быть, на моем лице отразилось такое восторженное благоговение, что Исмир не выдержал: ухмыльнулся, с церемонным поклоном протягивая изящную чашечку, которую самолично наполнил из термоса.

На следующие несколько минут я выпала из жизни. Пахло умопомрачительно: обжаренными зернами, чуть-чуть шоколадом и карамелью, сладковато-пряно — кардамоном…

Смакуя, я пила глоток за глотком. Чтобы сделать человека счастливым, достаточно отобрать у него некую простую житейскую радость, а через некоторое время вернуть… Восторг обеспечен!

— Спасибо! — произнесла я с блаженным вздохом, когда жидкость в чашке закончилась. Куда и подевалась хрипотца, боль в горле и противная слабость! — Вы просто волшебник! Где вы раздобыли кофе?

Исмир очаровательно улыбнулся (продемонстрировав ямочки на щеках!) и подтвердил серьезно:

— Разумеется, волшебник — щепотка доброй волшбы вам не повредит. Касательно остального — почтовая станция всего в получасе полета, так что это пустяк.

Я не стала спорить, лишь улыбнулась с искренней признательностью.

— Не стоило так утруждаться. На почтовой станции кофе будет предостаточно! А также кексов, круассанов, пирожков… — произнесла я мечтательно, уже предвкушая вкус лакомств и не обращая внимания на улыбку Исмира. — Надеюсь, Альг-исса согласится прямо сейчас меня отвезти.

— Боюсь, вам придется задержаться, пока история не закончена! — разом посерьезнев, отрезал дракон. Прохладные мятные нотки… Брр! — Как здесь оказались люди и зачем им понадобилось губить хель? Согласитесь, пока в этом деле слишком много белых пятен.

— Почему — люди? — начала я и осеклась.

Понимание обожгло, как вывернутая на ногу кастрюля кипящего супа.

Йотуны — давние враги асов, и они сражались друг с другом во время Рагнарёк. Разгневавшись, Один отобрал у йотунов и их потомков руны. Разумеется, он был вправе так поступить — в конце концов, Один лично заплатил за руны немалую цену.

Проще говоря, хель никак не могли использовать рунную магию. Следовательно, заклятье наложено людьми…

Не хотелось даже думать, к каким последствиям это может привести. В Хельхейме до сих пор относительно мирно уживались три народа: хель, люди и ледяные драконы. Последние всегда стояли чуть поодаль, селились где-то далеко на севере, куда и хель не заглядывали. Некоторые уверяли, что драконы живут в айсбергах, где предостаточно полостей, напоминающих милые драконьему сердцу пещеры.

Далеко не всем нравилось такое положение вещей — людям всегда нужно больше, чем есть, такова уж наша природа. Однако мало кто осмеливался вслух высказывать недовольство. Хель не самые добросердечные существа, и если сочтут такие речи подрывающими устои государственности… Есть у северян «национальный» способ казни — обливание преступника водой на морозе. От одной мысли об этом пробирал озноб…

Пока до открытого возмущения или, упаси Хеймдаль, противостояния, дело не доходило…

От размышлений меня отвлекла Альг-исса, которой надоело почтительно молчать.

— Ай, ты же самого главного не знаешь! Я сразу хотел сказать! — выпалила она, буквально подпрыгивая на месте. Больше всего ее телодвижения смахивали на танец маленьких утят, а ликующий аромат пихты и мандаринов еще сильнее напоминали восторг ребенка. — Фаст-иссу поймали!

Мгновение мне потребовалось, чтобы сообразить, о ком шла речь.

— И что с того? — недоуменно спросила я. — Мы ведь выяснили, что хель не имеют к болезни никакого отношения! А мансег — это не по моей части.

— И все же я вынужден настаивать, чтобы вы остались с нами, — вмешался дракон, как бы невзначай выделяя «настаивать».

— Это похищение?

— Именно так, — пожал широкими плечами Исмир.

— Мои пациенты выздоровели! Какая польза от моего присутствия? — удивилась я, с неохотой выбираясь из уютного кокона. Ледяной воздух словно набросился стаей голодных волков. Брр!

— Вы человек, — кратко ответил дракон, оставляя догадываться обо всем, что из этого следовало.

Надо думать, требовалось выступить в качестве эксперта по своим соплеменникам… Не слишком вдохновляющая перспектива, прямо скажем!

— Именно поэтому я здесь долго не выдержу, просто замерзну! — попыталась возразить я, уже понимая, что любые аргументы бесполезны. Люди говорят «твердолобый», а хель предпочитают странное словосочетание «ледяной лоб», и, кажется, теперь мне понятна его этимология…

Раннее утро — самое холодное время суток, но для людей здесь в любое время слишком неуютно.

— Не тревожьтесь, в случае нужды я вас согрею…

От мягкого голоса дракона нахлынули воспоминания…

И именно это меня отрезвило, заставив осознать действительное положение дел. Забавно, когда Исмир намеренно со мною играл, я ощущала это именно как захватывающую игру, и не более. Ведь сейчас за его жестами и словами не чувствовалось желания, а я слишком хорошо воспринимаю чужие эмоции. Запахи не скроешь и не подделаешь, они куда правдивее слов. А вот когда за молчанием таятся чувства — это пьянит сильнее вина…

Разумеется, небольшой флирт — это как ложечка меда и щепотка специй в пресный напиток жизни. Но…

— Полагаю, нужно немедля допросить эту беглую хель, — предложил Исмир. — Пойдемте.

Слушать возражения или иные предложения он явно не собирался: шагнул к выходу, даже не глядя, следую ли я за ним. Конечно, устраивать сцену — глупо, проще изобразить полное подчинение.

— Убить ее мало! — вдруг вклинилась в разговор хозяйка дома, которая до того тихо, как карасик при виде щуки, затаилась в углу. В голосе ее прозвучали такая ненависть и свирепое торжество, что я невольно ощутила жалость к ее несчастной сопернице, которая решилась на преступление ради любви. Не выходит ничего хорошего, когда чувства затмевают голос разума, но это прискорбно часто бывает и с хель, и с людьми…

Быть может, прав доктор (запамятовала фамилию), который утверждал, что любовь — это разновидность душевной болезни? Ведь она нередко разрушает жизни, а тяга к предмету страсти очень напоминает нездоровую привязанность к наркотику. Разве не похож влюбленный на одурманенного курильщика опиума?..

Откровенно говоря, Фаст-исса вовсе не походила на влюбленную, а уж тем более, на наркоманку. Скорее на загнанного в угол вепря: налитые кровью маленькие глазки, фигура — как кряжистый дуб, узкий лоб… Не красавица, прямо скажем, даже по хельским меркам.

— Вы можете меня убить! — отрезала она сходу, с непреклонным видом скрестив руки на груди.

Глыба льда, на которой она восседала, была вся изрезана крестиками — руной гебо — супружество, дар свыше, готовность платить по счетам…

— Неужели? — голос Исмира будто копьем вспорол воздух. — А что, если мы примемся за вашего соучастника? Он, несомненно, знал о ваших намерениях…

— Нет! — вскочив, выкрикнула хель. Вот это ее действительно проняло! — Вы не можете!

— Я — дракон, мне позволено все, — со спокойным превосходством пожал плечами он. И мне вдруг отчаянно хотелось сказать какую-нибудь гадость, лишь бы стереть эту насмешливую улыбку…

Небрежное «мне позволено все» пробрало неприятным холодком, как от брошенного за пазуху снежка.

Однако это недостойно воспитанной дамы! Сразу вспомнились уроки бабушки, которая всегда твердила, что следует сохранять одинаково спокойное расположение духа при любых обстоятельствах. Что, кстати, нисколько не мешало ей самой вертеть дедушкой по своему усмотрению — правда, с неизменной нежной улыбкой.

Определенно, среди хель я сама становлюсь грубоватой, перенимая их прямолинейные манеры!

— Прошу вас, успокойтесь! — вмешалась я, вклиниваясь между спорщиками. — Думаю, мы можем найти решение, которое бы устраивало все стороны.

— Какое же? — скептически вопросил Исмир, меряя меня недовольным взглядом. Как будто скакуна осадили на полном ходу! То и гляди станет грызть удила…

Меня в этот момент куда больше интересовала упрямая хель, которая, вероятно, знала нечто интересное. Не зря ведь события крутились вокруг их любовного треугольника!

— Вы ведь понимаете, что вас ждет изгнание? — поинтересовалась я у нее.

Хель побледнела (точнее, посинела) и с усилием кивнула. От нее повеяло таким темным, липким отчаянием — подгоревшей патокой, сапожным кремом и дегтем — что нелегко оказалось отогнать прилипчивый мрак. Дурные чувства — хуже инфлюэнцы, с поразительной легкостью заражают всех вокруг.

— Но вы можете уехать не одна… Вы меня понимаете? — я посмотрела ей прямо в глаза. — Думаю, Мать не откажет мне в просьбе… В крайнем случае, его ведь может похитить дракон, не так ли?

Исмир закашлялся (должно быть, представив сцену «хель верхом на драконе улетает в закат»), но согласно кивнул.

Словно лесной пожар из крохотной искорки, в глазах Фаст-иссы разгоралась надежда.

— Что нужно? — выдохнула она наконец.

Дальнейшее уже было делом техники.

К несчастью, знала Фаст-исса немного. Молодой муж тайком встречался с возлюбленной в пещере неподалеку от того места, где мы с Исмиром обнаружили заколдованную статую… А для усыпления бдительности жены Фаст-исса с нею помирилась — не взаправду, напоказ… Но ничего подозрительного в окрестностях она не видела. Правда, у нее не вышло явиться на последнее свидание, возможно, Вирн-исс что-нибудь узнал, когда напрасно ее ожидал… (Надо думать, в остальное время они были всецело увлечены друг другом и ничего вокруг не замечали.)

Ничего особенно ценного в ее рассказе не было, но уговор есть уговор.

Собственно, Мать тоже спорить не стала. На радостях, что хель освободились от угрозы непонятной болезни, да еще и обрели святыню (ту статую моментально назвали таковой), она была готова на многие уступки. Тем более что никаких серьезных последствий неумелая «ворожба» Фаст-иссы не принесла.

Последней оставалось только похитить любимого с молчаливого попустительства всех, кроме его законной супруги…

Пока возлюбленные не воссоединились, требовалось еще допросить Вирн-исса, для чего нужно хоть на время обезвредить его жену, стерегущую благоверного пуще глаза. Разумеется, в присутствии своей госпожи и повелительницы он не сказал бы ни слова, а уж тем более, не сознался в любовной связи с бывшей невестой! Благовоспитанный мужчина-хель должен при посторонних молчать, опустив глаза и демонстрируя покорность и смирение…

Ах, как я иногда жалею, что людям нельзя хоть на денек перенять обычаи хель! Увидеть любимого мужа, изъявляющего мне почтение и благоговейно внимающего приказам… Хотя, должна сознаться, я уже успела соскучиться по своим домашним деспотам — все же родные и привычные…

— Я отошлю ее с вестью в соседний поселок! Не посмеет ослушаться! — предложила Мать, многозначительно потрясая ломом. Эту тяжеленную металлическую палку она таскала с легкостью, выдающей немалую силу и солидный опыт. Пожалуй, джентльменам, которые гордятся виртуозным обращением с тростью, стоило бы взять у нее пару уроков…

— Условились! — серьезно кивнул дракон.

Он определенно чувствовал себя, как дома: свободно расхаживал по комнате, брал в руки резные безделушки. Впрочем, кажется, Мать ничего не имела против…

А я молчала, погрузившись в мечты о том, как вновь окажусь в городе, у горящего очага, с чашечкой разогретого вина со специями… Хельский ледяной мир кажется воплощением свободы, но в действительности не менее жесток, чем мир людей. Просто северяне прямолинейнее, у них больше ценится физическая сила…

Скоро перед нами предстал дрожащий Вирн-исс. Он мял в руках меховую шапочку «с ушками» — знак «заженного» статуса — и бросал робкие взгляды на суровую Мать. На меня и дракона он боялся даже смотреть.

— Мы знаем, что ты тайком встречался с Фаст-иссой. — Строго проговорила Мать. — Отвечай, это так?

— Да! — запинаясь, подтвердил влюбленный бедолага, кажется, едва удерживаясь от того, чтобы пасть на колени. От него веяло таким букетом отчаяния, страсти, ужаса, что у меня на мгновение закружилась голова.

— С вами все в порядке? — участливо спросил Исмир, моментально оказавшись рядом.

— Да, благодарю вас! — намеренно холодно ответила я, отстраняясь. И добавила: — Давайте лучше послушаем Вирн-исса.

Дракон нахмурился, но исходящий от него аромат сандала остался таким же безмятежным, как поверхность озера в безветренную погоду.

Чтобы разговорить мужчину-хель, потребовалось немало усилий. Он стал рассказывать только после торжественной клятвы Матери, что его не накажут за супружескую измену и позволят ему уехать с любимой.

В целом его сбивчивое повествование повторяло слова возлюбленной. Только в последнюю ночь — ту самую, когда свидание не состоялось — он видел нечто интересное…

— Понимаете, я… в общем, я подсыпал жене особый порошок, чтобы спала крепко… И ждал мою любимую снежинку, — о, как поэтично это было сказано! — в пещере. Это недалеко от нашего хутора, но место укромное. Ну, в общем, мы там встречались. Я ждал, ждал, а она не шла… Потом прилетел воздушный шар — я уже такой видел… Из него выпрыгнули люди и стали что-то ворожить на берегу… Лепили изо льда, рисовали что-то… А потом мне стало плохо, еле домой дополз.

— Ты хорошо их разглядел? — тут же жадно поинтересовалась Мать.

Вирн-исс торопливо закивал.

— Опиши! — велела Мать, пристукнув ломом по полу — видимо, для пущей убедительности.

— Не могу… — ответил он, втягивая голову в плечи. И зачастил: — Не бейте меня! Я правда не могу!

— Почему? — не выдержала я, тут же поняв свою ошибку: бедняга едва не отпрыгнул, обдав меня гнилостным запахом.

Впрочем, вопрос тут же продублировала Мать, а игнорировать ее Вирн-исс не посмел.

— Это были люди, и все! Я приличный муж, сижу дома, как положено!

Выяснилось, что он — как благовоспитанный мужчина-хель — людей видел всего-то третий раз в жизни и совершенно их не различал. Мог лишь сказать, что их было трое и вроде бы все мужчины. Впрочем, в последнем он тоже сомневался…

Матери было достаточно того факта, что это были люди — хмурилась она весьма многозначительно, да и пахло от нее нехорошо, колко и горько — полынью с мятой. Надо думать, предстоит существенное «похолодание» между людьми и хель, и неизвестно, чем это закончится…

Теперь я уже сожалела, что вмешалась: лучше бы причина болезни осталась тайной. Разумеется, жаль несчастных супругов, однако теперь последствия могут оказаться намного страшнее…

Разве что найти виновных и доказать, что они сделали это по каким-то личным причинам и собственной инициативе (в чем я, откровенно говоря, сомневалась — воздушные шары использовались для разведки и фотографирования местности, едва ли один из них мог попасть в руки хулиганов). Но, в любом случае, видел причастных лишь Вирн-исс, а он даже не мог их описать!

— Можно, я теперь пойду? — робко спроси он.

— Да, — махнула рукой с ломом Мать (подданный инстинктивно пригнулся).

Неожиданно возразил Исмир.

— Постойте, — и уже мне: — Мирра, имеется ли у вас средство для освежения памяти?

— Разумеется, только я не понимаю…

— Вам и не следует пока понимать! — отрезал он. — Сделайте, что сможете.

Ох, как властно и холодно! Впрочем, похоже, происходящее его захватило, заставив забыть о вежливости. Драконы всегда славились своим пренебрежением к «нелепым условностям».

— Мне потребуются масла!

По приказу Матери (явно крайне заинтересованной происходящим), Альг-исса тут же бросилась на хутор за вещами…

Среди моих пациентов имелось несколько дам, обладавших тем, что они кокетливо именовали «девичьей памятью». По правде сказать, их возрасту более подходило определение «старческий склероз», но, разумеется, нельзя огорчать почтенных женщин столь жестоким диагнозом. Для укрепления их нервов и памяти я весьма успешно применяла розмарин. Пахучие иголочки этого растения чрезвычайно полезны для улучшения мозговой деятельности.

Как тут не порадоваться тому, что я всегда вожу с собой целые батареи пузырьков с маслами. Лимон, розмарин, тимьян и мята — именно то, что нужно! Каждый из этих эфиров в подобных случаях полезен даже сам по себе, а уж в совокупности они во много раз усиливают действие друг друга.

Тут надо заметить, что смешивать масла как попало не стоит. Есть определенные правила. Если их нарушить, в лучшем случае вы получите отвратительный запах, а в худшем случае действие масел окажется далеким от ожидаемого. К примеру, некоторые вещества аннулируют друг друга или вступают в противодействие. Проще говоря, не стоит запивать селедку молоком, иначе последствия будут на вашей совести. Поэтому говорят о сочетаемости — синергии и комплементарности — эфирных масел. Комплементарность — когда эффект масел просто суммируется, а синергия — когда действие их приумножается.

Пока я размышляла, Мать отдавала приказы подданным, Исмир мерил шагами комнату, а перепуганный Вирн-исс сжался в уголке, казалось, думая только об одном: не больно ли то, что с ним собираются делать?

Наконец Альг-исса вернулась и торжественно вручила мне саквояж.

Под пристальными взглядами присутствующих я смешала масла, накапала в аромамедальон, а также нанесла разбавленную смесь на точки пульса «подопытного» (он так дрожал и боялся, что запах страха ощущался сильнее ароматов эфиров!). Пугливый кролик, честное слово!

— А теперь закройте глаза и глубоко дышите! — велела я, закончив «страшные» манипуляции.

Следующие десять минут мы молча наблюдали за Вирн-иссом, который сидел с мученическим видом и, кажется, ждал скорой смерти…

— Можно начинать! — вполголоса обратилась я к Исмиру.

Вирн-исс вздрогнул и сжался.

— Нужно выйти на улицу! — так же тихо ответил дракон.

Под конвоем Матери мужчина-хель побрел из дому, следом — гуськом — двинулись мы с Исмиром и Альг-иссой.

Любопытно, что дракон будет делать дальше? Мы сгрудились перед входом в дом, пока он что-то выискивал вокруг. Наконец Исмир, довольно улыбнувшись, остановился перед внушительной ледяной глыбой, почему-то не задействованной хель в строительстве.

Кстати, любопытных жителей шуганула Мать.

Исмир поманил к себе меня и перепуганного Вирн-исса. Будто в задумчивости, Исмир любовался острыми гранями льда, похожего на огромный кристалл хрусталя, слегка касался поверхности…

— Вам известно, что интуицию и сны обозначают той же руной, что и воду? — голос дракона журчал, как ручеек. — Лагуз — это глубины озер и разума…

— Да, — неуверенно согласилась я, действительно что-то такое припоминая.

— Кажется, что вода переменчива, в действительности она помнит решительно все. И крепче всех хранит память лед, в силу своей косности и твердости…

Слова Исмира звучали напевно и мягко, кошачьей лапкой трогая душу, завораживая. Словно в полусне я наблюдала, как он легко, будто лаская, притрагивался к замерзшей воде.

Под его руками та послушно принимала желаемую форму, словно глина в умелых пальцах гончара… И вот уже идеально гладкая поверхность похожа на зеркало. В потемневшем льде мелькали загадочные тени, переливаясь оттенками серого, синего и зеленого.

Дракон взял за руку зачарованного Вирн-исса, коснулся пальцами «стекла», на котором, словно на фотографии, стали проступать чьи-то черты…

Я не смогла сдержать вскрика, увидев среди других лицо, намертво врезавшееся в память.

Длинные светлые волосы, перехваченные лентой, внимательные бледно-голубые глаза, прячущиеся за стеклами пенсне…

В воздухе словно разлился резкий запах цитронеллы, а к горлу моему подкатила тошнота. Фотограф Гюннар, как живой, вперил в меня отстраненный взгляд — ледяное изображение походило на прототип до мельчайшей детали, только казалось призрачно-полупрозрачным…

— Полагаю, вам он знаком? — живо обернулся ко мне Исмир, не отводя ладони от поверхности импровизированной картины.

— Да, — выдавила я с трудом, поднося руку к горлу и не отрывая взгляда от ледяной глыбы. — Это… беглый преступник. Он пытался меня убить…

Снова накатил давний ужас, чувство беспомощности, необратимости. Будто сквозняк прожал по открытой шее, заставляя ежиться и передергивать плечами.

— Расскажите мне все, — попросил Исмир, осторожно усаживая меня на ближайшую ледяную «скамейку». Глаза его светились таким неподдельным сочувствием, что я мимо воли начала говорить…

— Он сбежал из-под ареста, и больше мне ничего неизвестно, — закончила я, комкая пальцами колкую шерсть юбки.

Погладила мягкий мех шубы, прикоснулась к обжигающему льду сиденья… Как хотелось ощутить шелковистую поверхность дерева, тепло нагретых кирпичей! Очарование ледяной страны меня уже изрядно утомило.

— Благодарю вас, Мирра, вы оказали мне неоценимую помощь! — дракон был, как всегда, изысканно вежлив.

Наверное, именно это подтолкнуло меня признаться. Как большинство женщин, я падка на похвалу.

— Инспектор Сольбранд сказал, что фотографу помогли убежать… И приказали не слишком тщательно искать, — закончила почти шепотом.

Глаза дракона сверкнули голубым льдом, а руки сжались в кулаки. Мгновение я зачарованно смотрела на него — так похожего на ледяное копье — потом он бросил на меня короткий взгляд и будто потух, вновь став воплощенным спокойствием. Мягкая улыбка коснулась его губ, жесты сделались плавными и сдержанными. Маска, привычная роль? Но ведь аромат тоже изменился!

Не стоило рассказывать Исмиру об этом. Не знаю, почему, но он весьма близко к сердцу принимал всю эту историю. Разумеется, драконы и хель всегда выступали единым фронтом, но разве одно это могло заставить его столь эмоционально реагировать на их несчастья? Жаль, в политике я всегда мало смыслила, за что, кстати, мне частенько выговаривал Ингольв.

Хотя сокрушаться поздно — после выстрела пулю не остановишь…

Только ума не приложу, какое отношение к этой истории имеет фотограф Гюннар, кто его сообщники и зачем им потребовалось изводить каких-то посторонних хель?!

Впрочем, непосредственные северяне вполне резонно считают, что всему свое время. Раз уж поселок избавился от угрозы эпидемии, следует отметить это событие — да так, чтобы богам завидно стало!

Следуя этой немудреной философии, праздновали с истинно хельским размахом: прямо под открытым небом возвели скамейки и столы из ледяных плит, споро уставили их блюдами с кусками рыбы и мяса, а также горками яиц. Отдельно красовались графинчики с чем-то явно алкогольным. Своеобразное зрелище: среди снежной белизны и полупрозрачного льда — темно-красное мясо, украшенное сочными ягодами.

Трапезничать с людьми у хель не принято, поскольку они практикуют сыроедение. Ходят некие туманные байки о сектах их почитателей, которые также едят сырое мясо — правда, предварительно заморозив и тоненько настрогав. Якобы для здоровья куда полезнее пища в ее первозданном виде. Честно говоря, я бы пробовать не рискнула.

Альг-исса буквально потащила меня к столу, что-то тараторя на ходу.

Я покорно двинулась следом, едва за ней успевая.

Надеюсь, хель не забыли, что я человек и потчевать меня следует чем-нибудь приемлемым для нежного людского желудка!

Впрочем, не стоило недооценивать гостеприимных хозяев: стоило усесться, как на стол торжественно плюхнули тарелку с икрой, какие-то подозрительные лепешки и несколько ломтей жареного мяса.

— Угощайся! — велела Альг-исса, гордо обводя рукой это изобилие.

Хель шумно устраивались за столом. Точнее, усаживались женщины, мужчины же, скромного опустив глаза, заняли места за спинами жен.

Видимо, в знак особого расположения мне выделили место по правую руку от шаманки. Напротив меня расположился Исмир, отчего-то сардонически улыбающийся.

Я улыбнулась ему в ответ: в этой истории мы действовали на удивление слаженно и дружно, так что осталось какое-то теплое чувство.

После первого тоста все двинулось по накатанной. Малопонятные мне шутки, громкий смех, веселая застольная беседа…

Я тихо дремала над тарелкой, но разом проснулась от внезапного грохота. Хель дружно хлопали в ладоши и по столу, демонстрируя завидную координацию, несмотря на количество выпитого.

«Песня, песня!» — оглушительно раздавалось отовсюду. Похоже, дойдя «до кондиции», хель возжаждали веселья…

Впрочем, грустные напевы тоже приветствовались. Грубыми голосами затянули, пристукивая в такт кружками:

Ой, то не ветер, то не ветер,

С моря бурю нанесло,

Вражий флот развеяло,

Ой, да пургой повымело!

Первая песня сменилась печальными: «Морошка спряталась, и мох седой поник…», «Ой, мороз, мороз» и «А я люблю заженного…»

Каюсь, под конец даже я прониклась и исполнила соло: «Если б раньше я знала, что так замужем плохо, расплела бы я рыжу косоньку да сидела б я дома…»

Кажется, получилось очень проникновенно. По крайней мере, мужчины вокруг всхлипывали и тайком утирали глаза…