Глава 4. Врачебная ошибка

День в северных широтах короток, как людская благодарность, так что добираться до почтовой станции пришлось уже в темноте.

Однако оставаться дольше во льдах было неразумно, я и так уже превысила все мыслимые и немыслимые сроки. Сомневаюсь, чтобы домашние беспокоились из-за моего долгого отсутствия, но всему есть предел!

К тому же человек не может долго обходиться без огня и горячей пищи. От щедрого предложения Исмира меня согреть — о, как изысканно и многозначительно оно было высказано! — я отказалась, столь же красноречиво и церемонно.

Теперь мы мчались назад, к цивилизации, теплу и комфорту.

К счастью, даже выпив, Альг-исса так же уверенно правила своим лихим «скакуном» (хорошо, хоть медведю не наливали!).

Она орала разухабистые частушки (почти все неприличные), а я жалела об отсутствии еще пары рук. Нелегко крепко держаться, прижимая к себе чемодан с вещами, саквояж с маслами и еще мешок подарков благодарных хель. Чего там только не было: моржовые клыки, разнообразные ягоды, пингвиний жир, и — венец всему — внушительная бутыль хельской водки. Ягоды и жир можно пустить на мыло, а что делать с остальным? Пожалуй, клыки стоит подарить садовнику Паллу, пусть забавляется вырезанием. А вот крепкой настойкой по секретному хельскому рецепту, видимо, придется угощаться самой. Хотя можно залить ягоды и настоять месяц-другой, получатся превосходные экстракты, только на редкость «пахучие». И в мыло тоже можно пустить — добавление спирта и глицерина улучшает его качество и к тому же делает прозрачным.

Распределив таким образом в мыслях свои богатства, я изо всех сил пыталась не растерять их по дороге…

Добрались мы рекордно быстро и безо всяких приключений. Кажется, медведь опасался пьяной хозяйки, поэтому временами сам выбирал безопасный путь вопреки понуканиям Альг-иссы (она все равно ничего не замечала).

С шиком и грохотом мы, наконец, прибыли. Переждав уже привычный приступ головокружения от обилия запахов, я с трудом сползла на земную твердь. Нелегко соблюсти подобающее достоинство, разъезжая на медведе! Тем более что на этот раз Альг-исса наотрез отказалась запрягать сани, и у меня не оставалось сил с ней спорить. Впрочем, все оказалось не так уж плохо.

— Спасибо, Альг-исса! Никогда не забуду эту поездку! — с чувством заверила я, поправляя завернувшиеся юбки и перекошенную шубу. Надо думать, если бы Уннер довелось узреть меня в таком непрезентабельном виде, то ее хватил бы удар!

Подруга только глупо и счастливо улыбалась, зато какое страдальческое выражение было написано на морде медведя! Хель тут же умчалась, помахав мне на прощание (видимо, не решилась спешиваться, а может, торопясь допить недопитое…).

Потревоженные шумом, во двор выбежали, должно быть, все немногочисленные обитатели этого форпоста цивилизации. Среди них оказался мой муженек собственной персоной, разумеется, в сопровождении бравого ординарца. На породистой физиономии Ингольва читалось недоумение пополам с возмущением. Казалось, фраза: «И это — моя жена?!» была написана на его челе крупными рунами. И недовольство на языке — кисло, как ломтик лайма…

«Слава мудрому Одину, что Исмир в конце концов не стал меня провожать!» — мелькнула предательская мысль. Право, узнав, что вокруг меня увивался дракон, Ингольв устроил бы такую сцену, что даже Гарм[15] забился бы в конуру от испуга…

В противовес полковнику, Петтер выглядел совершенно невозмутимым, утесом возвышаясь в шаге от начальства. Зато пахло от него чистой, незамутненной, мандариновой радостью. И — немного — теплой корицей, такой влекущей, такой желанной в этом ледяном краю…

Я улыбнулась ему, в ответ он на миг почтительно склонил голову.

— Как это понимать? — наконец обрел дар речи Ингольв, скрещивая руки на груди. Для полноты картины «жена, встречающая мужа-выпивоху, который явился под утро» недоставало только скалки.

— Что именно, дорогой? — проворковала я. Сунув Петтеру свои вещи (о, какое у него сделалось уморительное выражение лица, когда из горловины мешка показались пресловутые моржовые клыки!), бросилась на шею мужу и призналась почти искренне: — Я так соскучилась!

В моем родном Мидгарде подобное проявление чувств — прилюдно, не стесняясь жадных взглядов — сочли бы совершенно невозможным. «Для людей нашего круга это моветон!» — говаривала бабушка, надменно глядя на меня через лорнет. Впрочем, дедушка не обращал особого внимания на условности и частенько посмеивался над бабушкиными представлениями о респектабельности.

В Хельхейме царили более свободные нравы, к тому же в данном случае я действовала наверняка: разве можно выговаривать жене за слишком вольные манеры, отвечая на ее поцелуй?! По крайней мере, Ингольву это никогда не удавалось…

Разумеется, мы провели ночь на станции. И, право, можно было подумать, что все время в разлуке муж добросовестно хранил мне верность! А честно признаться, что устала и «болит голова» означало вызвать ссору и нелепые (хм, хотя не такие уж и нелепые…) подозрения в супружеской неверности…

Почти весь путь в Ингойю я благополучно проспала. Как отличалась эта поездка от предыдущей! Вместо ароматов кофе и выпечки салон заполонила колкая цитрусово-имбирная свежесть одеколона Ингольва. Муж сегодня лучился хорошим настроением, хотя утром все же прочел мне краткую лекцию о поддержании достоинства супруги полковника — видимо, долго репетировал, так что слова сами рвались с языка. Впрочем, выволочка вышла без должного накала, скорее для проформы.

Несмотря на утренние три чашечки кофе, я дремала, уткнувшись носом в мягкий мех воротника. За окном проносились однообразные снега, беседа не клеилась. Никаких задушевных разговоров, лишь формальные: «Слушаюсь!» и «Да, господин полковник!» Петтера. Между ординарцем и нами будто выросла прозрачная стена. Напряженная спина, сжатые на руле руки, взгляд строго вперед, на дорогу… Бравый служака, да и только!

«Кажется, мальчик всерьез на меня разобиделся», — подумала я, уже окончательно проваливаясь в сон…

И словно в темной комнате вдруг распахнулась дверь, откуда хлынул яркий свет.

Берег моря — ласкового, теплого, игриво катящего барашки волн. Они разбиваются у ног, обдавая меня брызгами, и я смеюсь, хохочу во все горло, подставляя лицо солнцу. Подол платья давно вымок, но мне это не мешает, разве что идти неудобно. Подобрать его повыше — и бежать по мелководью, вдоль кромки воды, жадно глотая соленый воздух, напоенный ароматом тысяч цветов…

Утомилась я не скоро. Присела на нагретый солнцем валун, потерла разгоряченное лицо…

— Мама, пойдем отсюда! — вдруг раздался рядом тоненький детский голосок.

Похолодев, я стремительно обернулась, едва не свалившись со своего насеста.

— Фиалка, — прошептала неверяще.

— Да, мама, — серьезно кивнула кроха. За эти годы она ничуть не изменилась…

«Она не могла измениться — она умерла! — напомнила память. — Нет!»

И я рванулась вперед, прижимая к себе дочь, гладя шелковистые ее щечки, не замечая, как по моим щекам текут слезы. Слезы — это всего лишь капельки моря…

— Пойдем отсюда, мама! — вновь попросила Фиалка, когда я немного успокоилась.

— Зачем, маленькая? — переспросила я, прижимая дочь к себе еще крепче. Ведь там, далеко, она умерла!

— Надо идти, мамочка, — Фиалка смотрела на меня такими знакомыми синими глазами, что сердце щемило от узнавания, боли и отчаяния. — Тут нехорошее место!

— Почему нехорошее? — искренне удивилась я.

Вокруг прямо-таки пасторальный вид, как картинка из детской книжки.

Девочка попыталась вырваться из моих объятий.

— Пусти! — нетерпеливо попросила она. — Я покажу!

Высвободилась, взяла меня за руку, потянула за собой…

Шли мы не долго, минут десять, и вот за скалами открылся вид на удобную бухту, на берегах которой привольно раскинулся город. Очень знакомый город… Боги, милосердные боги! Да ведь это Ингойя! Но все вокруг этому противоречило: теплое море, ласковое солнце, — в северных широтах такого попросту не может быть! Как будто кто-то сделал аппликацию, аккуратно пришив город к совсем другому пейзажу.

— Мама, смотри! — потянула меня за рукав малышка, указывая куда-то в сторону.

Я послушно взглянула туда, присмотрелась… и похолодела. У самых деревьев громоздились драконьи скелеты: большой как бы обнимал маленький, в последний раз пытаясь защитить, сберечь, спасти. Наверное, мама до последнего не хотела оставить малыша…

В глазах защипало, я повернулась к Фиалке. Она потеребила локон у лица — рыжий, как мои собственные, — и серьезно указала пальчиком в другую сторону. Там беспорядочной кучей были свалены кости, слишком крупные для человеческих останков. Хель.

— Что… что… — шептали непослушные губы. — Почему?

— Эта сказка не настоящая! — серьезно объяснила моя дочь. И добавила не по-детски рассудительно, явно повторяя услышанное от меня: — На чужом горе своего счастья не построишь. Запомни, мамочка!

Серьёзное личико дочки вдруг стало таять, пейзаж подернулся туманом.

— Нет! — закричала я, прижимая ее к себе. Не хочу, боги, только не снова ее потерять!

«Мирра, Мирра, проснитесь!» — откуда-то вдруг донесся смутно знакомый голос. И там, далеко, кто-то хлестал меня по щекам, говорил что-то бессвязно, умолял…

Берег подернулся дымкой, посветлел, тая, как туман под солнцем…

— Нет! Нет! — кричала я, цепляясь за Фиалку, как за спасительный обломок доски в бушующем море…

И открыла глаза.

Надо мною склонились два встревоженных мужских лица. Впрочем, в глазах Ингольва тревога перемешалась с раздражением и нетерпением.

А вот Петтер выглядел всерьез обеспокоенным. Я вдруг заметила, как он осунулся, глаза покраснели…

— Зачем вы меня разбудили? — спросила горько.

Оказалось, что я возлежала прямо в сугробе, неподалеку — автомобиль с распахнутыми дверцами.

— Простите, госпожа Мирра, — растерялся ординарец, — мы просто испугались. Вы так кричали во сне…

— Хватит болтать, поехали, нам до вечера надо добраться до города, — буркнул Ингольв, отворачиваясь. И как будто не было никакой тревоги, только запах выдавал, что мне не померещилось.

Петтер молча помог мне встать, усадил рядом с собой, на переднее сиденье, укутал потеплее. Впрочем, муж не возражал, только хмурился.

Весь остаток дороги я сидела с закрытыми глазами, тщетно пытаясь вновь заснуть. И в глубине души понимала, что это вряд ли был простой сон. Слишком детально, слишком живо. Сновидения такими не бывают!..

Я открыла глаза, только услыхав сзади резкое:

— Наконец-то! Приехали! — кажется, Ингольв не очень доволен поездкой, напротив, искренне рад, что она наконец закончилась. Тогда зачем вообще он приехал за мной?

Только сейчас я всерьез об этом задумалась. О драконе он не знал, иначе не преминул бы устроить сцену по этому поводу. Я бы скорее предположила, что у него в тех краях были какие-то дела, но ничего подобного от него не слышала. Хотя, какая разница?

— Приехали, — эхом повторила я, устало смежив веки.

На плечи будто навалился привычный груз забот и тревог, обязательств и долга. Немножко легкомысленная я, которую Альг-исса именовала «солнышком», осталась там, позади, в вечных снегах. Вперед вновь выступила госпожа Мирра — жена полковника и аромаг.

И этот сон, слишком реальный, слишком подробный… От острого ощущения разлуки заломило в висках. Боль, притаившаяся у основания шеи, заинтересованно приподнялась, ужом скользнула вокруг головы, куснула на пробу над левой бровью…

Иногда люди намеренно делают себе больно, пытаясь заглушить душевную муку. Но от навязчивых горьких мыслей никуда не денешься, они копошатся в голове, как выводок змей.

Я потерла висок, пытаясь сделать это незаметно, и тут же заметила обеспокоенный взгляд Петтера. С трудом улыбнулась — боюсь, улыбка вышла вымученной — и преувеличенно радостно заметила:

— Наконец-то мы дома!

— Да! — неожиданно подтвердил сзади Ингольв. — К йотуну этих проклятых хель, как же у них холодно!

— Для них это нормально! — возразила я.

— Для них… — повторил он с какой-то странной интонацией.

Почему-то мне вдруг сделалось зябко…

К счастью, ехать оставалось совсем недалеко. Наконец автомобиль плавно затормозил у парадного входа и Петтер помог мне выбраться из машины. К улицам, словно вата, прилип туман, накрапывал мелкий дождь, с моря дул пронизывающий ветер… Брр, не сказала бы, что в Ингойе погода лучше, чем во владениях хель, просто здесь она мерзкая по-своему.

— Извините, у меня нет зонта, — прервал мои мысли голос мальчишки.

Я с некоторым удивлением взглянула на него. Он казался совсем замученным: покрасневшие глаза, кожа натянулась на скулах, у губ пролегли складки. И бил в нос едкий луковый запах.

— Это не ваша вина, Петтер, — сказала как можно мягче. И, уже обращаясь к мужу, добавила: — Куда подевались слуги?

Тот лишь пожал плечами. Дом казался пустым, как бутылки в доме пьяницы.

Ординарец принялся колотить в дверь, а Ингольв встал рядом со мною, грубовато обнял. Я прижалась к нему, испытывая смешанные чувства. Сколько бы ни было у него недостатков, сколько бы мы ни обижались друг на друга, все равно он — мой муж. Мой…

Быстро сгущались сумерки, ветерок пах укропом и солью, и казалось, что вокруг нет никого, лишь мы двое и Петтер чуть поодаль. Только мы были живы в этом царстве камня и тишины.

Юноша оглянулся на нас, потом еще сильнее заколотил в дверь.

И в этом молчаливом единении мы наблюдали, как заметались огоньки в окнах, вспыхнул электрический свет…

Ни слуги, ни свекор не обрадовались моему возвращению. По крайней мере, пахло от них кисло и недовольно. Сольвейг излучала обычный для нее аромат уксуса, на этот раз настоянного на пряных травах. Сигурд жался к стене, источая опаску, и тщетно пытался скрыть внушительный синяк на скуле. А господин Бранд «благоухал» горчицей, лимонным соком и чесноком — аппетитно, но не слишком приветливо.

Ни дать, ни взять, ожившая картина «Не ждали»!

— Добрый вечер! Вижу, меня рады вновь видеть дома! — боюсь, это прозвучало насмешливо. Не слишком приятно, когда на тебя реагируют, как кухарка на таракана (хорошо, хоть тапкой не грозят!).

Ингольв предостерегающе сжал мой локоть.

— Прости, — я обернулась к нему. — Я очень устала и голова болит. Позволь, я пойду к себе?

— Иди.

Показалось, или в глазах мужа тоже промелькнуло недовольство? Впрочем, мне уже было решительно все равно. Сильные ароматы дома будто сверлом ввинчивались в голову, отчего к горлу подкатывала тошнота, а змея-боль стала угрожающе раздувать капюшон.

Наверху меня уже ждала Уннер, похожая на распустившуюся розу. Щеки девушки пылали, пахло от нее тонко и сладко, но даже это нежное цветочное благоухание было для меня в этот момент невыносимо.

— Помолчи, пожалуйста! — резко оборвала я щебет горничной. — Приготовь мне ванну и принеси несессер с маслами.

— Слушаюсь, госпожа! — обиженно ответила она, приседая в реверансе.

Впрочем, в этот момент такие мелочи, как настроение слуг, меня волновали меньше всего. Словно питон, боль сдавливала меня, удушала, лишала возможности связно мыслить…

Я сидела с закрытыми глазами, морщась от каждого звука. Наконец все было готово, горничная помогла мне раздеться и приготовила халат.

— Спасибо, Уннер, — попыталась улыбнуться я. — Сегодня можешь быть свободна. Передай, пожалуйста, Ингольву, чтобы к ужину меня не ждали.

— Конечно, — все еще обиженно сказала она и почему-то торопливо выскочила из комнаты.

Любопытно, что с ней стряслось?

Впрочем, мне было не до того. Перебрав несколько пузырьков, я остановилась на иланг-иланге.

Капнуть пару капель — главное, не переборщить, иначе душная сладость будет непереносима — в чашку со сливками, перемешать хорошенько… Прежде чем добавить в ванну, эфиры нужно обязательно разводить — в соли, глине, сметане или меде, иначе можно получить ожог.

И, наконец, я опустилась в воду, блаженно прикрыв веки.

Так хорошо прятаться в теплой неге воды от усталости и боли!

Мы живем тревожно. Сутолока улиц, нервотрепки, домашние заботы… Иланг-иланг — воплощение совсем иного ритма жизни. Это блестящая от масла кожа, чистый горячий песок, лазурное море, рядом вкуснейшие плоды — только руку протяни…

Сладкий, цветочно-конфетный аромат, разлитый в воздухе. Ласковые руки, разминающие натруженные мышцы… Безмятежность и спокойствие.

После ванны я отправилась спать, и сон мой был по-детски сладок…

Как обычно, проснулась я задолго до рассвета.

Почти на ощупь спустилась вниз (видимо, все-таки переборщила с иланг-илангом, а он понижает давление), сварила чашечку кофе…

Боги, какое наслаждение сидеть одной в темноте и потягивать крепкий горьковатый напиток! Тишина словно обнимает, верным псом заглядывает в глаза…

Только выпив почти все, я пришла в себя достаточно, чтобы сообразить, что мой кофе пах как-то странно! Принюхалась и поморщилась. Фу!

Сильно разило селедкой, и этот маслянисто-солоноватый запах с пряностями и уксусом настолько резко диссонировал с ароматом кофейных зерен, что оставалось лишь удивляться, почему я не сразу его уловила.

Видимо, действительно сильно вымоталась во время этот эпопеи у хель. Хотя приятных моментов тоже было достаточно. Стоит только вспомнить Исмира…

Впрочем, вот об этом точно лучше забыть.

Баночка, до верха заполненная кофе, так же отчетливо пахла соленой сельдью. Я поднесла ее поближе к свету и вслух помянула йотунов: на этикетке красовалась рыбья голова, недвусмысленно указывая, что это спланированная диверсия, а не глупая случайность.

Разумеется, можно добавлять в кофе ломтик лимона — бабушка уверяла, что это отбивает «морской» запах, а также сдабривать напиток специями… Но ни в коем случае нельзя спустить Сольвейг нахальную выходку, иначе отдельные пакости превратятся в травлю…

Печенье пришлось искать довольно долго, видимо, кухарка постаралась и в этом. Тщетные труды: невозможно скрыть лакомства от моего чувствительного носа, к тому же оскорбленного запахом сельди.

Добравшись наконец до коробки с медовыми коржиками, я усмехнулась. Если бы инспектору Сольбранду довелось увидеть меня в этот момент, он бы утвердился в своем мнении о моем сходстве с собакой-ищейкой.

Впрочем, маленькие печеньица с хрустящей корочкой и изумительным ароматом ванили (явно натуральной, по-видимому, выпечка была покупная) вполне компенсировали все сложности поиска. Там еще обнаружились чудесные ореховые пирожные с прослойкой безе…

Изрядно соскучившись по свежей выпечке, я легко ополовинила содержимое коробки.

Определенно, мне никогда не понять так называемых «сов», склонных спать до полудня! Предрассветная тишина, в которой слышится лишь шелест дождя за окном и сонное сопение дома. И звенящая, кристально-чистая свежесть раннего утра наполняет тело энергией, а мысли — рифмами…

Заодно я проверила бабушкино утверждение о селедке и лимоне, кстати, оказавшееся вполне правдивым. А кофе с ломтиком лимона и коньяком оказался очень неплох, особенно под ореховое печенье.

Зато какое выражение было написано на лице Сольвейг, когда она наконец спустилась! Насладившись лицезрением недовольства от неудавшейся пакости, я карамельно-сладким голосом пожелала домоправительнице доброго утра, на что она смогла только пробормотать что-то невнятное.

А наверху уже послышался трубный глас моего мужа, как всегда в такую рань, чем-то чрезвычайно недовольного.

Пришлось спешно ретироваться.

На лестнице я едва не столкнулась с Сигурдом, который сломя голову мчался вниз. Он толкнул меня и даже не извинился! Хотя пахло от него такой густо замешанной смесью анисовой обиды, лимонного недоумения, горчично-потного страха, приторно-душной вины, что невнимательность была вполне понятна. А если прибавить еще синяки на смазливой физиономии, которые он, похоже, пытался запудрить…

Все-таки интересно, кто так разукрасил проныру Сигурда? Вчера мне было не до того, но теперь любопытство когтистой кошачьей лапкой коснулось мыслей, высунуло дразнящий цитрусовый язычок. Любопытство пахнет лиметтом с перцем — цитрусом и карамельками, со спрятанным в сладости острым жалом.

Ингольв во все корки честил нерадивую прислугу. Впрочем, к этому все давно привыкли и не обращали внимания на утренние концерты. Главное — низко склонить голову и изобразить почтение к гневливому хозяину, а еще лучше подобострастие.

Хотя сегодня он, кажется, был особенно недоволен. Видимо, мой ранний отход ко сну поломал мужу некие планы, что не добавило ему хорошего настроения…

Свекор в своей спальне сдавленно ругался, причем почему-то именно на громогласного сына, которого красочно и убедительно грозился отстегать ремнем. Не скрою, очень хотелось бы на это полюбоваться… Жаль, вряд ли доведется.

Уннер, как говорится, цвела и пахла. Ее аромат — яркий цветочный, сладкий до приторности — хотелось поскорее запить. Не горничная, а банка розового варенья!

Ах, нет, еще нотка кисло-сладких ягод смородины, спелой-спелой, лопающейся на языке. И ложечка имбирного сока с ломтиком лимона — легкое злорадство. Хм, прелюбопытная смесь.

— Рассказывай! — велела я прямо, когда Уннер принялась расчесывать мои волосы.

— О чем, госпожа? — неискренне удивилась она.

В зеркале отразилось ее порозовевшее лицо, смущенно опущенные глаза.

— Все рассказывай! Почему ты сияешь, как снег в солнечный день. Почему господин Бранд в постели, вместо того, чтобы строить прислугу… — я перечисляла, наблюдая, как на смущенном личике горничной постепенно проступает улыбка, как на проявляемом фотоснимке. — И, кстати, кто наставил синяков Сигурду?

На последнем Уннер не выдержала, звонко рассмеялась. От нее запахло сладкой и пряной зеленью эстрагона (тархуна) с мандарином — искренним весельем.

— Пожалуй, начни с Сигурда, — определилась я, улыбаясь ее незамутненной радости.

Видимо, Уннер хотела сохранить секрет, но он распирал ее, лез наружу, как забытое дрожжевое тесто из кастрюли.

— Только обещайте, что не скажете господину полковнику! — попросила она, хитро блестя глазами.

— Разумеется, не скажу! — пообещала серьезно, хоть при виде смеющейся хитруньи на губы невольно просилась улыбка.

В отношениях с мужем я руководствовалась принципом: «Меньше знаешь — крепче спишь», так что совесть меня нисколько не мучила.

— Рассказывай! — нетерпеливо велела я, изнывая от любопытства.

Уннер, совсем позабыв о своих обязанностях, опустила щетку.

— Это Петтер! — выпалила она, пытаясь говорить тише. Впрочем, с ее звонким голоском это получалось плохо.

— Что — Петтер? — не поняла я. И притворно рассердилась: — Рассказывай по порядку!

— Слушаюсь! — сделала шутливый книксен горничная и зашептала мне на ухо…

Боюсь, по мере повествования меня одолевали противоречивые чувства. Начала Уннер с описания, как ее подловил нетрезвый Сигурд. Он и раньше ее домогался, порой довольно грубо, за что в свое время получил от меня строгое предупреждение и на время присмирел. Таких кобелей лучше держать на поводке и в строгом ошейнике. Почувствовав послабление из-за моего отсутствия, он решил воспользоваться случаем…

Уннер в красках живописала, как она перестилала постели, когда Сигурд ввалился в комнату. Он стал приставать к девушке, притом весьма настойчиво и откровенно, категорически не желая принимать «нет». Перепуганная горничная закричала, но домочадцы это проигнорировали. Ингольва совершенно не волновали отношения слуг, господин Бранд попустительствовал «заигрываниям» Сигурда, а Сольвейг злорадствовала, искренне убежденная, что девушка сама виновата.

«Задом крутила, вот и доигралась!» — Уннер весьма похоже пародировала домоправительницу.

Словом, быть бы бедняжке… изрядно помятой, скажем так, если бы не вмешался «рыцарь в сияющих доспехах», то есть в данном случае ординарец Ингольва.

Петтер ворвался в комнату, бесцеремонно схватил Сигурда за шкирку и, не слушая воплей и пьяных оправданий, хорошенько приложил об стену, а потом добавил кулаком. После чего любезно поинтересовался самочувствием девушки, немного с ней поболтал, явно пытаясь успокоить, и отбыл. Разумеется, унося с собою трепетное девичье сердечко!

Теперь Уннер сияла, источая медово-розовое благоухание, и говорила об ординарце с восторженным придыханием. Хм, об этом стоило подумать. Может получиться неплохая пара…

— С тобой и Сигурдом все ясно! — констатировала я, уже прикидывая, где могут жить молодожены… Стоп, откуда этот неуместный приступ женской сентиментальности?! Неужели заразно? Брр! Поэтому я поспешила перевести разговор на другую тему. — Скажи, а с господином Брандом что стряслось?

— Откуда мне знать? — разом поскучнев (видимо, очень хотелось еще поговорить о милом), ответила вопросом на вопрос горничная.

Я приподняла брови, и она добавила нехотя:

— Голова у него раскалывается третий день. Я уж и примочки предлагала…

— Надеюсь, он ими не воспользовался? — ужаснулась я, вспоминая о сомнительных лекарствах горничной.

Та обиженно надула губы и созналась:

— Нет! Но по всему видать, совсем ему нехорошо! Даже в вашей комнате шастал, верно, лекарства искал! Я господина Бранда тут застала, так он так наорал! А я всего-то пыль хотела смахнуть…

Не слушая недовольства Уннер, я задумалась. Странно, что мог искать свекор в моей спальне? Ведь не лекарства, в самом деле! Их я держу в «Уртехюс», а в доме лишь немного косметики и эфирные масла.

Горничная продолжала щебетать и вспомнила о своих обязанностях только после окрика…

К завтраку я спустилась как обычно, когда мужчины уже успели утолить первый голод.

За столом восседали трое: господин Бранд, Ингольв и Петтер. Последнего, кстати, муж весьма ценил и часто приглашал за свой стол, чего прежний ординарец удостаивался редко.

Сейчас Ингольв что-то настойчиво втолковывал Петтеру, а тот почтительно внимал (умный мальчик, быстро сообразил, как нужно себя вести!).

При моем появлении разговор оборвался. Ординарец встал, чтобы придвинуть мне стул, и, воспользовавшись этим, я ему шепнула:

— А у вас хорошо поставлен удар!

— Спасибо, — заметно покраснев, тихо ответил он.

— О чем вы там перешептываетесь? — ревниво спросил Ингольв. Впрочем, сомневаюсь, что меня всерьез ревновал к Петтеру, просто очень не любил быть не в центре внимания.

— Ни о чем, дорогой, — прощебетала я, излучая улыбку и запах фруктово-цветочной туалетной воды, — я всего лишь спросила, успел ли юноша отдохнуть после поездки.

— А, ясно, — тут же потерял интерес к разговору муж, сосредотачиваясь на своей тарелке, где красовался поджаристый кусок мяса, обильно политый соусом. — В общем, Петтер…

Застольная беседа текла своим чередом. Солировал, разумеется, Ингольв, а мы с ординарцем изображали пристальное внимание к его речам. Только господин Бранд участия в разговоре не принимал, всем своим видом демонстрируя справедливость слов Уннер о головной боли. Поначалу подумалось, что это попросту похмелье, но, понаблюдав за ним, я отказалась от этой мысли и даже забеспокоилась, как бы свекра не хватил апоплексический удар. Красный как рак, он страдальчески морщился от каждого громкого словесного пассажа и тер виски, но ничем странным от него не пахло, разве что немного лавровым листом. Хм, он сменил одеколон?

Хорошенько принюхаться мешали аппетитные ароматы пищи и мощный цитрусово-имбирный дух, исходящий от Ингольва.

Наконец слуги убрали посуду, и Сольвейг отправилась на кухню за чаем.

Пожалуй, это самый подходящий момент для маленькой мести.

— Дорогой, мне нужны деньги! — старательно улыбаясь, произнесла я голоском милой девочки.

Ингольв скривился и процедил:

— Сколько?

Ка же унизительно просить у мужа денег на карманные расходы! Сама я вполне успешно работаю и неплохо зарабатываю. Однако по законам Хельхейма вся собственность жены и ее доходы принадлежат мужу, если иное не было прописано в брачном контракте. Рядом с хель, у которых царит жесткая власть женщин, люди особенно тщательно охраняют свои патриархальные устои. Разумеется, выходя замуж, о таких «мелочах» я даже не подумала, за что теперь расплачивалась.

Я высылала счета клиентам, а они рассчитывались с Ингольвом, такая вот система.

Мой благоверный вовсе не был скрягой, но не показать свою власть в подобных случаях было выше его сил.

Оставалось озвучить сумму.

— Зачем тебе столько?! — начал обычную игру он.

— Видишь ли, — начала я, — Сольвейг насыпала кофе в банку из-под сельди, так что теперь его разве что выкинуть… — Тут я немного погрешила против истины, даже такие «ароматные» зерна вполне можно было использовать для настоев, только говорить об этом мужу я не собиралась. — Поэтому придется покупать новый, а ты ведь знаешь, кофе зимой сильно дорожает…

Последнее было чистой правдой — когда заканчивался сезон судоходства, пряности, чаи и прочие товары, ввозимые с материка, сильно повышались в цене. А свое право на кофе я уже давно отстояла, и муж наверняка не захочет вновь ругаться из-за такой мелочи.

— Хорошо, — буркнул Ингольв и добавил, уже своему отцу: — Не забудь удержать его стоимость с кухарки!

Господин Бранд нахмурился, хотел что-то сказать, но его прервал какой-то возглас и грохот.

На пороге высилась Сольвейг, которая как раз несла десерт и чашки, когда услышала наш милый семейный разговор. Теперь разгневанная домоправительница стояла, уперев руки в боки, и явно пыталась подобрать слова. У ее ног валялся поднос с горой битой посуды и разливалась чайная лужа…

— И стоимость посуды тоже! — добил ее Ингольв. Пребывая в злобном настроении, он вовсе не собирался церемониться даже со мной, а тем более с какой-то кухаркой!

— Ладно, — только кивнул свекор и тут же сжал виски, как будто это движение причинило ему боль…

Когда завтрак окончился, домочадцы расползлись кто куда. Ингольв в сопровождении Петтера укатил на работу; свекор отбыл к себе, даже не пытаясь покомандовать слугами — видимо, ему в самом деле было очень плохо; Сольвейг злобно гремела кастрюлями на кухне; Сигурд ускользнул за покупками.

Остались лишь мы с Уннер, но горничной я быстро нашла работу, велев привести, наконец, в порядок мой многострадальный гардероб. Шитье она недолюбливала, поэтому оторванные пуговицы и разошедшиеся швы на моих туалетах вовсе не были редкостью…

В восторг это поручение ее не привело, к тому же дома не оказалось всего необходимого и ей пришлось под дождем плестись за покупками. Вдобавок я наказала купить кофе и свежих пирожных. Надо думать, Уннер честила меня на все корки…

В «Уртехюс» царило сонное запустение. Непуганая пыль привольно разлеглась на мебели, действуя мне на нервы. Уннер я отослала, а Сольвейг я не подпущу к своим драгоценным баночкам даже на расстояние выстрела! Козла в огород и то безопаснее. Пришлось самолично наводить хотя бы относительный порядок.

Защитные нарукавники, косынка на волосы, тряпка в руках… Разумеется, именно в этот момент опрометчиво не запертая дверь распахнулась, являя исполненный неземного очарования облик прекрасной медсестры.

При виде меня, вооруженной ветошью и метелкой, очаровательные глаза Ингрид округлились.

— Ох, прошу прощения! Я не хотела вас побеспокоить… — прощебетала она, смущенно теребя завязки ридикюля, — еще слишком рано…

На участливо-сладкий тон очень хотелось ответить резкостью, чтобы смыть с языка приторный вкус. Добавить щепотку перца или ложечку лимонного сока…

Пришлось подавить это желание, ведь воспитанные дамы не грубят посетителям.

— Ничего страшного, — я улыбнулась, хотя, полагаю, улыбка вышла вымученной, — просто я опасаюсь позволять слугам здесь убирать…

Поймала себя на том, что почти оправдываюсь, и разозлилась.

Добавила уже совсем иным тоном, холодноватым, как колко-свежий аромат мяты:

— Слушаю вас, что вы хотели?

— Я… по личному вопросу… — пробормотала она, потупившись.

Что оставалось делать? Только предложить присаживаться, потом, стараясь держаться с достоинством, снять предательские причиндалы уборщицы. Брр, представляю, что бы высказал Ингольв, узнав, как я роняю статус жены полковника в глазах знакомых!

Я ничего не смогу поделать, если милая Ингрид отправится прямиком к моему мужу и расскажет ему все в подробностях. Потому взять себя в руки и прекратить переживать по пустякам!

— Вы не возражаете, если я зажгу аромалампу? — поинтересовалась я со всей любезностью, на которую была способна. — Хотите чего-нибудь выпить?

— Не возражаю, конечно! — живо откликнулась она. — Да, спасибо, я бы не отказалась от глотка ликера.

Кто бы сомневался? Я отвернулась, капая в чашу масла имбиря и апельсина. Бодрящая, радостная смесь, от которой теплеет на душе. Тревоги растворяются в этом остро-цитрусовом аромате, как эфиры в чистейшем спирте.

— Хотя предпочла бы чашечку кофе с коньяком, — добавила вдруг она.

Моя рука дрогнула, и из пузырька пролились лишние капли. Я с досадой закусила губу, прикидывая, насколько превысила дозу. Почему-то большинство людей полагает, что ничего страшного не случится, если использовать слишком много эфирного масла. Вредное заблуждение! В ароматерапии действует старый добрый принцип «лучше меньше, да лучше». Это касается и качества, и дозировки. Не говоря уж о том, что некоторые вещества в малых количествах и в больших действуют совершенно иначе. К примеру, фенхель. Впрочем, я отвлекалась.

Решив, что из-за пары капель апельсина ничего страшного не случится (благо, это ведь не на кожу, а лампу можно будет просто скорее погасить), я обернулась к Ингрид.

Она смотрела прямо и открыто, и от ее невесомо-нежного облика у меня вдруг кольнуло в груди. Одно дело просто знать, что Ингольв мне изменяет (в конце концов, это случается с большинством замужних дам), и совсем иное — смотреть в глаза его очередного увлечения и мучительно сравнивать с собою. Чем она — лучше?! Светлые волосы легкими волнами, глаза с поволокой, холодновато-розовое сияние кожи, чуть заостренные чеканные черты…

Альг-исса не зря называла меня «солнцем», и в противовес мне Ингрид была живым воплощением лунной прелести.

— Разумеется, — прерывая затянувшуюся паузу, произнесла я, ставя турку на спиртовку.

От Ингрид веяло сладкой ватой и ванилью, так тепло и сладко, что у мужчин, должно быть, кружилась голова. А вот то, что духи совпадали с ее собственным ароматом, подчеркивая и усиливая его притягательность, никак не могло быть простым совпадением. Либо она куда опытнее, чем притворяется, либо здесь поработал мой коллега-аромаг.

Каждый предмет и любое живое существо многогранны, в единый клубок сплетаются слова и запахи, цвета и ощущения. Только мало кто может понять эту сложную вязь, а уж тем более огранить, как драгоценный камень.

Есть о чем поразмыслить.

Заговорила я вновь, лишь поставив перед гостьей чашку кофе, изрядно сдобренного коньяком. Ингрид сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на меня как-то непонятно.

Она обхватила тонкими пальцами свою чашку, будто пытаясь согреться, опустила взгляд. Сбивчиво заговорила, то ли изображая волнение, то ли в самом деле волнуясь:

— Я пришла извиниться. Извиниться за то, что… Я не хотела…

Потом вдруг оставила в покое чашку, схватила мою руку и выпалила порывисто:

— Госпожа Мирра, поверьте мне, я просто хотела подружиться с вами! Ваш муж… это получилось само собой!

— О, разумеется… — произнесла я медленно, с понятным недоверием глядя на Ингрид.

Надо сказать, мне еще не доводилось принимать извинения в подобных случаях. Куда чаще очередная пассия моего супруга начинала меня ненавидеть, видимо, полагая недостойной такого мужчины.

— Просто я… господин полковник очень любит… разнообразие, — закончила она почти шепотом.

— Действительно! — подтвердила я.

Ситуация была настолько комичной и абсурдной, что мои губы упорно расплывались в улыбке.

— Видимо, тут еще сказывается мое происхождение, — призналась Ингрид, пряча взгляд. Торопливо отпила глоток кофе и закончила: — Моя мама из ванов…

Я бы присвистнула, не будь это совсем уж неприлично. Обитатели Ванахейма, пожалуй, были самыми загадочными среди всех народов. Они редко покидали родной остров и почти никого к себе не пускали. Поговаривали, что Ванахейм — это Вальгалла на земле, изобилие природы и буйство красок, и в это вполне можно было поверить. Не зря ведь именно ваны сражались с асами за первенство в мирах, не зря именно они в древние времена считались божествами плодородия! Даже Фрейр и Фрейя происходят из этого народа…

— Поверьте, госпожа Мирра, я искренне хочу стать вашей подругой! — снова заговорила Ингрид. — Клянусь вам, я не буду появляться в вашем доме, чтобы…

Она не закончила, но я и так превосходно поняла.

Забавное сочетание наивности, полудетской хитрости и прямолинейности. Или все же расчетливости?

Указать на дверь? Боюсь, это ничего не изменит. Я бы не пыталась сама познакомиться с новым увлечением Ингольва, но раз уж так сложилось, лучше держать ее на виду.

Бабушка говорила: «Сколько волка ни корми, все равно в лес смотрит». Ирония в том, что имя «Ингольв» дословно переводится как «королевский волк»…

Словом, мы мило поболтали. Ингрид выказывала искреннюю (или кажущуюся таковой) заинтересованность обычаями Хельхейма, его обитателями и достопримечательностями.

Только когда в дверь постучали, она опомнилась.

— Ох, простите, госпожа Мирра, я отняла у вас столько времени! — всполошилась Ингрид и грациозно, будто лебедь, вспорхнула с дивана. — Прошу вас, позвольте мне прийти снова! Вы так интересно рассказываете!

— Конечно, — согласилась я, не зная, плакать или смеяться.

— И вы не против, если я сейчас поговорю с вашей горничной? Я… Я совсем недавно в Ингойе и пока не обзавелась хорошей прислугой. А ваша горничная хорошо знает свое дело и сможет кого-то порекомендовать…

— Разумеется, — кивнула я, не видя причины отказывать.

Она держалась так откровенно и свободно, что это могло быть признаком либо поразительной наивности, либо беспримерной хитрости. И, право, я затруднялась однозначно это определить…

Мы условились еще встретиться — там, где не будет риска столкнуться с моим благоверным. «Уртехюс» подходил для этого как нельзя лучше — Ингольв от души презирал аромагию и старался держаться от нее подальше…

Когда на пороге показалась госпожа Уна, я от души пожалела, что не повесила табличку «выходной». Несмотря на витающие в комнате ароматы имбиря и апельсина, кофе и коньяка, от новой посетительницы несло горько-кислым недовольством — словно неспелым грейпфрутом.

— Вот! — она швырнула на столик какой-то сверток, даже не соизволив поздороваться.

Я приподняла брови и скрестила руки на груди. Терпеть не могу хамства и скандалов!

— Что это значит? — промолвила холодно, чувствуя, как в гармонию «теплых» запахов вплетается льдистая нотка мяты.

Госпожа Уна, нахмурив тщательно выщипанные брови, возмущенно закричала:

— Вы дали мне плохое снадобье!

Я поморщилась, когда в уши ввинтился ее визгливый голос.

Весьма серьезное обвинение. Впрочем, клиентам свойственно время от времени выказывать недовольство, притом чаще всего совершенно необоснованное.

— Чем же оно плохо? — поинтересовалась, заставив себя опуститься на диван и принять непринужденную позу. Предложила с улыбкой: — Присаживайтесь и, будьте добры, расскажите все по порядку.

Работая с людьми, непременно приходится выслушивать претензии, а иногда и устранять недочеты. Даже аромаги ошибаются!

Госпожа Уна намеревалась устроить скандал, а не разобраться в возникшей проблеме, но стушевалась. Когда на тебя с порога кричат, довольно сложно отвечать благожелательно, зато это сбивает бузотеров с толку. Конечно, я могу нагрубить в ответ, только это не лучшим образом скажется на моей репутации.

Так что пришлось спокойно слушать…

С недавних пор ее мучили боли в груди, которые я сочла проявлением расстроенных нервов. Немудрено: вскоре после замужества госпожа Уна обнаружила, что вышла за мота и игрока, который растратил ее приданое за какие-то несколько месяцев. После того он пожелал получить развод, однако опоздал: молодая жена уже ждала ребенка. Бессовестный муж лишился возможности расторгнуть брак и жениться на другой влюбленной глупышке, за что стал отыгрываться на жене.

Бедняжке пришлось искать пристанища у родни. Вскоре родился сын, болезненный и капризный ребенок. Дражайшие родственники каждый день ей напоминали, что кормят ее из милости. К тому времени муж, поговаривали, пристрастился к опию, так что перспектива совместной жизни пугала ее до дрожи, рождая к тому же отчаяние и озлобленность…

Я назначила ей корицу, чей сладковато-пряный аромат похож на теплое одеяло, под которым можно укрыться от невзгод…

Как выяснилось, вчера у госпожи Уны разболелась поясница. Вспомнив о чудодейственном согревающем масле, она тут же бросилась за ним. Однако не помогло, поэтому она решительно утроила дозу…

Каюсь, на этом моменте мне остро захотелось клиентку стукнуть.

— Госпожа Уна, — прервала я ее вдохновенное описание красных зудящих пятен на многострадальной пояснице, — к пузырьку с маслом прилагалась инструкция. Вы захватили ее с собой?

— Нет, а какое это…

— Так вот, там черным по белому написано: использовать не более одной капли, которую тщательно разводить в растительном масле, — я говорила негромко, но уверенно. — Вы использовали четыре капли в чистом виде. Чего же вы хотите от меня?

Она походила на кита, выброшенного волной на берег. С минуту она молча разевала рот, потом с упорством, достойным лучшего применения, повторила:

— Вы дали мне плохое снадобье!

— Госпожа Уна, — начала я вкрадчиво, — надеюсь, вы сейчас вернетесь домой, хорошенько отдохнете и одумаетесь. Да, одумаетесь! — вот теперь я слегка повысила голос. — Прежде, чем разругаться со мной в пух и прах, вспомните о тех многочисленных зельях, которые вы у меня заказывали. До сих пор они ведь не давали осечки, верно?

Я улыбнулась тепло и благожелательно, а ее бросило в пот. Кроме косметических снадобий она частенько обращалась ко мне за далеко не столь безобидными средствами против зачатия. Учитывая, что она уже давным-давно не жила с мужем, это могло изрядно скомпрометировать ее в глазах знакомых и, особенно, родичей. А оказаться на улице с ребенком на руках…

Госпожа Уна убралась восвояси, глядя на меня, словно хозяйка на вдруг взбесившегося мопса. Надо думать, она ждала, что я стану извиняться и сулить золотые горы…

Люди охотно отыгрываются на тех, кого считают безответными: самый ничтожный человечишка норовит хоть кошку пнуть! Родственники шпыняют госпожу Уну, а она выискивает, на ком бы сорвать злость.

Однако подобные сцены все равно изрядно действуют на нервы, даже если превосходно понимаешь их подоплеку. Проводив ее, я тут же полезла в шкафчик за успокаивающими мятными каплями…

Я люблю мяту.

Перечную — пронзительную, от которой перехватывает дыхание и пощипывает небо.

Лимонную — кокетливую, обманчивую, наряженную в сверкающие бергамотные ноты.

Кудрявую — нежную, по-детски чистую и почти робкую…

Я люблю мяту.

За прохладу, которой она брызжет даже в жаркий летний полдень. За умение успокаивать смятенные мысли и усмирять сердцебиение. За готовность лечь на виски прохладным компрессом и успокоить головную боль. За…

Я люблю мяту. Любопытные листики, выглядывающие поутру в саду. Невзрачные кусочки в чае. Капельки масла в темном стеклянном пузырьке…

Пошатнувшееся было душевное равновесие быстро выровнялось.

Не понимаю, как можно не замечать ароматы! Разве кто-то добровольно ослепит себя на один глаз?!

Вскоре я уже тихонько напевала, кружась по «Уртехюс». Вообще-то по моим ушам изрядно потоптались медведи, поэтому я пою только в одиночестве, когда уверена, что никто не подслушает мои экзерсисы.

Я принялась за уборку, прерванную визитом медсестры. Давно пора вытереть пыль и развесить по стенам небольшие пучки трав — в «Уртехюс» всегда должно пахнуть чем-то легким и приятным.

На столик в приемной поместить душистую икебану из веточек можжевельника, соцветий тысячелистника, душицы, ромашки. А в лаборатории пусть царят ароматы луговых трав, впитавших солнечный зной, — зверобоя, чистотела, бессмертника, полыни, чабреца, календулы…

Дробный стук у входа заставил меня вздрогнуть и выронить составленный букет.

Я торопливо сорвала с себя фартук и распахнула дверь, поежившись от порыва холодного ветра. Несмотря на редкую для столицы солнечную погоду, мороз щипал лицо. Я поправила на плечах теплую вязаную шаль и подумала, что стоит сварить горячего вина со специями — немного гвоздики, корицы, апельсиновой цедры, мускатного ореха и меда…

— Здравствуйте, госпожа! — мужчина в униформе водителя низко поклонился. — Я служу у госпожи Бергрид. Нижайше прошу поехать со мной.

Он махнул рукой в сторону стоящего неподалеку электрического автомобиля новейшей модели. Поблескивали хромом детали, кузов сверкал от восковой полироли, фары ярко светились, — воплощение богатства.

— Что случилось? — деловито уточнила я, прикидывая, что нужно взять с собой.

— У госпожи колика, — объяснил он громко, потом огляделся и шепотом добавил: — А может, потравил кто!

Пахло от него любопытством с примесью злорадства — кисло-острым, чуть солоноватым на губах. Надо думать, хозяйку он не любил.

— Понятно! Подождите минуту.

Прикрыв дверь, я бросилась в «Уртехюс». Побросала в саквояж несколько пузырьков в дополнение к обычному набору (хвала богам, толстостенные емкости стерпят небрежное обращение) и спустя всего несколько минут была готова…

Пока автомобиль плавно катил по центральным улицам (двигаться по запруженным экипажами дорогам можно только с черепашьей скоростью), я пыталась вспомнить все, что знала о госпоже Бергрид. Мы не встречались — как раз перед моим приездом в Ингойю она покинула общество из-за какого-то скандала. Любопытно, что заставило богатую вдову так поступить?

Пока я пыталась выловить из памяти обрывки разговоров о госпоже Бергрид, автомобиль остановился у трехэтажного особняка, сложенного из красного кирпича. Водитель распахнул дверцу и услужливо помог мне выбраться. На крыльце ждала пожилая женщина, судя по богатой ткани и при этом скромному фасону платья — домоправительница.

— Здравствуйте, — она не сделала книксен, только слегка склонила голову, сохраняя невозмутимое выражение лица. А вот запах выбивался из образа: страх, отчаяние и тревога перемешаны, как ингредиенты в любимом хель коктейле из перцовки с томатным соком и солью.

Ее чувства были столь интенсивны, что пришлось задержать дыхание, переживая мгновенную потерю ориентации.

— Меня зовут Халлотта, я домоправительница госпожи Бергрид, — продолжила она. — Прошу вас, проходите, госпожа Мирра.

Пришлось подавить улыбку. Имя «скалистая» очень ей шло…

Я не могла отделаться от мысли, что она вела меня по дому кружной дорогой, показывая свои владения. В каждой комнате имелись дорогие драпировки и шелковая обивка стен, мебель из красного дерева с золоченой отделкой, картины в дорогих рамах. Несмотря на беспокойство о госпоже, Халлотта с наслаждением демонстрировала дом, которым явно гордилась, как другие женщины гордятся красивыми детьми или искусной вышивкой. Наверное, ей нечасто выпадала возможность похвастаться, ведь хозяйка жила затворницей.

Наш путь закончился на третьем этаже. Халлотта осторожно отворила дверь и на цыпочках вошла в комнату, жестом предложив следовать за ней.

Тяжелый, душный фимиам сбивал с ног. Оглядевшись, я заметила в углу небольшую жаровню, над которой курился дымок. Драгоценные смолы бензоина и ладана, перуанский бальзам — и листья табака. Неплохое сочетание — как дорогая кожа, политая ванилью и капелькой смолы. Но от такой концентрации голова заболит и у здорового!

Комната напоминала склеп, оставляя крайне гнетущее впечатление: темные стенные панели, вишневые гобелены, плотные шторы на окнах, пышный балдахин. Даже в солнечный день ни один лучик не проникал внутрь. И картина на стене, довлеющая надо всем: женщина лет тридцати в строгом черном платье, некрасивая, но настолько властная, выдающаяся личность, что неправильные черты выглядели почти гармоничными. Казалось, вот сейчас она шагнет из резной золотой рамы и примется отчитывать слуг, бестолково толпящихся у постели. Лежащая на ней старуха казалась злой карикатурой на собственный портрет — годы и болезнь никого не красят.

У кровати стоял единственный стул, на котором очень прямо сидел мужчина в белом, держа больную за руку.

— Извольте взглянуть, госпожа Мирра, — почтительным шепотом предложила домоправительница.

Услышав ее голос, мужчина порывисто обернулся, и от него плеснуло то ли страхом, то ли отчаянием — в такой какофонии запахов не разберешь. Руку женщины он не отпустил — напротив, несколько театральным жестом прижал к своей широкой груди.

— Господин Колльв, муж госпожи, — пояснила домоправительница. Казалось, в ее горле как рыбная кость, застряла неприязнь.

Я тоже невольно почувствовала антипатию: судя по всему, он был лет на пятнадцать младше жены, к тому же обладал «роковой» внешностью. Горящие темные глаза, смоляная грива волос, гладкая смуглая кожа, безупречные черты… Нелепо даже вообразить его мужем старухи, они не смешиваются, как масло и вода!

— Это госпожа Мирра, аромаг! — сообщила домоправительница, с вызовом глядя на хозяина.

Впрочем, он был всего лишь мужем хозяйки, а это совсем другое. Надо думать, прислуга не одобряла неравный брак госпожи, и вполне может быть, что именно он стал причиной ее исключения из общества. Люди смотрят сквозь пальцы на увлечения пожилых мужчин, однако весьма неодобрительно относятся к любовным историям женщин…

— Приятно познакомиться, — рассеянно ответила я и подошла к постели.

Колльв вздрогнул и сильнее сжал руку жены. В глаза бросилась ее худоба, пергаментная кожа и глубокие тени вокруг глаз. В себя госпожа Бергрид не приходила. Она тяжело, с присвистом, дышала, под морщинистыми веками быстро двигались глаза, как бывает, когда снится беспокойный сон, а с губ срывалось невнятное бормотание.

Принюхаться не получалось: густой запах благовоний забивал все ароматы. Как будто немытое тело щедро полили духами…

— Пожалуйста, откройте окно! — попросила я, присаживаясь на край постели.

— Но госпожа велела никогда… — начала протестовать домоправительница.

— Откройте окно! — не оборачиваясь, ровно повторила я. — Иначе я не смогу ей помочь.

Она что-то пробурчала себе под нос, но выполнила приказ, хоть и с явной неохотой.

Порыв прохладного свежего воздуха, пахнущего морской солью, разметал по комнате клубы тяжелого аромата. Словно служанка смахнула пыль с мебели, и дышать сразу стало легче.

— Будьте добры, уберите жаровню и принесите лапы сосны, пихты, можжевельника, туи, кипариса. — Продолжила командовать я, делая вид, что нисколько не сомневаюсь в послушании. — Или хотя бы блюдо с апельсинами.

От Халлотты потянуло желчным недовольством, но она молча вышла.

— Что случилось? — требовательно спросила я у Колльва, стараясь говорить без лишних эмоций. Молодые мужчины, которые женятся на богатых старухах (разумеется, ради денег) не пользуются моим уважением, однако сейчас выбирать не приходилось. Домоправительница вряд ли поможет, скорее станет смаковать подробности хозяйской семейной жизни.

— Я уже послал за доктором! — сообщил Колльв, явно также не испытывая ко мне особого доверия.

М-да, для его неприязни было вполне достаточно того, что меня вызвала Халлотта.

— Доктора пока нет, — терпеливо напомнила я, молясь про себя, чтобы его не было как можно дольше. — Сейчас помочь вашей жене могу только я. Поэтому будьте добры сделать то, что я прошу!

— Конечно, — он смешался, поняв, что едва не отверг единственную доступную помощь. — В общем, сегодня у Бергрид День рождения. Сначала все было хорошо, а потом ей вдруг стало плохо. Рвота, бред…

Он замолчал, будто перехватило горло, с нежностью погладил ладонь жены, поправил ее волосы, разметавшиеся по подушке. Должна признать, он неплохо изображал примерного мужа (видимо, сказывался немалый опыт притворства).

— Что она ела? — Спросила я, трогая лоб больной.

Странно, температура нормальная, отчего тогда бред?

— Она велела испечь к завтраку торт — Бергрид сама его резала, а мы все его ели, потом я сварил ей горячий шоколад…

— Лично вы? — кажется, вышло резко.

— Да! — с вызовом ответил он. — Я решил порадовать Бергрид, специально нашел в журнале рецепт и приготовил.

— Значит, вы готовили его впервые? — уточнила я. Подозрение проклюнулось и потянулось к свету, как росток весной.

— Да! — Он вздернул подбородок и посмотрел на меня с неприкрытой яростью. — Вы хотите сказать, что это я виноват?

Я пожала плечами и отвернулась к больной.

— Мое мнение не так уж важно, — проговорила я рассеянно, — а вот полиция…

— Полиция?! — неожиданно громко воскликнул он. — Причем тут полиция?!

На последнем слове его голос дал петуха.

Я смерила Колльва взглядом и сухо ответила:

— Отравление — это по части полиции.

Его лицо мгновенно стало похоже на гипсовую маску.

— Отравление, — повторил он, словно не понимая смысла этого слова.

Я собиралась ответить, что пока неизвестно, идет ли речь о некачественных продуктах или о злом умысле, но нашу милую беседу прервала отворившаяся с грохотом дверь.

Мы дружно обернулись. На пороге красовалась скульптурная группа «возмущенный доктор сотоварищи».

— Немедленно уходите! — рявкнул доктор Ильин, потрясая чемоданчиком.

Похоже, он не прочь насадить меня на вертел и разжечь огонь — его поросячьи глазки полыхали лютой ненавистью. Любопытно, что он предпримет, если я не подчинюсь? Неужели вынет скальпель? Впрочем, нет — слишком много свидетелей. За его спиной виднелись медсестра, домоправительница и инспектор Сольбранд с констеблем.

— Здравствуйте, господин доктор! — с холодной вежливостью произнесла я. — Надеюсь, вы в добром здравии?

В ответ он фыркнул:

— Не дождешься, хекса[16]!

Я подняла брови от этой неприкрытой нападки. Ярость, похожая на колючий репейник, заворочалась в груди.

И раньше я нисколько не сомневалась в его отношении к моей профессии, однако столь яростного нападения не ожидала. Впрочем, даже в родном Мидгарде до сих пор косо смотрят на женщин-врачей.

— Вы забываетесь! — встав, я гордо выпрямилась, добрым словом вспомнив уроки бабушки. — Извинитесь!

Свидетели с любопытством взирали на спектакль.

Борьба взглядов длилась долгую минуту. Доктор первым отвел взгляд, видимо, опомнившись. Презираемый им аромаг — все же жена полковника.

— Доктор… — с мягкой укоризной проговорила Ингрид, тронув его за рукав, и послала мне извиняющуюся улыбку.

— Извините, — буркнул он неохотно. — Но вы должны немедля уйти!

Я хотела спорить, однако заметила, как инспектор за спиной доктора делает мне какие-то знаки, и неохотно пошла к выходу.

— Какие лекарства она принимала? — требовательно спросил Ильин, видимо, спеша перехватить инициативу.

— Только глазные капли, — с готовностью сообщила домоправительница, легко переметнувшись на его сторону.

— Найдите мне пузырек! — велел он. — Думаю, в нем все дело!

— Конечно, доктор! — она почтительно поклонилась и почти бегом кинулась к неприметной дверце, источая пушистый аромат бергамота.

— Госпожа Мирра, позвольте вас на минутку? — отвлек меня от желчных рассуждений инспектор.

— Разумеется! — я с благодарностью воспользовалась поводом покинуть поле боя.

Не устраивать же безобразный скандал, в самом деле!

Надо думать, доктор твердо вознамерился извести вредную ароматерапию и меня, как ее олицетворение.

Вызванная звонком служанка проводила нас в тихую гостиную.

Бессильная ярость клокотала в груди. Кем себя возомнил этот доктор, что бросается такими словами?!

— Голубушка, успокойтесь, — примиряющим тоном попросил инспектор. Улыбнулся, отчего у глаз собрались лукавые морщинки. — Неужто вы до сей поры не встречали надменных дураков? Выпейте лучше вина.

— Боюсь, это не последняя наша стычка, — заметила я, успокаиваясь.

Инспектор пожал плечами и поспешил сменить тему.

— Наслышан о ваших приключениях у хель, голубушка. — Он заговорщицки понизил тон. — Как же, много наслышан!

— О чем именно? — изобразить полнейшее непонимание удалось с трудом.

— Все, голубушка! Решительно все! — он лукаво подмигнул и погрозил мне пальцем, как строгий дядюшка расшалившейся племяннице. — Вы поосторожнее с Исмиром, голубушка. Неровен час, до господина Ингольва дойдут разговоры…

Пахло от него виноградом: спелыми, нагретыми на солнце кистями, готовыми брызнуть под пальцами сладким соком.

— Вы завербовали дракона в осведомители? Поздравляю!

— Что вы, голубушка! — возразил он, все так же улыбаясь. — Он состоит в ИСА, но совсем в ином качестве…

Похоже, господину Сольбранду очень нравилось меня поддразнивать.

— В каком же?

— Детектива, голубушка, — покровительственно похлопав меня по руке, сообщил он. — Из вольных.

Надо думать, мой непроизвольный вздох доставил ему немалое удовольствие: в виноградный сок аромата будто щедро плеснули рома.

— Выходит, он леденец?! — вырвалось у меня.

Мятный петушок на палочке…

Ингойское сыскное агентство объединяло всех, кто занимался сыском. Полиция отнюдь не собиралась выпускать из рук контроль над «вольными» детективами, которые предоставляли жителям города частные услуги, поэтому все они работали по особой лицензии и подчинялись ИСА.

Однако я впервые слышала, чтобы подобным пробавлялся дракон!

Инспектор рассмеялся и снова подмигнул.

— Именно, голубушка. Именно!

Воспоминания накатили волной: я в одном полотенце под изучающим взглядом Исмира; он несет меня на руках сквозь пургу; согревает собственным телом…

Надеюсь, эти моменты он в своем докладе опустил!

Я почувствовала озноб. Если до Ингольва дойдет хотя бы отзвук слухов… Он учинит мне грандиозный скандал. Хотя между мной и Исмиром не произошло ничего предосудительного, в глазах знакомых наши отношения могут выглядеть совсем иначе. Не зря ведь говорят, что каждый заблуждается в меру своей распущенности!

Приложив немного воображения, можно представить поездку к хель как свидание с любовником. А это даст Ингольву право пусть не на развод, но на раздельное проживание… И я больше никогда не увижу сына.

Боги, милосердные мои боги, только не это! Несмотря на горящий камин за спиной, к сердцу подбирался холод, мысли метались, а пальцы рассеянно гладили мягкий плюш обивки.

— Могу я рассчитывать на вашу скромность? — ледяным тоном поинтересовалась я, гордо подняв голову.

Таковы правила игры: независимо от истинных чувств и поступков на такие предположения следует высказать возмущение. Жена полковника вне подозрений…

С инспектора разом слетело игривое веселье, словно пушистые семена одуванчика, подхваченные ветерком.

— Голубушка, я вовсе не хотел вас смутить! — заверил он совершенно серьезно. — Вы одна из самых достойных женщин, которых я знаю. Но вам стоит поостеречься, чтобы не навлечь на себя неприятности. Простите старика за вольность.

От него пахло хлебом — искренностью.

— Благодарю вас, инспектор! — ответила я, чуть наклонив голову.

Обмен любезностями прервал стук в дверь.

Вошедшая домоправительница прямо пылала от негодования и всепобеждающей уверенности в своей правоте.

— Доктор сказал, это глазные капли! — выпалила она с порога. — Кто-то их украл и подлил госпоже!

— М-да, — протянул инспектор, потирая переносицу. — Мужу надоело ждать наследства?

Любопытно, заметил он хитринку в ее взгляде?

— Позвольте задать вам несколько вопросов? — вмешалась я.

— Конечно! — она величественно склонила покрытую чепцом голову. Как будто фрегат качнул парусами.

— Почему вы послали именно за мной? Ведь ни вы, ни ваша хозяйка никогда ко мне не обращались.

— О, — несколько растерянно протянула она. — Понимаете, моя кузина рассказывала о вас. Она служит госпоже Мундисе. Ну, про то дело с мышьяком.

На последних словах она понизила голос чуть не до шепота.

Я развеселилась. Такими темпами мне вскоре придется получать лицензию ИСА! Вообразив реакцию благоверного, развеселилась еще больше.

— Хорошо, — кивнула я, пряча неуместное веселье. — Значит, вы полагаете, что вашу хозяйку отравили умышленно?

— Именно так! — энергично подтвердила она.

— Кто? — подавшись вперед, спросил инспектор.

— Муж, кто ж еще? — она скривилась, будто глотнула горькой полынной настойки.

— Зачем ему это нужно? — я постаралась, чтобы в голосе прозвучала умеренная заинтересованность и некоторое сомнение — такая смесь вызывает на откровение даже заядлых скептиков.

— Ради денег, конечно же! — энергично всплеснула руками она. — А для чего он еще женился на госпоже?

Тут нечего даже возразить.

— И гувернантка маленькой барышни, дочки госпожи, беременная. Уж в этом-то я не ошибусь, у меня глаз наметан! От него, тут и вопросов нет! Вот он и дал госпоже глазных капель. Пузырек оказался почти пустым, а посыльный от аптекаря только позавчера принес полнехонький!

Инспектор присвистнул.

— Весьма… прозрачный мотив! — заметил он задумчиво. — И топорное исполнение.

— Скажите, а чашку из-под шоколада уже вымыли? — вмешалась я, хмурясь.

— Нет! — покачала головой домоправительница после некоторого размышления.

— Очень топорное, — повторил инспектор.

— Позвольте мне это проверить? — попросила я, встретившись с ним взглядом.

От инспектора исходило явственное сомнение, будто горьковатый запах грейпфрута.

— Вы хотите сделать анализ остатков шоколада? — уточнил он, рассеянно крутя пуговицу. Только взгляд — острый, как осколки синего стекла — выдавал интерес и напряженную работу мысли, и еще всплеск колкого аромата лимонной травы.

— Я бы хотела еще раз осмотреть госпожу Бергрид, — я пожала плечами, — но сомневаюсь, что смогу это сделать. Так что позвольте мне поговорить с доктором Торольвом. Полагаю, он согласится оказать мне небольшую любезность и проверит состав напитка.

— Пожалуй, так и сделаем, голубушка! — решился инспектор. — И вам бы лучше ехать домой.

— В самом деле, — согласилась я, вставая. Бросила взгляд на часы на полке и чуть не всплеснула руками. — Уже время обеда, так что мне действительно пора.

Ингольв обещал быть дома к обеду, а он не потерпит моей неявки.

— Я провожу вас, — голос домоправительницы, о чьем присутствии я уже успела забыть, заставил меня вздрогнуть. — И прикажу шоферу вас отвезти.

— Благодарю! — ответила я и принялась прощаться с инспектором.

Захватив по дороге баночку с остатками шоколада, мы молча шли по дому. Гневный взгляд Халлотты не располагал к разговорам, а ее аромат напоминал крапиву — жгучий и яростный.

— Вы с самого начала его возненавидели? — не удержавшись, уже на пороге спросила я, оборачиваясь.

— Да! — выпалила она, даже не уточняя, о ком речь. — Он обманывал госпожу, притворялся любящим мужем, а сам завел шашни за спиной хозяйки! К тому же… — она на мгновение брезгливо поджала губы. — Не знаю, что госпожа в нем нашла. Красавец писаный, конечно, но неряха редкостный! Если б она за ним не следила, как за ребенком, он бы так и ходил в грязных рубашках и мыться забывал. Противно!

Она красноречиво передернулась, а я вежливо ее поблагодарила и отправилась восвояси.

Домоправительница отнеслась к моему отъезду безразлично. Она уже не нуждалась в моей помощи: доктор и без меня пришел к выводу, о котором она мечтала…

Всю дорогу я напряженно размышляла об этой странной истории. Инспектор прав: для убийцы Колльв вел себя слишком небрежно! Но другого ответа не было. О пищевом отравлении не могло быть и речи: больная ела только торт, который пробовала вся семья, и шоколад, сваренный Колльвом собственноручно.

Оставалось лишь полагаться на врачебное искусство доктора Ильина. Пожалуй, стоит после обеда вернуться в дом госпожи Бергрид. Надо думать, инспектор не откажется от моей помощи…

Наконец шофер высадил меня возле крыльца.

Я взбежала по ступенькам и нетерпеливо заколотила в дверь, которая тут же распахнулась.

Из дома пахнуло сдобным духом. Я глубоко вдохнула и прикрыла глаза, наслаждаясь. Настоящее чудо: немного муки, молоко, яйца и щепотка дрожжей в горячей печи превращаются в хрустящие румяные буханки. Сейчас бы стакан молока и поджаристую хлебную корочку…

Я сглотнула слюну и шагнула через порог. Сольвейг, обдав меня ароматом уксуса и подгоревшей карамели, а также насмешливым взглядом, ретировалась на кухню. Дверь она оставила приоткрытой, явно рассчитывая подслушивать. Господин Бранд всегда ставил во главу угла лояльность слуг лично к нему, закрывая глаза на многие прегрешения. Как жаль, что я вышла замуж такой юной, что побоялась затевать войну за власть в доме, не умея вести хозяйство на хельхеймский манер. Теперь пожинаю последствия…

В гостиной обнаружились Ингольв и Петтер. В комнате, освещаемой лишь горящим камином и свечой на столе, царила полутьма. По стенам метались перепуганные тени, за окном уныло завывал ветер…

— Здравствуй, дорогой, — улыбнулась я, исподтишка изучая хмурое лицо мужа. — Здравствуйте, Петтер! А где господин Бранд?

Мальчишка молча поклонился, а Ингольв встал у камина, скрестив руки на груди.

— Где ты была? — резко произнес он.

— У госпожи Бергрид, — ответила я, стараясь, чтобы это прозвучало непринужденно.

— Что ты там делала? — нахмурился Ингольв.

С какой стати он учинил мне допрос?! Впрочем, спрашивать об этом я благоразумно не стала.

— Ей стало дурно, послали за мной.

Вошла Сольвейг, неся графин бренди и зачем-то хрустальную вазу. От нее несло жадным любопытством и злорадством, как гнилым луком.

— Надо было отказаться! Вечно ты суешь нос в то, что тебя не касается!

Сольвейг зачем-то водрузила пустую вазу на каминную полку и неохотно удалилась (подозреваю, чтобы подслушивать под дверью).

На этот раз сдержаться было труднее. Ингольв намеренно отчитывал меня при посторонних — чтобы унизить посильнее.

Он всегда считал, что мои поступки вызваны вульгарным любопытством, решительно не понимая, как раздражает какофония запахов вокруг. Я ощущаю диссонанс в окружающих ароматах и умею его устранять. Это похоже на настройку музыкального инструмента, когда фальшь на посторонний слух неуловима, а ты ощущаешь ее так остро и явно! И, главное, знаешь, какой колок подкрутить, чтобы устранить неправильность. И стискиваешь зубы, когда нет возможности это сделать. Почему же Ингольва это так бесило? Впрочем, ответ известен…

— Дорогой, я ведь доктор и не могу…

— Ты не доктор! — оборвал Ингольв и продолжил, с каждым словом все громче: — Из-за своих дурацких травок ты лезешь, куда не просят! В Ингойе есть нормальный врач, а ты только мешаешься у него под ногами!

От него пахло лавром — всепобеждающей уверенностью, — и это было как пощечина. Зачем топтать мои чувства?

— Да, я не доктор, — мой голос звучал тихо и сухо. — Потому что не поступила в колледж. Сбежала, чтобы выйти за тебя…

«В чем теперь раскаиваюсь» не прозвучало, но казалось, несказанные слова звенели в воздухе. Лицо Ингольва странно передернулось, потом налилось кровью.

— Ты…

— Дорогой, — я прервала мужа милой улыбкой, уже жалея, что позволила прорваться давней обиде. Все равно теперь уже ничего не изменить. — Давай не будем об этом, хорошо? Думаю, нам пора ужинать.

Ингольв мотнул головой, будто отгоняя невидимую муху, и сжал губы.

— Нет, — рявкнул он, видимо, всерьез настроившись на скандал. — Не перебивай меня! И не смей лезть, куда не просят! То ты с полицией якшаешься, то с хель водишься. Неужели ты не понимаешь, что моя жена должна быть выше таких историй?!

Я с трудом сдержала смешок, вспомнив, что сегодня уже вспоминала о безукоризненной репутации супруги полковника. Подошла к нему — без резких движений, будто к дикому зверю — положила ладони на его скрещенные руки.

— Давай не будем ссориться, — попросила негромко, заглядывая в глаза мужа, полускрытые тяжелыми веками.

Я старалась не думать, что эта сцена происходит на глазах у мальчишки (и наверняка на ушах у домоправительницы), только заметила краем глаза, как он покраснел.

— Не увиливай! — несмотря на мою близость, Ингольв держался по-прежнему настороженно.

Поцеловать его? Однако мелькнувшая в воображении сцена «мужчина отпихивает женщину, которая к нему пристает» заставила меня отказаться от этой идеи. Надо думать, со стороны это выглядело бы забавно: Ингольв, словно котенок, который упирается всеми лапами, когда его тыкают носом в лужу. Вот только чувствовать себя той самой лужей не слишком приятно.

— Послушай, мне надоело, что ты сломя голову мчишься к хель по одному щелчку пальцев. — Непреклонно продолжил он. — И скажи своим приятельницам, йотун тебя раздери, чтобы не присылали тебе цветов. Отец и так слег из-за тебя…

— Каких цветов? — переспросила я, уже решительно ничего не понимая.

— Вон тех! — Ингольв махнул рукой в сторону стола.

Повинуясь молчаливому приказу, ординарец осторожно взял незамеченный мною букет и протянул его мне, заставив задохнуться от неожиданности.

Ледяные розы — самые дорогие цветы в мире (во многом потому, что их выращивают только хель и драконы). В действительности они больше напоминали астры, только с шипами. Лепестки, сплетенные из невесомых снежинок, сияли прохладным льдистым цветом.

Смуглые пальцы Петтера составляли разительный контраст с белоснежными стеблями, усиливая ощущение нереальной хрупкой красоты. Эта непрочность обманчива: они сохраняют свою прелесть всю зиму, и тают, только когда богиня зимы Скади удаляется в чертоги мужа…

Кто мог прислать это чудо?! Оно ведь стоит целое состояние!

— Здесь есть карточка, — нарушил завороженную тишину Петтер, и в его темных глазах мне почудилось предостережение.

— Спасибо! — ответила я, принимая цветы.

«С благодарностью за все», — гласила записка. Лаконичная руна иса красовалась вместо подписи…

В футарке[17] две «и», и если ингуз — это Ингольв, то иса[18]…

Потупившись, я прижала цветы к груди, пытаясь скрыть дрожь в руках — вовсе не от избытка нежности, а от желания сдавить пальцами шею Исмира. Как он посмел так меня подставить?!

— Лучше бы они что-нибудь полезное в хозяйстве прислали! — вторгся в мои смятенные мысли недовольный голос мужа.

Что-то резануло меня в этой фразе. Постойте, почему он сказал «они»?!

Я подняла голову и словно напоролась на пристальный взгляд Петтера, будто на острие рапиры. Мгновение — и мальчишка отвел глаза.

Неужели он ни словом не обмолвился об Исмире?

— Ты ведь знаешь хель, они никого не слушают, — я забросила пробный камень, чувствуя, как колотится сердце.

Ингольв скривился, будто разжевал лимон, к острому хрену и щавелю — недовольству — от которого першило в носу, добавилась кисловатая горечь лимонной цедры.

— Вечно эти хель! — пробормотал он недовольно.

Я на мгновение опустила веки, пряча нахлынувшее облегчение. Значит, у Ингольва не возникло даже подозрений — руны иса и хагалаз издавна считаются символами Хельхейма вообще и хель в частности.

Пожалуй, лучше уйти от разговора. Надо бы проведать господина Бранда, не нравятся мне его головные боли. Только Ингольву лучше об этом не говорить — он верит лишь в ортодоксальную медицину (то есть начертать руны и молиться, чтобы больной выздоровел).

— Дорогой, — улыбаясь, проворковала я. — Извини, мне нужно переодеться к обеду.

Встав на цыпочки, поцеловала мужа в щеку, и, не мешкая, направилась к выходу.

— А розы? — окликнул он.

— Пусть стоят здесь. — Не оборачиваясь, откликнулась я. — Не люблю цветы, которые не пахнут.

Ступени лестницы тихо поскрипывали под ногами, дубовые перила (роскошь по здешним меркам) были почти шелковистыми на ощупь. За многие годы запах полироли — лимонное масло и пчелиный воск — впитался в дерево, как вода в песок. Приятная кислинка, чуть подслащенная медом, дразнила нос…

Пожалуй, я люблю фактуру лишь немногим меньше ароматов. Гладкие окатыши на морском берегу, живое тепло дерева, воздушная легкость взбитых сливок, скользкая маслянистость стручков ванили, шероховатость льняного полотна, колкие сосновые иголки… Разве можно довольствоваться зрением и слухом, когда другие чувства открывают такой пир ощущений?! Только лучше не обнаруживать свое отличие от других…

По коридору второго этажа гулял сквозняк. Казалось, он негромко ругался, запинаясь о пыльные листья растений у окна, и нетерпеливо отталкивал их с пути. И запах — вкусный, дразнящий — похожий на лавровый лист.

Я нахмурилась, подозревая, что обоняние меня подводит. Кухня внизу, на первом этаже, к тому же оттуда редко тянуло специями (Сольвейг относилась к ним весьма пренебрежительно). Терпкий жарковато-перечный аромат несказанно интриговал, и, прикрыв глаза, я попыталась уловить его источник. Надо думать, инспектор Сольбранд непременно сострил бы что-то насчет рыжей лисицы на охоте.

Слепо выставив вперед руку, я шла по коридору, повинуясь властной волне запаха. Надеюсь, слуги не застанут меня за этим неподобающим занятием! Впрочем, мой авторитет в их глазах ронять уже некуда.

Я почувствовала, как рука коснулась дерева, которое послушно поддалось толчку. Распахнула глаза и ошарашено уставилась на приоткрытую дверь в спальню свекра. Поверить, что господин Бранд пользовался эфирными маслами… Куда вероятнее, что из-за усталости и нервной встряски нюх меня подводит.

Пожалуй, свекра лучше навестить попозже, а пока стоит заглянуть в мою комнату за нужными снадобьями.

Я остановилась на пороге спальни, любуясь обстановкой. Уютное тепло деревянной обшивки, разномастные подушки и изящное покрывало на постели… Последнее почти скрылось под грудой наваленных поверх него нарядов. Надо думать, Уннер ответственно отнеслась к поручению привести мою одежду в порядок, но в данный момент куда-то отлучилась.

Подозреваю, что «куда-то» означало на первый этаж, поближе к милому ее сердцу Петтеру. Я слегка пожала плечами, недоумевая, что она нашла в этом нескладном мальчишке. Разумеется, он умен, храбр и благороден, но девицы в возрасте Уннер больше обращают внимание на смоляные кудри и жаркие взгляды! Достаточно вспомнить, как я сама потеряла голову от голубых глаз и алого мундира тогда еще лейтенанта Ингольва! Можно подумать, внешность имеет значение для совместной жизни…

Я усмехнулась, поймав себя на ворчливых интонациях. Как старуха, осуждающая легкомысленную молодежь! Годы заставляли горбить плечи, отравляли медовую сладость любви пресловутой ложкой дегтя — горьким привкусом опыта.

Прошлась по комнате, собирая пузырьки (дурная привычка бросать их где попало неискоренима!). А куда подевался базилик? Без него не обойтись — нет лучшего средства от мигреней и «тупой» боли, когда кажется, будто на затылке лежит булыжник.

Пришлось буквально перерыть всю комнату, отыскивая куда-то запропастившееся масло. Не идти же в «Уртехюс»! Я с досадой дернула за сонетку, вызывая Уннер… И тут же вспомнила, где могла оставить базилик: он ведь хорош для блеска и шелковистости волос, поэтому я часто кладу его в маски!

И точно: искомое нашлось в ванной комнате, среди разнокалиберных бутылочек.

Довольно улыбнувшись (попался, голубчик!), я потянулась за ним… и нечаянно смахнула рукавом на пол несколько банок.

Слава обманщику Локи, все обошлось: они упали на ковер, смягчивший удар. Вместо месива косметики и стеклянных осколков — всего лишь открытая бутылочка с бальзамом для волос.

Я опустилась на колени и с некоторым удивлением обнаружила, что из нее пролилась единственная капля. Пахло маслом бея — терпко и вкусно, похоже на тонкий аромат лаврового масла…

Странно, ведь емкость должна быть полной — я неделю назад сварила новую порцию бальзама! Подняла с пола почти пустую бутылочку, принюхалась… И замерла, ошарашенная догадкой.

Очень кстати за моей спиной распахнулась дверь.

— Госпожа Мирра, вы меня звали? — встревожено спросила Уннер с порога.

— Да! — ответила я, поднимаясь, и отряхнула юбку. Судя по цветущим розами щечкам горничной, мой звонок оторвал ее от чего-то явно предосудительного. — Ты говорила, что видела господина Бранда выходящим из моей комнаты. Как он при этом выглядел?

— Как выглядел? — растерянно захлопала ресницами она.

Я кивнула, не отрывая взгляда от смутившейся Уннер, которая нервно провела ладонями по бокам, поправила волосы.

— Ну… Как обычно по утрам, в халате. Видно, только из ванной, потому что волосы и борода мокрые. — И нехотя призналась: — Еще ругался, что я окно открыла, сквозняк…

Она явно опасалась, что я стану распекать ее за пренебрежение обязанностями: проветривать положено перед рассветом, чтобы не мешать господам. Впрочем, в Хельхейме слугам все равно живется намного привольнее, чем в моем родном Мидгарде, где царит строжайшая иерархия.

Я промолчала, задумчиво крутя в руках пузырек. Гладкое прохладное стекло, казалось, ластилось к пальцам, подставляя то крутой бочок, то изгиб горлышка…

— Хорошо, можешь идти! — рассеянно велела я горничной.

Она на радостях рванула к выходу и уже почти улизнула, когда я спохватилась:

— Да, и наведи здесь порядок.

И кивнула на постель, сейчас напоминающую сундук на пиратском корабле — развалы разноцветных тканей, бус и кружев.

— Конечно, госпожа, — Уннер сделала небрежный книксен и сбежала, пока ей не придумали еще какое-нибудь занятие…

Свекор возлежал в постели с мокрым полотенцем на лбу. Компрометирующий запах лавра (точнее, масла бея — их немудрено перепутать) был столь силен, что кружилась голова.

Я решительно отдернула шторы и настежь распахнула окно. В спальню хлынули яркий свет и прохладный воздух.

— Что ты делаешь? — возмутился господин Бранд, не открывая глаз, и страдальчески поморщился. — Поди прочь!

Надо думать, он принял меня за служанку.

— Не ругайтесь, — предельно ласково попросила я. — Сейчас вам станет легче.

Ах, как он взвился! И тут же со стоном рухнул обратно на подушки.

— Уйди! — почти простонал свекор. — Дай спокойно умереть!

— Ну что вы! — подпустить в голос нежной укоризны. — Не волнуйтесь, сейчас быстро поставим вас на ноги.

— Отравить хочешь, да? — устало спросил господин Бранд, прижимая ладонь к глазам.

— Само собой! — весело подтвердила я, привычно не реагируя на колкость, и всмотрелась в пациента.

Выглядел он плохо: багровое одутловатое лицо, всклокоченная шевелюра, дрожащие руки.

— Не вздумай только здесь свои травки разводить! — проворчал он, не делая попыток подняться.

— Почему же? Ведь подобное лечится подобным! — процитировала я известный тезис (по правде говоря, весьма спорный).

Пока свекор переваривал намек, я прикрыла окно и принялась звенеть пузырьками.

Прохладная лаванда, чуть-чуть экзотической сладости иланг-иланга, мандарин…

— Ну вот, скоро вам станет легче — эта смесь снижает давление.

Он ничего не ответил, молча хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

— А бей провоцирует гипертонические кризы, — негромко, как бы сама себе, сообщила я. — Хотя его часто используют для волос в качестве средства от выпадения и для ускорения роста…

— Зачем ты мне это говоришь? — он передвинул компресс со лба на глаза (видимо, спасаясь таким образом от необходимости на меня смотреть).

— Просто так, — я пожала плечами, забыв, что он меня не видит. И добавила лукаво: — Я размышляла вслух. Пожалуй, в следующий раз стоит сделать маску для волос с мускатным шалфеем — он также хорош для снижения давления. Но не буду больше вас отвлекать. Надеюсь, скоро вам станет лучше!

Разумеется, на благодарность не стоило даже рассчитывать.

Закрыв за собой дверь, я остановилась в коридоре, в красках вообразив сцену. Господин Бранд крадется в мою ванную, чтобы позаимствовать немного бальзама для своей бороды (благо, тот в расписной баночке, по которой несложно понять назначение), потом на цыпочках возвращается к себе… И расхохоталась, зажимая рукой рот, чтобы не потревожить больного.

Уннер уныло перекладывала мои платья с таким лицом, будто злая мачеха посадила ее на всю ночь перебирать чечевицу. Притом, в отличие от сказочной героини, бала ей не видать даже в случае успешного выполнения задания.

— Помоги мне освежиться и переодеться! — велела я.

Она подскочила с видом освобожденной из заточения узницы (хотя в данном случае ненавистное шитье всего лишь откладывалось).

— Госпожа, давайте, я вам ресницы подведу… И вот эту брошь надо прикрепить на жакет… Ой, шляпку нужно почистить…

Она суетилась вокруг меня, всей душой предаваясь священному искусству наведения красоты. В этом Уннер действительно понимала толк, успешно применяя весь диапазон дамских уловок. Пока она колдовала над моими волосами, заплетая непослушные вьющиеся пряди в корону, я изучала ее сосредоточенное лицо.

От Уннер остро пахло мускусом — нотами разгоряченной кожи, дерева и пряностей. Так пахнет женщина, решившая поохотиться на мужчину.

Влюбленность красит женщину, а в сочетании с косметикой и тщательно подобранным нарядом… Держитесь, Петтер!

Я усмехнулась, чувствуя веселье с легким привкусом грусти — как чуть подкисшее молоко. Всем будет лучше, если мальчишка сменит объект своих пылких чувств, но печаль ложилась на плечи шелковым палантином…

Встряхнула головой, вызвав понятное недовольство Уннер, и попросила:

— Будь добра, подай мне саквояж с маслами.

— Конечно!

В детстве я верила, что аромагия спасет от всякой напасти, что она способна исцелить любые раны — как телесные, так и душевные. Разумеется, это не совсем так — ей подвластно многое, однако это все же не волшебная палочка, чтобы одним мановением руки искоренять застарелую боль и пришивать конечности…

Впрочем, от тоски действительно помогает. Что аромагия умеет превосходно, так это влиять на чувства.

Я капнула немного масла на пористый камешек и поднесла к носу.

Вспомнилось, как мы с братьями убегали в сосновый бор за ягодами.

Там высоченные сосны вздымаются свечками, а под ногами шелестит опавшая хвоя, и лес просматривается чуть ли не от края до края, потому что ветви — где-то там, высоко, упрямо тянут вверх пахучие иголки.

Остро, свежо и смолянисто пахнет хвоей и сосновой живицей из сборников.

Сосны ревнивы — даже кусты здесь практически не растут, зато чернике раздолье…

Вот уже рот и пальцы перепачканы темно-фиолетовым сладким соком, а ты стоишь, запрокинув голову, и смотришь в небо, и тихо дышишь.

Колючие иголки и шершавая кора. Ровный стук сердца и аромат горящего хвороста.

Даже в горах не бывает такого пронзительно-чистого воздуха и такого ликующего солнца! Сосна — это спокойная радость….

Я пила запах, как ключевую воду в жаркий полдень, жалея только, что моему сыну незнаком благоговейный восторг, обуревающий душу при виде спокойного величия леса…

— Госпожа, просыпайтесь! — тихо сказала Уннер, легонько прикоснувшись к плечу.

— Я не сплю, — возразила я, открывая глаза. Отражение в зеркале казалось статуэткой из солнечного камня, сияющей искристо-золотым блеском. И искренне похвалила: — Ты волшебница!

— Спасибо! — она улыбнулась, с гордостью истинного мастера обозревая свое творение. Пахло от нее довольством — горьким шоколадом — с чуть горелыми и карамельными нотками.

Теперь надеть янтарную полупарюру: длинные серьги и брошь в виде тигровой лилии. Бабушкин подарок — напоминание о восемнадцатилетии… и знакомстве с будущим мужем.

Я спускалась по лестнице, чувствуя себя Фрейей, сходящей к смертным. Похоже, Ингольв и Петтер тоже сочли меня земным воплощением богини любви, по крайней мере, разом замолчали и воззрились на этакое чудо.

Довольная произведенным эффектом, я слегка улыбнулась. Сливочно-чувственное благоухание магнолии поплыло по комнате, дразня нос, словно перышком.

— Хм… Неплохо выглядишь, — откашлявшись, наградил меня несколько тяжеловесным комплиментом Ингольв.

Петтер промолчал, но взгляд отвел с заметным трудом. Каюсь, мне было приятно его молчаливое восхищение, хотя совесть, словно кобра, подняла голову и раздула капюшон, готовясь ужалить.

— Спасибо, дорогой! — прощебетала я и, встав на цыпочки, чмокнула мужа в щеку.

Небольшой сеанс ароматерапии смыл с моей души тусклый налет обиды и боли. К тому же птицы слетаются к гейзеру, а не к леднику[19], поэтому я предпочитаю получать желаемое лаской, а не скандалом.

Ингольв дернулся, явно желая превратить целомудренный поцелуй в полноценную ласку, но сдержался.

— Как… хм, отец? — спросил он, галантно предлагая мне руку.

— Думаю, ему уже значительно лучше, — я положила ладонь на его локоть и улыбнулась. — Правда, сомневаюсь, что он спустится к обеду.

Судя по терпкому аромату имбиря — решимость и обаяние — в настоящий момент Ингольва это не слишком волновало.

— Тогда не будем ждать! — он погладил чувствительную кожу запястья, заставив меня прерывисто вздохнуть, и довольно усмехнулся…

Мы все вместе двинулись в столовую. Ингольв относился к Петтеру с грубоватой нежностью и почти каждый день приводил с собой. Он настоящий отец своим солдатам, хотя при этом слишком взыскателен к родному сыну.

Застарелая боль шевельнулась в груди. Мои дети оказались слишком болезненными для этого сурового края, к тому же способности Валериана к аромагии делали его в глазах Ингольва чудаковатым неженкой. Вспомнилось, какую сцену закатил Ингольв, обнаружив, что я потихоньку обучаю сына пользоваться даром. Именно после этого его отправили в кадетский корпус.

К тому же господин Бранд никогда не упускал случая поковыряться в ране, разглагольствуя о естественном отборе и о том, что слабакам лучше умереть, чтобы не портить кровь. Насколько мне было известно, мать Ингольва умерла от простуды, когда он был еще совсем крошкой…

Впрочем, сейчас лучше не думать о проигранных битвах и давних потерях, а внимать забавной истории, которую в лицах рассказывал Ингольв. Он по-детски любит быть в центре внимания, поэтому с годами я научилась имитировать живейший интерес.

Едва мы уселись за стол, как на пороге, вытирая руки о передник, появилась как всегда недовольная Сольвейг.

— К вам дракон Исмир. Звать?

Ингольв и Петтер синхронно поморщились, а я уронила вилку, упавшую на тарелку с похоронным звоном. Только этого не хватало!

За объявленным драконом в столовую гуськом вошли инспектор Сольбранд и господин Бранд. Так сказать, первое, второе и десерт: Исмир — ледяной и освежающий, словно окрошка; инспектор — облаченный в шубу цвета хорошо прожаренного бифштекса; ну а свекор цветом лица напоминал малиновый мусс.

Господин Бранд был мрачнее обычного, зато держался тихо — мышкой шмыгнул на свое место и углубился в изучение солянки.

Ингольв встретил гостей весьма любезно, скорее даже подчеркнуто сердечно.

— Пообедаете с нами? — самым дружеским тоном предложил он, когда закончились взаимные приветствия.

— Боюсь, это невозможно. У нас не найдется эстрагона, — негромко вмешалась я, кладя ладонь на руку мужа.

Злость из-за недавней выходки заставляла меня держаться с Исмиром весьма нелюбезно. Разумеется, цветы превосходны (домоправительница торжественно водрузила их в центре стола, что явно не ускользнуло от внимания дарителя). Но стоило Ингольву лишь заподозрить, кто в действительности был их отправителем, мне не поздоровилось бы!

— Зачем нам этот… эстрагон? — на породистом лице Ингольва было написано искреннее недоумение.

— Легенда гласит, что драконы питаются этим растением, которое также носит название «драконьи язычки» или тархун! — менторским тоном пояснила я.

Признаюсь, мне было немного стыдно за свою выходку, но следовало обозначить неприязнь к дракону (и тем самым пресечь любые подозрения), а сходу изобрести более вежливый способ я не сумела.

Господин Сольбранд с неприкрытым любопытством наблюдал за мной, склонив голову набок.

Исмир хмыкнул и безмятежно сообщил:

— Я согласен довольствоваться бифштексом. Если вы не возражаете против моего общества.

Муж метнул на меня гневный взгляд. Пришлось идти на попятный.

— Что вы, я буду несказанно рада! — надеюсь, ирония прозвучала не слишком откровенно.

Дракон усмехнулся, однако отказываться не стал.

Не доверяя мне развлекать гостей, Ингольв тут же занял их сугубо мужским разговором. Только свекор больше отмалчивался, хотя выглядел уже значительно лучше.

Я сидела, как на иголках, уныло ковыряя вилкой в тарелке и молясь всем богам, чтобы гости поскорее ушли.

Петтер попытался было завязать со мной вежливую беседу, однако односложные ответы быстро отбили у него охоту говорить о погоде.

Разговор перешел с охоты на перспективы чемпионата по катанию на санках (это хельхеймский национальный вид спорта). Жаль, меня нисколько не интересовал спор о преимуществах разных видов полозьев и приемах управления.

Я усмехнулась про себя, вспоминая, как взрослые мужчины наперегонки мчатся с горки — весьма занимательное зрелище! Они ведь до самой старости остаются сущими детьми.

— … Самайн! — вывел меня из размышлений голос Ингольва.

— Что? — встрепенулась я. Кажется, вышло чересчур громко: мужчины дружно обернулись, обдав меня горько-пряной смесью недовольства, удивления и насмешки.

— Завтра Самайн! — объяснил Петтер.

Ингольв метнул на него такой взгляд, будто намеревался тут же разжаловать его в рядовые, а я судорожно сжала нож.

Мысли метались, как лошади в охваченной огнем конюшне. Боги, милосердные мои боги, как я могла забыть?! Ведь всего два года прошло…

Разумеется, за приключениями последних дней мне было не до календаря, но все же такая забывчивость непростительна!

— Мы приглашены к мэру. — В голосе мужа звучал вызов, а пахло от него маслом чайного дерева — пряности и бензин — уверенностью.

«Дама должна держаться с достоинством и не обнаруживать своих чувств на людях!» — твердила мне бабушка, и я всегда старалась следовать ее урокам.

— Извини, дорогой, — памятуя о гостях, я попыталась улыбнуться и принялась сочинять на ходу: — Завтра мне нужно заменить сырье в некоторых инфузах и…

— Ты пойдешь, и хватит об этом!

Голубые глаза Ингольва сверкали, он с силой сжимал в кулаке столовый нож.

Неприлично выяснять отношения в присутствии посторонних, однако в тот момент меня это уже не волновало. Хотелось вцепиться ногтями в лицо мужа, закричать, устроить безобразную сцену…

— Нет! — резко произнесла я, откладывая приборы, и встала. — Об это не может быть и речи!

От ярости на скулах мужа заиграли желваки.

— Это не обсуждается! — не выпуская нож, Ингольв стукнул кулаком по столу, отчего посуда противно задребезжала. — И хватит выделываться! Сколько можно это мусолить?

— Выделываться… — повторила я медленно, и, должно быть, сильно побледнела. Неужели ему действительно на все наплевать?! Неужели после стольких прожитых вместе лет мужу совершенно безразличны мои чувства?

Ингольв, стиснув тонкие губы, гневно смотрел на меня, источая острый аромат черного перца. Очевидно, что умолять было бессмысленно.

Пытаясь немного успокоиться, я обвела взглядом комнату. Сознание выхватывало отдельные детали: хмурая морщинка между бровей и добела стиснутые пальцы Петтера; голубые льдинки глаз Ингольва; лицо свекра, у которого будто болели зубы; жадное любопытство подглядывающей в щелку Сольвейг; по-птичьи склоненная к плечу голова инспектора Сольбранда…

— Я не пойду! — удалось выдавить сквозь стиснутые зубы. И гостям, силясь соблюсти хоть какие-то приличия: — Извините, мне нехорошо…

Развернуться и, словно сомнамбула, ничего не видя от подступающих слез, направиться к выходу.

Пальцы мужа вцепились в мое запястье, рванули назад.

— Пойдешь. Даже если мне придется волочь тебя за волосы! — в глазах Ингольва плескалась злость, лицо налилось нездоровой краснотой. И резкий лимонный запах цитронеллы, от которого к горлу подступал комок.

— Посмотрим! — гордо поднять подбородок, сощурить глаза…

Судя по всему, Ингольву отчаянно хотелось меня ударить (это право мужа, так что свидетели его не остановят), а я не собиралась уступать.

Поединок взглядов прервал обманчиво мягкий голос Исмира:

— Простите, полковник, у меня к вам просьба.

— Что? — непонимающе спросил тот, с трудом выныривая из омута гнева.

— Вы не могли бы отпустить сегодня госпожу Мирру со мной? Нам требуется помощь в одном деликатном расследовании.

Ингольв скривился, побагровел еще сильнее, разрываясь между желанием отказать и пониманием последствий.

Хельхейм принадлежит ледяным драконам и хель, а людям позволили здесь жить из милости. Договор между тремя расами дает нам автономию во многих вопросах, но все же предполагает подчиненное положение людей. Особенно осмотрительными приходится быть должностным лицам, для которых подозрение в нелояльности к исконным обитателям этой земли может обернуться крахом карьеры. Разумеется, это случается редко, но все же предпочтительно не спорить с драконами по пустякам.

Разумеется, Исмир не преминул воспользоваться своим преимуществом.

Его поддержал инспектор Сольбранд:

— Видите ли, при обыске в доме госпожи Бергрид обнаружили вот это…

Он извлек из кармана пузырек темного стекла с надписью «атропин» и засушенный букетик, перевязанный сплетенными белой и черной лентами.

Поневоле заинтересовавшись, я подошла, кончиком пальца коснулась хрупких стеблей, вдохнула аромат, отдаленно напоминающий розу.

— Красная рута! — задумчиво проговорила я.

— Что? — инспектор бросил на меня острый взгляд.

— Красная рута! — нетерпеливо повторила я. — Ее используют для приворотов.

— Это противозаконно? — посуровев, поинтересовался инспектор.

— Нет! — покачала головой я. Хотела добавить, что это всего лишь народное поверье, не имеющее реальной силы, но промолчала.

— Так вы позволите госпоже Мирре ехать? — снова повторил свой вопрос Исмир.

— Ладно, — буркнул Ингольв, и только стиснутые кулаки и аромат цитронеллы выдавали его ярость. Он походил на пса, у которого подло отобрали превосходную мозговую косточку. — Только при условии, что с вами отправится мой ординарец.

— Несомненно, мы будем рады помощи сержанта! — с легкой иронией заверил Исмир, склонив светловолосую голову.

Ингольв стиснул зубы, потом через силу улыбнулся.

Замужним дамам позволительно гулять, общаться с мужчинами и даже выходить в свет в одиночестве, поэтому требование Ингольва казалось проявлением болезненной ревности. Надо думать, муж приставил ко мне Петтера не в роли дуэньи, а в качестве соглядатая, но со стороны это наверняка смотрелось иначе.

— Вы поедете сейчас? — голос Ингольва звучал, как воронье карканье.

— Если вы не возражаете, то да. — Кивнул Исмир.

Меня мутило, отчаянно хотелось глотнуть свежего воздуха, выбраться на волю из душного плена злости и обиды.

— Пойдемте скорее! — борясь с собой, тихо попросила я.

Не дожидаясь ответа, шагнула к двери и обнаружила, что перед глазами все плывет.

Исмир молча взял меня под руку, за второй локоть меня поддержал Петтер, а следом семенил инспектор.

— Мы с тобой еще поговорим, Мирра! — с угрозой бросил в спину Ингольв.

Как же он любит, чтобы последнее слово оставалось за ним!

Я промолчала, только на мгновение зажмурилась…

На улице накрапывал дождь, иллюстрируя справедливость поговорок об изменчивости столичной погоды.

Пахнущие свежим огурцом капли падали на мое поднятое к небу лицо, милосердно скрывая злые слезы. Почему, даже превосходно зная характер Ингольва, я все равно не могу спокойно относиться к его выходкам? Наверное, просто муж так же прекрасно знает, куда больнее ударить…

Я чувствовала себя безвольной куклой. Меня усадили в автомобиль, инспектор утешающе похлопал по плечу, а Петтер силком вложил в мою руку небольшую фляжку

— Выпейте! — велел он.

Я бездумно глотнула и закашлялась, обнаружив, что пью коньяк (впрочем, дальше пошло лучше).

Петтер тронул машину с места, и мы поехали в полном молчании.

Постепенно успокаиваясь, я смотрела в окно. Дождь прибивал к земле боль и обиду, будто пыль. Смотреть, как капли наперегонки бегут по стеклам, рисуют затейливые мокрые дорожки, и чувствовать, как мной постепенно овладевает оцепенение. Меланхолия, словно бездонная яма, жадно поглощала остатки душевных сил.

Немедленно встряхнуться! Нет лучшего лекарства от тоски, чем здоровая злость.

— Господин Исмир, я не поблагодарила вас за цветы… — Заговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не стоит благодарности! — ответил он, источая запах малины — сочных ягод на колючих ветках.

— Разумеется, не стоит! — сухо подтвердила я. — Вы поставили меня в крайне неловкое положение.

Аромат малины исчез мгновенно, словно морозные узоры со стекла, на которое плеснули кипятком. Теперь от Исмира тянуло холодком мяты.

— Чем же? — в тон мне поинтересовался Исмир. Жаль, лица не разглядеть — он устроился на переднем сиденье, рядом с Петтером.

Каюсь, мне не следовало затевать этот спор, тем более в присутствии свидетелей. Впрочем, те делали вид, будто их происходящее нисколько не касалось: Петтер молча вел машину, а сидящий рядом со мной инспектор Сольбранд демонстративно смотрел в окно, что-то насвистывая себе под нос.

— Вы полагаете, Ингольву нравится, когда мне присылают букеты посторонние мужчины?

Инспектор хмыкнул, спохватился и вновь вернулся к увлекательному виду мокрого города.

— Он так ревнив или так не любит драконов? — неожиданно миролюбиво поинтересовался Исмир.

— И то, и другое! — не подумав, быстро ответила я и осеклась. Не стоило сообщать о неприязни Ингольва к правящим расам. Как бы то ни было, следует проявлять лояльность к мужу.

— Так вот оно что… — проговорил Исмир медленно. — Он из-за этого…

— Да! — ответила я, хотя вопрос так и не прозвучал.

Автомобиль неожиданно резко дернулся, заставив меня прикусить язык и схватиться за поручень на дверце.

Кому, как не мне, знать мстительный характер мужа? Несомненно, устроенная за обедом моральная порка — расплата за букет, полученный якобы от хель. Впрочем, тут еще сыграли роль и мое вмешательство в дела полиции, и дружба с северными народами… Так что не стоит во всем обвинять дракона. Его необдуманный поступок послужил поводом, а не причиной взрыва Ингольва.

Я с силой зажмурилась, заставляя себя успокоиться, и остро жалея, что оставила дома саквояж с маслами. Определенно, в последнее время я слишком остро на все реагирую! А ведь в нашем доме можно выжить, только обладая железными нервами.

С завтрашнего дня начну принимать что-нибудь успокоительное. Пожалуй, ромашка, нард и мирра — именно то, что требуется для избавления от уныния.

— Простите меня, господин Исмир! — не открывая глаз, произнесла тихо. — Вы не виноваты.

— Это вы простите меня! — голос дракона был мягок, как свежевыпавший снег. — Я не знал, что ваш супруг столь ревнив… и злопамятен.

Ох, я ведь совсем забыла! В кармане жакета должен быть пузырек со сбором, который я приберегаю для чрезмерно впечатлительных клиентов. Сейчас он будет весьма кстати.

Искомое нашлось быстро, только ведь лекарство нужно чем-то запить…

— Петтер, пожалуйста, дайте мне фляжку!

Он без возражений (золото, а не юноша!) протянул мне требуемое.

— И еще, не могли бы вы заехать в кондитерскую? — немного поколебавшись, попросила я.

Петтер кивнул и тут же развернул машину.

Теперь отвинтить крышечку, щедро плеснуть лекарства (настойка пустырника, валериана, зверобой и мята) и разбавить коньяком. Задержать дыхание — уж слишком специфическое амбре у этой смеси — и выпить залпом.

Надо думать, меня сочли начинающей алкоголичкой, зато уже через несколько минут пружина внутри стала разжиматься.

Минуты текли спокойно и тихо, даря желанную передышку.

Наконец автомобиль остановился, и Петтер, обернувшись, осторожно коснулся моего плеча.

— Госпожа Мирра, просыпайтесь!

Я улыбнулась, не открывая глаз. От мальчишки исходило теплое благоухание ванили и крепкая горечь кофе — такие желанные в этом царстве льда, безразличных людей и химических ароматов. Всего лишь небольшая слабость — на несколько мгновений позволить себе наслаждаться чистыми, по-юношески сильными чувствами. Словно пьешь горячее вино со специями и медом — маленькими глотками, упиваясь каждой пряно-сладкой каплей.

— Спасибо, Петтер! — я с трудом подняла тяжелые веки.

Сама не знаю, благодарила ли я за мелкую услугу или за тихую нежность…

Подняла руку, поправляя выбившуюся из-под шляпки непослушную рыжую прядь… и увидела, как застыл устремленный на меня взгляд Петтера.

Рукав соскользнул, открывая уже обозначившиеся на нежной коже синяки. Впопыхах я забыла надеть перчатки, и теперь уродливые пятна были видны во всей красе.

— Господин полковник не должен так поступать! — тихо, но яростно вырвалось у мальчишки.

Ветивер зазвучал глухим басом — землистый и чуточку дымный. Очень мужской аромат — воплощение спокойной уверенности и готовности защищать.

— Он в своем праве, — так же негромко ответила я, машинально потирая запястье.

Острый стыд крапивой ужалил душу, взбаламутив ровную гладь чувств. Муж так безобразно обращался со мной, тем более при посторонних… А я вынуждена терпеть и подыскивать оправдания его поведению. Впрочем, жалость и презрение в глазах знакомых куда хуже самих побоев. Общество склонно винить во всем женщину — спровоцировала, не сумела утихомирить, заслужила…

Собственно, а что я могу поделать? Разве что по-детски подсыпать слабительного в суп, но это мелко и недостойно.

От чувства собственного бессилия во рту сделалось горько, от обманного лекарственного спокойствия не осталось и следа.

Я сама распахнула дверцу и выбралась наружу…

Визит в кондитерскую, как обычно, оказал на меня самое благотворное действие.

Печеные яблоки с корицей, рассыпчатые слойки с солоноватыми нитями сыра, невзрачные кружочки овсяного печенья и воздушные облака безе с орехами — разве все это изобилие может кого-нибудь оставить равнодушным?! А пропитанные вишневым коньяком бисквиты, прослоенные кисло-сладким густым вареньем? А покрытые шоколадным кремом пирожные, украшенные взбитыми сливками?

В автомобиль я вернулась, сияя улыбкой и осторожно прижимая к груди объемистый сверток.

Как бы ни была сурова жизнь, всегда можно отыскать мелкие приятности — как изюм в сдобной булке…

Дом госпожи Бергрид сиял огнями, как в канун Йоль, когда все люди зажигают свечи и верят, что вместе с пламенем к небесам вознесутся их надежды и чаяния.

Автомобиль, мигнув фарами, притормозил у крыльца.

— Петтер, пожалуйста, подождите в машине! — попросила я, опираясь на его руку, чтобы выбраться из салона. Колкая шерсть неприятно уколола пальцы, ветер бросил в лицо горсть дождевых капель, заставив поежиться. — Я скоро вернусь.

— Слушаюсь, — отозвался он, беря под козырек.

Исмир почему-то хмыкнул, но на мой вопросительный взгляд ответил улыбкой, сладкой, как апельсиновое варенье.

Молоденькая горничная, которая открыла нам дверь, испуганно округлила глаза.

— Голубушка, доктор Ильин уже уехал? — с порога поинтересовался инспектор, уверенно проходя мимо нее.

— Нет, доктор у госпожи, — она сделала книксен и стрельнула глазками на невозмутимого Исмира.

И, надо сказать, дракон действительно поневоле приковывал взгляд. В бледно-голубом одеянии он походил на кусок льда, искрящийся собственным светом. Только кремовый аромат сандала выбивался из этого сверкающего великолепия, ласковой волной обнимая высокую фигуру Исмира.

Почувствовав, как деликатного благоухания сандала закружилась голова, я поспешила включиться в разговор — схватилась за реальность, как утопающий за соломинку.

— Тогда мне пока не стоит там показываться, — заключила я. — Боюсь, доктор мне не обрадуется.

— Конечно, голубушка, — согласился инспектор, разматывая шарф. Как многие пожилые люди, инспектор всегда мерз и зависел от капризов погоды. — Мы пойдем к твоей госпоже, а ты проводи госпожу Мирру в гостиную и подай ей чаю!

— Кофе, — вмешалась я, пытаясь снять шляпку. Проклятые булавки никак не желали выпутываться из массы волос.

Дернув шпильку чуть сильнее, я прикусила губу от нешуточной боли и рассердилась на саму себя.

Чьи-то ловкие пальцы сзади коснулись головы и за несколько мгновений избавили меня от шляпки — и от шпилек вообще. Освобожденные от них волосы волной упали на спину.

Мне не требовалось оборачиваться, чтобы узнать неожиданного помощника — в безмятежный аромат сандала щедро плеснули мандаринового сока и приправили ложечкой гречишного меда.

Рука Исмира будто ненароком скользнула по непослушной массе волос, нежно поправила локон на шее…

Где-то рядом — и бесконечно далеко — прерывисто вздохнула служанка, и это меня резко отрезвило.

— Благодарю, господин Исмир! — ледяным тоном произнесла я, отстраняясь.

Надо думать, в глазах моих он прочитал не сказанное: «Не смейте больше так делать!».

И таким дразнящим жестом заправил за ухо собственную светло-пепельную прядь, что захотелось дать нахалу пощечину… Или коснуться таких мягких на вид волос…

От этого желания меня отвлек аромат фенхеля — сладковатый, анисовый с нотками камфары.

С облегчением ухватившись за этот предлог, я резко обернулась, будто разрывая натянутую между мной и Исмиром звенящую серебряную нить.

— Рискни хоть словом намекнуть! — отрезала я, вперив строгий взгляд в горничную.

Она ахнула и прикрыла ладошкой розовый ротик.

— Но я никогда, никогда… — пролепетала она, в притворном смущении потупив глаза.

Вот только фенхель — это аромат речи, творчества и общения. Нетрудно догадаться, что именно собиралась рассказать горничная.

Раздражение накрыло душу колючей проволокой. Зачем Исмир так играет со мною, да еще и прилюдно, давая повод для пересудов?

Спокойно. Вдохнуть, выдохнуть… С драконом я после разберусь, а теперь следует пресечь слухи.

Я непреклонно поджала губы и процедила:

— Вот и не думай! Иначе… — и многозначительно замолчала, предоставляя ей самой придумать наказание на свое усмотрение.

Надо думать, она обладала живым воображением — судорожно вздохнув, почтительно склонила голову и сделала книксен.

— Да, госпожа, — теперь прозвучало с куда более искренней почтительностью. — Прошу, следуйте за мной!

Мужчины в разговор с прислугой не вмешивались, хотя могли лишь догадываться, почему я так на нее ополчилась.

Инспектор одобрительно хмыкнул, когда она легкокрылой ласточкой полетела к двери.

Я послала ему извиняющуюся улыбку (не люблю ругаться, но со слугами иначе нельзя) и последовала за ней…

В коридоре витали запахи чего-то горелого и сбежавшего молока, которые так навязчиво лезли в нос, что я скривилась, остро жалея, что нельзя отключать обоняние по желанию.

Излишняя чувствительность — побочный эффект моих способностей.

Наука уверяет, что человеческий нос распознает запахи на расстоянии около четырех метров. Нюх аромага и того тоньше. А жить в постоянной дисгармонии ароматов… приятного мало. За все приходится платить.

Именно потому я росла в закрытом поместье. Бабушка не понаслышке знала, каково жить с такими способностями в городе, где запахи и ощущения девятой волной обрушиваются на неподготовленное детское сознание.

Теперь, вырастив сына, я лучше понимала своих родителей, которые предпочли оставить меня бабушке. Они попросту не были готовы всецело посвятить себя ребенку с задатками аромага. Вот только детская тоска и обида еще долго отравляли душу.

Помню, как летом часто выбегала на опушку леса, откуда было прекрасно видно дорогу из города, и встречала дилижанс, проходящий по этой дороге каждый день. Помню, как обнимала шершавый ствол сосны и до рези в глазах всматривалась вдаль. Как из зажмуренных глаз катились слезы, и как колкий аромат хвои словно гладил мое зареванное лицо…

Когда-то я поклялась себе, что никогда не оставлю своих детей, что они не узнают, что значит долгие месяцы быть оторванными от самых родных людей…

А Ингольв, будто в насмешку, заставил меня нарушить это обещание, отослав Валериана.

Впрочем, он ведь не знал…

Горничная, пролепетав, что сию минуту подаст заказанный кофе, выскочила из комнаты столь стремительно, что рисовать в воздухе перевернутую руну ансуз — молчание — пришлось в последний момент.

Помнится, дедушка, не чуждый искусству эрилей[20], учил меня таким образом избегать ненужных разговоров. А бабушка всегда возражала, что единственный действительно надежный способ в этом случае — немедленно увольнять болтливую прислугу…

Не в силах сидеть без движения, сохраняя подобающе безмятежное выражение лица, я вскочила и принялась мерить шагами гостиную, краем уха прислушиваясь к звукам в коридоре. Впрочем, на слух не стоило особенно полагаться, а вот горьковатый аромат кофе слышно издалека.

Я коснулась бархатной обивки дивана, гладкой атласной подушечки, погладила обшитую деревянными панелями стену — в Ингойе это считалось роскошью. Покрытая светлым лаком поверхность казалась теплой и сияющей, как нагретый телом янтарь.

Поневоле вспомнился поистине царский подарок Ингольва — моя спальня, полностью отделанная драгоценной древесиной. Ни тогда, ни сейчас он не объяснил, отчего вдруг проявил такую щедрость. Ингольв склонен дарить вещи, которые можно с гордостью демонстрировать знакомым. А тогда безо всяких объяснений преподнес то, чего мне действительно хотелось. И сердился, когда я пыталась благодарить. Надо думать, сам стыдился своей неожиданной слабости…

Боги, милосердные мои боги! Как много мы с Ингольвом пережили вместе, сколько ошибок — глупых и непоправимых — наделали…

Обиды, как щелок, разъедают любовь…

Я опустилась на диван и прикрыла глаза, листая воспоминания, как старую книгу. Вот тут на полях нарисована смешная рожица, тут завернут уголок — на память, потому что эту страницу тянет почаще перечитывать, а тут следы жирных пальцев…

Последние главы написаны зелеными чернилами — того неприятного оттенка, что отчетливо пахнет желчью. Столько обид и боли, непонимания и унижения, что поневоле задумаешься, под силу ли дальше нести этот тяжкий груз. Или сбежать, куда глаза глядят — налегке, радуясь хотя бы тому, что удалось унести ноги. Вот только слишком много придется оставить позади.

Я ко многому здесь прикипела сердцем, и никак не могу бросить на произвол норн[21] единственного сына и могилу дочери, «Уртехюс», Уннер и хель.

Несмотря ни на что, мне есть чем дорожить. И что бояться потерять…

Я настолько глубоко погрузилась в омут воспоминаний, что от скрипа двери сильно вздрогнула и заморгала, словно просыпаясь.

Расправить плечи (и когда я успела их сгорбить?!), поднять подбородок, торопливо мазнуть по губам вежливой улыбкой… И наткнуться на яростный взгляд, полный гнева и угрюмого отчаяния.

Колльв выглядел помятым и будто заледеневшим, только глаза сверкали на мертвенно-бледном лице. Черные волосы стянуты в косу, но вокруг лица топорщились выбившиеся из прически пряди, а ворот рубашки — дорогой, из вышитого серебром белого шелка — небрежно расстегнут и измят.

И пахло от него так, что я поморщилась, досадуя. Духами он полился щедро — наверняка полфлакона извел. Душистый табак и пряный кардамон, смолисто-сладкий ладан и будто чуть плесневелое землистое пачули, ладан и мускус. Редкостные, очень стойкие и крепкие благовония, сквозь которые пробивался запах пота…

В такой сумятице «верхних» — наносных — ароматов невозможно толком различить тонкое благоухание чувств. Надо думать, это неспроста.

— Вы просили кофе, — произнес он, будто с натугой выдавливая из себя слова. — И я подумал, что вы не откажетесь от десерта.

Как щит, выставил вперед поднос, на котором красовались чашечки, блюдца и кофейник из дорогого фарфора. И сокровища, которые для меня куда дороже старинной посуды: творожно-манная запеканка со сметаной и свежей малиной; рассыпчатый яблочный пирог, пахнущий сливочным маслом; маковый штоллен, щедро посыпанный сахарной пудрой…

Прямо слюнки текут! Возможно, я была несправедлива к милому господину Колльву? Человек, готовый порадовать ближнего своего чем-нибудь вкусным, не может быть злодеем!

Я усмехнулась: оказывается, мою симпатию так легко купить!

Впрочем, моя неприязнь к этому красавцу тоже обоснована не лучше. Женщины испокон веков продают себя в обмен на богатство и положение в обществе. Почему же мужчина не вправе поступить так же?

Пожалуй, стоит внимательнее присмотреться к господину Колльву. Хотя его неожиданное дружелюбие, несомненно, притворно — от начала до конца.

Добавить в улыбку сладости, заинтересованно склонить голову к плечу и протянуть руку:

— Благодарю вас, господин Колльв! Это именно то, что нужно!

Смуглое лицо озарилось ослепительной улыбкой.

Удержать одной рукой тяжеленный поднос, а другой деликатно сжать дамские пальчики — нелегкая задача, но он справился с ней с небрежным изяществом.

— Рад, что угадал ваши желания! — и поднес мою кисть к губам.

Машинально опустил взгляд и ошеломленно замер.

— Простите! — неловко произнес он, извиняясь неведомо за что. А горящие угли глаз разом остыли, даже словно подернулись пеплом.

На миг даже показалось, что в его взгляде мелькнула… жалость?

Я чуть не выругалась вслух: очарованная видом выпечки и сбитая с толку многообразием ароматов, я упустила из виду синяки на моих запястьях. Стоило поднять руку — и соскользнувший рукав позволил господину Колльву их разглядеть.

Боги, милосердные мои боги, как нестерпимо быть объектом чужой жалости! Она разит рыбьим жиром и чем-то кислым, оставляет во рту мерзкий прогорклый вкус…

Неловкость словно повисла в воздухе натянутой леской: невидимая прочная нить, заставляющая спотыкаться на каждом слове и жесте.

Мужчина преувеличенно старательно расставлял на столе посуду, а я лихорадочно искала повод для вежливой беседы. Банальное: «Сегодня слишком сыро, вы не находите?», не слишком подходило к ситуации.

А господин Колль будто танцевал у стола: шажок, наклон, поворот…

— Вы очень грациозны, — мягко заметила я.

Мужчины обожают комплименты. «Вы самый лучший, умный, сильный, красивый!» (нужное подчеркнуть) способно очаровать почти любое мужское сердце. Ума не приложу, почему принято считать, что это женщины любят ушами!

Но, думается, с похвалой господину Колльву я промахнулась. Его широкие плечи будто одеревенели.

Он медленно повернулся, и, глядя куда-то мимо меня, выплюнул:

— Благодарю!

Даже сквозь душную пелену благовоний пробился острый и до слез едкий запах гнева.

— Господин Колльв, — вздохнув, кротко произнесла я. — Не знаю, почему вас так обидело мое замечание, но уверяю, я не имела умысла вас задеть.

Он, не поворачиваясь, передернул плечами и отрезал:

— Не важно! — помедлил и спросил почти шепотом: — Вы думаете, это я отравил Бергрид?

Будто маленький мальчик допытывался у родителей, точно ли они прогнали Бяку из-под кровати…

У меня не хватило духу ответить утвердительно.

— Вероятно, это несчастный случай, — начала я нести успокоительную чушь. — Возможно, горничная ошиблась с дозировкой лекарства или ребенок перепутал местами пузырьки…

Он обернулся стремительно, точно охотящийся за бумажкой котенок.

— Хельга ни в чем не виновата!

Оставалось лишь вздохнуть. Кажется, Хельгой звали дочь госпожи Бергрид.

— Господин Колльв, почему вы каждое мое слово принимаете в штыки? В конце концов, я не инспектор полиции, и от меня мало что зависит.

Его глаза полыхнули, как настоящие угли.

— Не держите меня за дурака! Вы ими вертите, как рома[22] — юбками.

Простонародный выговор — неожиданный и неприятный, как камушек в каше.

Видимо, мужчина прочитал удивление на моем лице — и словно захлопнулись створки раковины. Я с досадой прикусила щеку.

— Послушайте, я ведь хочу просто разобраться, — произнесла я мягко, — и помочь вашей жене!

— Нет! — будто выплюнул он, резко отворачиваясь, отчего коса, перевитая белой лентой и черной тесьмой, хлопнула по лопаткам. — Вы все думаете, что мне нужны от Бергрид только деньги! Что я ее отравил ради наследства. Слуги шепчутся, полиция ходит за мной по пятам… Да подавитесь вы этими деньгами! Слышите? Подавитесь!

Я невольно отшатнулась, пораженная его вспышкой.

— Господин Колльв, я…

Слушать он не стал. Отвернулся и бросил устало:

— Извините, я должен идти к жене.

И, хлопнув дверью, вышел, оставив после себя тягучий запах благовоний.

Я, пожав плечами, принялась за кофе (благо, хельский сервиз, изукрашенный снежинками на темно-синем фоне, превосходно сохранял тепло). Наложила на тарелку сластей и блаженно замерла, вдыхая ароматы малины, яблок, сливочного масла, мака и творога. Колупнула вилкой румяный бочок штруделя, поднесла к губам чашку… и вздрогнула так, что кофе плеснул на вышитую скатерть.

Ведь я уже видела такие же ленты, как у господина Колльва! Засушенный букетик руты, оплетённый двумя полосками ткани…

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, что символизировали эти ленты. Как я теперь жалела, что плохо слушала уроки! Впрочем, едва ли бабушка всерьез останавливалась на таких сомнительных средствах, как привороты с помощью руты. Скорее, мельком упоминала.

Мысли словно мерно капали, как драгоценное масло из пузырька.

— О чем задумались? — голос инспектора заставил меня вздрогнуть — и «пролить» размышления. А ведь я даже не заметила, как он вошел в комнату!

— Помните руту? — выпалила я, не успев подумать.

— Да, — инспектор наклонил набок голову, потом пододвинул к себе стул и уселся на него задом наперед. Оперся на спинку руками и посмотрел на меня. — Рассказывайте, голубушка!

Пахло от него крыжовником — кисло-сладкими ягодами, до сочной мякоти которых можно добраться, только преодолев сопротивление острых шипов и плотной кожицы — любопытством.

— Помните, я сказала, что рута используется для приворотов? — быстро уточнила я, чувствуя, как в крови бурлит азарт.

— Конечно, голубушка.

Светлые глаза инспектора казались зеркалами, отражающими небо — южное, голубое, а не северную низкую хмарь.

Я вскочила, стремительно прошлась по комнате, слегка касаясь предметов обстановки. Мягкий бархат и гладкое дерево, холодные камни и вышитый шелк подушечек всегда меня успокаивали. Стоило сосредоточиться на ощущениях и запахах, как волнение отступало. Заставила себя остановиться, оперлась на подоконник и повернулась к инспектору.

— Как вы думаете, инспектор, кто из них пытался приворожить другого? — поинтересовалась я.

— Хм, — инспектор склонил голову к плечу, задумчиво ущипнул себя за мочку уха. — Пожалуй, она его.

— Почему вы так считаете? — уточнила я. Выходит, господин Сольбранд давно понял то, к чему я пришла только теперь.

— Да просто ведь все, голубушка! — инспектор пожал плечами и объяснил: — Он ведь добился, чего хотел. Почему убить надумал — понятно, но привораживать… Зачем?

— Вы правы, незачем, — согласилась я, потирая лоб. Действительно, логичнее, когда стареющая женщина пытается удержать любовь мужа. И почему я сначала подумала иначе?! — Вся эта история — нагромождение нелепостей!

— Что вы имеете в виду, голубушка? — инспектор заинтересованно подался вперед, не отводя от меня острого и холодного, будто сосулька, взгляда. — Вы уж не обессудьте, но доктор сказал, хозяйку отравили глазными каплями. И вправду, бутылка почти пустая, хотя аптекарь только позавчера прислал новую порцию. А подлить жене атропина Колльву ничего не стоило — он ведь сам варил какао.

— Но это ведь нелепо! — не сдержалась я, вскакивая, и снова принялась ходить из угла в угол. — Более непродуманного и дурацкого убийства невозможно придумать! Что ему стоило просто долить воды в бутылочку, чтобы не заметили недостачи лекарства? И вообще, добавлять яд в напиток, который он лично готовил — глупость несусветная!

— М-да, — проворчал инспектор. — В чем то вы правы, голубушка… Но мало ли дураков на свете? Может, он особо не задумывался — налил яду и надеялся, авось и так сойдет. Всякое бывает.

— Бывает, — согласилась я. — Однако господин Колльв не показался мне слабоумным. Я вполне допускаю, что он мог задумать убийство надоевшей жены, но не настолько же явно!

— Хм, — только и ответил инспектор, наблюдая за моими метаниями. — Вы уж извините, голубушка, только я должен его арестовать. Улики слишком явные, понимаете?

— Вот именно — слишком! — я присела, расправила юбку и призналась тихо: — Знаете, я начала подозревать, что кто-то намеренно отравил госпожу Бергрид, чтобы свалить вину на ее мужа. Согласитесь, его в этом доме очень не любят! К тому же симптомы совсем не похожи на отравление атропином. Не знаю, с какой стати доктор Ильин его вообще приплел. Видимо, в пику мне!

— Голубушка, — инспектор Сольбранд взял меня за руку и сказал проникновенно: — Вы ведь тоже можете ошибаться! Поймите, доктор сказал наверняка, что дело в глазных каплях. Взять их могла сама госпожа Бергрид, ее муж и горничная, все остальные в личные покои хозяйки так просто не зайдут. Понимаете?

— Понимаю, — согласилась я со вздохом. — Только все равно не сходится.

Он только пожал плечами. Пахло от него прохладной мятой — спокойствием. Если он и замечал неувязки в деле, то списывал их на странности человеческой натуры. Надо признать, у меня самой не было ничего, кроме смутного ощущения неправильности — словно диссонирующей ноты в духах. В таких случаях приходится долго подбирать компонент, который усмирил бы вот эту острую выступающую ноту и при этом не противоречил основному аромату…

— Голубушка, ехали бы вы домой, — посоветовал инспектор заботливо. Действительно заботливо — теплое золотисто-розовое благоухание ванили окутывало его покрывалом.

Я усмехнулась. Подразумевалось «и не злили мужа».

— Я так и не проверила, есть ли яд в какао, — произнесла я задумчиво. — Надеюсь, вы позволите мне это сделать?

Полиция, разумеется, проведет анализ напитка, вот только наверняка это поручат все тому же доктору Ильину. А что ему стоит солгать, что нашел в какао яд?

— Конечно, — инспектор пожал плечами. — Только не увлекайтесь, голубушка! В конце концов, вы же не леденец.

— Это точно, — согласилась я с улыбкой, на мгновение вообразив себя в виде сладкой конфеты. Пожалуй, я была бы кофейной карамелью, сладкой и тягучей, в сердцевине которой спрятала пряная горечь кардамона и черного перца. — Инспектор, пожалуйста, повремените немного с задержанием. Дайте мне всего час-два, прошу вас!

Он смотрел на меня, прищурив внимательные ярко-голубые глаза, словно взвешивал все «за» и «против».

— Хорошо, голубушка, — наконец сдался он. — Только вы уж постарайтесь побыстрее управиться, ладненько? Начальство-то меня по голове не погладит, если узнает, что я пошел у вас на поводу!

Я кивнула, соглашаясь. Посторонняя, к тому же женщина, которая мешается под ногами и суется в вопросы, которые ее вообще не касаются, — куда это годится? Лишь моя несомненная полезность до сих пор сдерживала праведный гнев полицейского начальства. Признаюсь, в этом немалая заслуга инспектора Сольбранда, который умел представить дело так, будто без меня изрядное количество дел вообще осталось бы не раскрыто.

— Постараюсь! — пообещала я, поднимаясь. — Надеюсь, у вас не будет из-за меня неприятностей?

— Ну что вы, голубушка! — укоризненно покачал он головой и усмехнулся, отчего у совсем молодых ярких глаз собралась сеточка морщин. — Идите уже, а мы с господином Исмиром пока кое-кого допросим.

Он заговорщицки мне подмигнул и я, улыбнувшись в ответ, поспешила уйти. Слуги провожали меня заинтересованными взглядами и навязчивым кунжутным ароматом — так пахнут «жареные» факты. Особый интерес вызывали мои распущенные волосы. Надо думать, сплетен обо мне после этого изрядно добавится…

— Петтер, будьте добры, отвезите меня к доктору Торольву, — попросила я, когда он помог мне усесться в автомобиль.

— Как прикажете, — согласился он и принялся будить своего железного зверя. Зверь недовольно поворчал, но, повинуясь рукам хозяина, медленно двинулся с места.

А ведь в последнее время Петтер проводит со мной не меньше времени, чем с Ингольвом! И уж точно не по своей инициативе… Хм, весьма любопытно. Что за этим стоит: уверенность мужа, что за мной нужно внимательно следить, или желание что-то провернуть тайком от собственного ординарца? Впрочем, глупости — что такого может делать Ингольв, чтобы опасаться посторонних глаз?

Я встряхнула головой, пытаясь избавиться от глупых мыслей (интересно, куда при этом деваются мысли — сыплются из ушей?) и тут же, выругавшись про себя, принялась поправлять волосы. Мои рыжие кудри, вырвавшись на свободу, всегда крайне неохотно возвращаются в оковы прически.

Мальчишка, пахнущий кофе и железом, посматривал на меня с любопытством, да так засмотрелся, что едва не въехал в столб. Я вскрикнула, однако водитель успел резко крутануть руль и увернуться от уже распахнутых объятий смерти.

— Петтер! — воскликнула я, схватившись за сердце. — Не знаю, о чем вы так задумались, но очень прошу больше так не делать!

— Как скажете, — согласился он, кажется, нисколько не испуганный. — Да вы не волнуйтесь, я давно этот столб видел.

— Да? — протянула я с сомнением. Сладковато-древесный терпкий аромат можжевельника подтверждал безмятежное спокойствие мальчишки. — Почему же сразу не отреагировали?

— Отвлекся, — честно признал он и, улыбнувшись краешком губ, пояснил: — Вспомнил одно прекрасное стихотворение.

— Стихотворение?! — повторила я и расхохоталась от души. — Петтер, вы невозможны!

— Ну, правда ведь! — он чуть нахмурил темные брови и нажал на клаксон, заставив подпрыгнуть какого-то зазевавшегося на перекрестке пешехода.

— И какие же строки вас настолько увлекли? — опрометчиво поинтересовалась я.

Он бросил на меня короткий взгляд и начал тихо:

— Наполни чашу до краев — я душу потопить готов, и колдовского зелья влей — забыть о женщинах скорей![23] — и, помолчав, закончил уже совсем иным тоном: — Но вам ведь это неинтересно.

От него потянуло острым запахом перца, отчего у меня немедленно зачесался нос. Я украдкой потерла свой главный рабочий орган и уставилась в окно, скрывая смущение. Эти строки любила бабушка, и я прекрасно помнила продолжение.

— Я когда-то тоже писала стихи, — сама не знаю зачем, призналась я, проводя пальцем по запотевшему стеклу. Задумчиво посмотрела на получившуюся руну иса — лед, бездействие, промедление. Один вид этого знака вызывал озноб. — Мой дед в юности был довольно известным эрилем, — объяснила я, перечеркивая ису косой чертой, и почувствовала, как заныло сердце. Наутиз — нужда, потребность — вот что у меня вышло. — Я унаследовала его способности.

И вспомнила, что говорил дед: каждая руна чему-то учит. Урок наутиз — понять, что нужно именно тебе, и либо добиваться желаемого, либо смириться с тем, что имеешь. Горькая пилюля, но по-настоящему целебная. Осталось решить, смириться ли со своей судьбой или очертя голову ринуться в бушующие воды неизвестности…

Должно быть, моя улыбка вышла печальной. Глупо мечтать о чем-то несбыточном, а еще глупее беситься из-за того, чего не можешь изменить. Кажется, последние слова я невольно произнесла вслух: мальчишка прикусил губу, но не сдержался.

— Если не мечтать о чудесах, они никогда не произойдут! — выпалил он, вздернув упрямый подбородок, и лихо остановился у дома доктора Торольва.

— Они и так не произойдут, — я пожала плечами и делано безразлично отвернулась. — Лучше не ждать и не надеяться. Обманываться бывает невыразимо больно…

А на губах — соленая горечь эвкалипта. Или слез?

Петтер несмело коснулся моего плеча, разорвав цепь полынно-горьких воспоминаний. Прозрачный голубовато-фиолетовый аромат ладана — веры — словно подсвечивал его лицо.

Я на мгновение опустила веки, пряча сожаление. Как мне временами недоставало той юной убежденности! Жизненный опыт стер эту наивную веру, как горничная стирает пыль. Взмах, другой, и осколки надежд бесполезными пылинками разлетаются вокруг…

Хватит уже тосковать о несбывшемся.

— Разве можно жить, не надеясь ни на что? — голос Петтера был тих.

— Можно! И прошу вас, Петтер, — мой голос звучал холодно и звонко, будто сталь на морозе, — не нужно душеспасительных бесед!

В его темных глазах, как в океане, забурлили волны чувств: гнев, обида, разочарование.

— Как прикажете, госпожа Мирра! — ломкий юношеский басок, поначалу деланно-безразличный, на моем имени дал петуха. Петтер выскочил из авто и распахнул дверцу с моей стороны. Он старательно отводил взгляд. И запах — обжигающая горечь розмарина, напоминающая звон рвущихся гитарных струн.

Пожалуй, я пересолила. Примирительно улыбнулась, глядя на прямого, как меч, юношу в чуть великоватой для него шинели. Интендант заменил обмундирование Петтера, но оно все равно было далеко от идеала.

— Не обижайтесь, Петтер, но так будет лучше. — И мягко попросила: — Подождите меня здесь, думаю, я быстро управлюсь.

— Слушаюсь! — сухо отозвался Петтер.

Я поморщилась — сущий мальчишка! — и направилась к дому…

У доктора Торольва меня встретили в буквальном смысле с распростертыми объятиями.

— Госпожа Мирра, как же я рад вас видеть! Да-да, рад, очень рад! — воскликнул доктор, разводя руки, словно надумал обнять меня по-родственному. И пахло от него соответственно: брызжущим радостью апельсином и щекотной горечью корицы. Как будто нить янтаря всех оттенков, от ярко-оранжевого до почти каштанового.

— Я тоже очень рада! — заверила я искренне. — Простите, доктор, я пришла по делу и у меня совсем мало времени.

— Да я уж не сомневался, что не просто так вы старика навестить решили, да-да, не сомневался! — ворчливо заметил он, качая яйцеобразной лысой головой. — Да вы присаживайтесь, присаживайтесь! И рассказывайте, что у вас стряслось.

— Благодарю! — Я поставила на стол перед доктором Торольвом склянку с остатками какао. Он поднял на меня вопросительный взгляд, и я пояснила: — Мне нужно выяснить, имеется ли в этом напитке атропин.

— Атропин?! — удивился он. Осторожно открыл пробку и со всеми подобающими предосторожностями понюхал жидкость. До меня доносился насыщенный аромат специй: корица, мускатный орех, гвоздика… — Хм, какао? Да-да, какао! Но откуда в нем взяться атропину?

— Именно это меня интересует, — несколько покривила душой я. — Но для начала нужно подтвердить официально, есть ли он там вообще.

— А, вот оно что, вот оно что! — покивал доктор. Потом, внимательно прищурившись, посмотрел на меня и поинтересовался хитро: — А доктор Ильин что же, не мог проверить? Зачем вы пришли к старику, да-да, к старику?

— Доктор Ильин… — произнесла я, чувствуя, как само это имя горчит на языке, словно ивовая кора. Подумала и призналась честно: — Видите ли, он меня не одобряет. К тому же доктора Ильина я совсем не знаю, а в вашем профессионализме уверена. Простите, если потревожила!

Доктор расцвел:

— Ну что вы, что вы! Я всегда рад. Да-да, всегда рад! Подождите немножко, буквально пол часика, да-да, всего пол часика. А я пока все выясню!

И, суетливо собрав баночку, очки и еще какие-то мелочи, он буквально бросился в соседнюю комнату (где, как мне было известно, находилась лаборатория).

Расторопный слуга принес журналы, полный кофейник и хрустящее миндальное печенье. Аппетита у меня не было, как желания рассматривать модные платья. Я прикрыла глаза и старалась думать о чем-нибудь приятном — о штормовом море, о старой беседке, увитой виноградом, о сыне… Однако мысли упрямо сворачивали к недавнему разговору с Петтером. Я запоздало подбирала аргументы и хлесткие фразы, стараясь избавиться от смутного ощущения неправильности.

— Вот и я, да-да, вот и я! — вывел меня из раздумий голос почтенного доктора. — А вы, вижу, задремали?

— Простите, я немного устала, — повинилась я, с трудом поднимая веки, под которые словно сыпанули горсть песка. Лицо доктора казалось озадаченным. — Внимательно вас слушаю!..

Из дома я вышла в полной растерянности. С одной стороны, догадки мои подтвердились, а с другой… Решительно непонятно, что же в таком случае произошло!

Мальчишка ждал меня, настежь распахнув окна в машине, как будто ему не хватало воздуха.

— Петтер, будьте добры, отвезите меня снова в дом госпожи Бергрид, — попросила я вежливо, усевшись в авто.

— Как прикажете, — подчеркнуто холодно ответствовал он, трогаясь с места.

С минуту я сидела неподвижно, внимая исходящей от него вяжущей горечи дубовой коры, а потом сорвалась:

— Петтер, прекратите вести себя как… как манекен! В конце концов, чего вы от меня хотите?!

— Что вы, госпожа, — голос мальчишки, преисполненный почтительности, бил по нервам, как фальшивый аккорд. — Я всего лишь ординарец вашего мужа, как я могу чего-то от вас хотеть?

— Хорошо, — со вздохом произнесла я, — признаю, что была не права и безосновательно вам нагрубила. Надеюсь, вы довольны?

Он лишь дернул плечом, неотрывно глядя на дорогу. Отчаянно захотелось его стукнуть или хотя бы вслух выругаться. Но к моему лицу давно приросла маска спокойствия.

Пожалуй, уговаривать мальчишку бесполезно — он всерьез обиделся и твердо решил вести себя как образцовый слуга. Лучше сменить тактику.

— Не понимаю, — произнесла я негромко, словно просто размышляя вслух. — Доктор Торольв заверил, что в какао нет никаких следов глазных капель! Следовательно, доктор Ильин неправ в своем авторитетном диагнозе, — каюсь, последние слова я проговорила с нескрываемым удовольствием. — Но тогда неясно, чем отравилась госпожа Бергрид?! И кто ее отравил?

Петтер взглянул на меня искоса, открыл рот… и, закрыв, упрямо сжал губы. Вот вредный мальчишка!

— Разумеется, первым делом в голову приходит муж. — Продолжила я задумчиво, будто не замечая напряженного молчания. — Он значительно моложе жены, очень красив и беден.

— Ну и что? — не выдержал Петтер. — Это же не значит, что он женился по расчету!

— А как иначе? — приподняла брови я. — Молодой привлекательный мужчина, влюбленный в богатую старуху… Никогда не поверю!

Мальчишка неожиданно нажал на тормоз, и меня швырнуло вперед. Вскрикнув, в инстинктивно выставила вперед руки (и пребольно ими ударилась!). Поначалу я решила, что Петтеру пришлось резко затормозить, потому что кто-то выскочил на дорогу. Однако никаких препятствий не обнаружилось.

— Вы с ума сошли?! — воскликнула я, убедившись, что каким-то чудом жива и невредима. — Если хотите покончить с собой, то выберите какой-нибудь другой способ!

Петтер словно не слышал: замер на водительском сиденье, стиснув зубы и подавшись вперед. Отчего-то мне стало жутко, захотелось тихонько выбраться из авто и бежать, куда глаза глядят. «Ты сама его дразнила, сознательно и намеренно!» — напомнила я себе, но ощущение опасности не ослабевало.

— Почему вы… такая?! — взорвался он, поворачиваясь ко мне. На скулах его горели пятна лихорадочного румянца, и у меня перехватило дыхание от исходящей от него смеси жалящей крапивной боли и густой черной смолы отчаяния. — Как будто этот Колльв не мог просто влюбиться! Ну и что, что она старше? Ну и что, что выше по положению? Как мужчина может доказать свою любовь, если он беден? Вы просто расчетливы и циничны, поэтому ничего не хотите замечать!

Он несколько подпортил впечатление от обличительной речи, в конце простуженно шмыгнув носом. А я сидела, оцепенев, и не могла понять, отчего мне так больно.

— Вы совершенно правы, — признала я тихо, сама удивившись тому, как бесцветно звучал мой голос. — Я цинична. Я не верю в любовь, а уж тем более в любовь юноши к богатой женщине много старше. Допускаю, что он не покушался на жизнь жены, но от романтической чуши меня увольте!

Я обнаружила, что почти кричу, и прикусила губу, пытаясь успокоиться. Определенно, этот мальчишка обладал даром легко находить в моей броне уязвимые места. Извиняться он не собирался — смотрел исподлобья, нахохлившись в своей шинели, словно воробей. К его вспотевшему лбу прилипла челка, а салон буквально затопила сухая горечь полыни.

— Петтер, давайте на этом остановимся, — вздохнув, предложила я. Бабушка учила меня, что женщина должна уметь уступать. — Мы оба наговорили лишнего. Будем считать, что этого разговора не было, хорошо?

Он нехотя кивнул и отвернулся, а я вдруг обнаружила, что у меня сильно дрожат руки. Определенно, нужно подлечить нервы! «Нет, просто нельзя больше жить так!» — шепнул разум, но я постаралась выбросить эту мысль из головы…

Как часто бывает в Ингойе, погода резко изменилась: снег на глазах накрывал город хрустящей, словно от крахмала, белой простыней. На стекла авто налипали пушистые хлопья, а небо почти легло на землю, придавив ее рыхлым брюхом. Как часто бывает при перемене погоды, боль тисками сдавила мою голову.

Я энергично помассировала виски, но улучшения не добилась. Бросила взгляд на насупленного мальчишку, который предупредительно распахнул мне дверцу, и, тихонько вздохнув, направилась к дому госпожи Бергрид.

Горничная, открывшая мне дверь, благоухала сочными мандаринами и свежей хвоей.

— Хозяйка пришла в себя! — сходу прощебетала девица, сияя, как ярчайшая электрическая лампочка. Подумала и добавила, понизив голос: — А хозяина к ней не пускают! Леденцы его в комнате заперли, под домашним арестом, вот!

В голосе горничной звенело злорадство. Надо думать, господина Колльва в этом доме многие не любили.

— Отведите меня к инспектору Сольбранду, — прервала я ее разглагольствования.

— Слушаюсь, — сделала книксен она, опустив глаза. Только острый запах лимонной травы выдавал недовольство.

Я шла за ней по устланным коврами коридорам и думала о том, как же неуютно в этой душной тяжеловесной роскоши. Дом, внешне красивый и удобный, со всех сторон давил на меня, словно пытался сжать душу невидимым корсетом. Долг, приличия, благопристойность — будто гвозди в крышку гроба… Я встряхнула головой (бабушка часто ругала меня за эту привычку, повторяя, что трясти гривой пристало только лошадям) и сама удивилась таким мыслям. Что это на меня нашло?

Одна из дверей впереди распахнулась и показалась молодая женщина в строгом платье, ведущая за руку упирающуюся девочку лет семи-восьми. Ребенок не кричал и не плакал, а повисал всем телом на руке гувернантки (а это, несомненно, была она). Меня и горничную они пока не замечали. От них, словно цунами, накатывала волна запахов — удивительно сильных, резких, от которых кружилась голова и сдавливало грудь.

Я невольно приостановилась, увлеченная разыгравшейся сценой. Провожатая моя оглянулась, нахмурила выщипанные бровки, но тоже замерла в шаге впереди.

— Не упрямься, Хельга, — усталым негромким голосом уговаривала женщина. — Ты ведь знаешь, мама тебя накажет, если будешь капризничать!

— Не накажет! — буркнула девочка, упираясь, как своевольный ослик. — Она болеет и может вообще умрет!

— Хельга! — ахнула гувернантка, отпуская руку подопечной и резко к ней поворачиваясь. Судя по кислому запаху щавеля, у нее чесались руки как следует отшлепать вредного ребенка. — Как ты можешь так говорить?!

— Хочу и говорю! — исподлобья глядя на женщину, упрямо сказала девочка. На госпожу Бергрид она нисколько не походила, напоминая скорее дорогую фарфоровую куклу с голубыми глазами и светло-золотыми косами. — Тебе-то что? Моя мама!

— Отродье Локи! — прошипела рядом со мной горничная, и голос ее будто разрушил окружающую нас сферу невидимости. Гувернантка испуганно вскрикнула, а девочка упрямо выставила вперед подбородок и насупилась еще сильнее. Хм, по крайней мере, характером она пошла в маму! Но прислуга ее определенно недолюбливала, любопытно, почему?

— Не бойтесь, — попросила я мягко, стараясь говорить так, как успокаивают испуганных животных. И осторожно приблизилась, не забывая улыбаться. — Я всего лишь хочу познакомиться.

— А я не хочу! — заявила Хельга, беря за руку гувернантку. И велела, видимо, пытаясь подражать матери: — Эрна, пойдем! Пойдем же!

Гувернантка не трогалась с места, отчего-то завороженно глядя на меня. Мне вдруг показалось, что я слышу, как отчаянно колотится ее сердце, а густой запах сливок и мягкий бальзамово-пудровый аромат ванили мгновенно открыли мне ее секрет. Мне стало противно. Я предпочла бы ошибиться, чем лишний раз убеждаться в низости человеческой натуры.

— Эрна, позвольте задержать вас на несколько минут, — уже без улыбки произнесла я, остановившись в нескольких шагах от гувернантки. — Мне нужно с вами поговорить. Наедине.

Я попыталась принюхаться, но в коридоре царила такая разноголосица запахов, что подробностей было не разобрать. Злорадно-неприязненный аромат нима, напоминающий смесь подгнившего лука и чеснока — от горничной, слабый запах арники и календулы (готовность драться) вперемешку с зефиром — от маленькой Хельги и обреченное благоухание раздавленного цветка ириса — от Эрны.

— Как прикажете, госпожа, — прошелестела гувернантка, опустив глаза. — Хельга, иди в классную комнату, я скоро буду.

— Одна? — фыркнуло упрямое дитя. — Не пойду!

— Думаю, девушка охотно тебя проводит, — кивнула я на горничную, от которой тут же повеяло едким ароматом чистотела. Надо думать, моя просьба пришлась ей не по душе. Однако ослушаться она не посмела, взяла ревущего ребенка за руку и поволокла прочь.

— Хозяйка меня за это накажет, — равнодушно сообщила Эрна.

— Вряд ли, — не согласилась я и предложила: — Давайте зайдем в комнату, не стоит разговаривать в коридоре.

Она только кивнула и распахнула дверь. Войдя, я огляделась: обычная детская, полная игрушек, с картинками из сказок на стенах и уменьшенной мебелью под стать хозяйке. Гувернантка замерла у входа, словно трепетная лань, готовая броситься прочь при малейшем признаке опасности. Когда я сделала шаг к ней, Эрна всем телом подалась назад, будто пытаясь слиться с дверью. А я дегустировала исходящий от нее запах, как другие смакуют вино. Букет аромата состоит из десятков нюансов, только мало кто может их различить…

Выходит, я все же ошиблась — по крайней мере, в одном.

— Кто отец вашего ребенка? — спросила я напрямик. — Это ведь не господин Колльв, верно?

Она воззрилась на меня с таким ужасом, что воздух в комнате, казалось, мгновенно напитался едким запахом щелочи.

— Откуда… — она сглотнула и повторила запинаясь: — Откуда?

— Откуда я знаю? — уточила я любезно. Эрна слабо кивнула, не отводя от меня темных чуть раскосых глаз. — Видите ли, близкие люди — я подразумеваю близость физическую — обязательно пропитываются запахами друг друга. При должном внимании любовников распознать несложно, а уж если женщина носит ребенка, то запах его отца въедается в ее плоть и кровь…

Я нисколько не кривила душой: впуская в себя мужчину, женщина принимает в себя его частичку. Только аромат этот постепенно слабеет и, в конце концов, рассеивается.

Кстати, запахи людей могут сочетаться или, напротив, конфликтовать. Полагаю, многим доводилось сталкиваться с тем, что запах чьих-то сигарет или одеколона буквально отталкивает, хотя другим он вовсе не кажется неприятным! Как и с эфирными маслами, запахи тел бывают несовместимы. Зато по-настоящему любящие люди синергичны даже в ароматах, прекрасно дополняя друг друга. Жаль только, что со временем это тоже может меняться.

— Вы правы, — прошептала Эрна. — Это не господин Колльв — конечно, не он!

— Тогда кто? — настойчиво спросила я, беря ее за руку. Кисть ее оказалась холодной, влажной и крошечной, словно лягушачья лапка. Во мне поднималась жалость. — Можете не называть его имени, но жениться на вас, если я правильно понимаю, он не намерен?

— Нет! — она подняла голову и заговорила быстро и горячо, выплескивая давно наболевшее: — Я — гувернантка! Не прислуга, не барышня. Ни то ни се. Разве благородный мужчина заинтересуется бесприданницей, тем более бывшей в услужении? А опуститься до какого-нибудь конюха не могу я…

Несладкая судьба — ни дома, ни семьи, ни детей.

От Эрны пахло имбирем — сладковато-острым — решимостью и вызовом.

— И вы… — осторожно подбодрила я.

— Да! — она гордо вздернула подбородок. — Я раз в жизни поддалась чувствам, и вот! А Кетиль…

На его имени Эрна будто споткнулась: из глаз наконец хлынули давно сдерживаемые слезы, лицо некрасиво сморщилось, и она закрыла его руками. От запаха это не спасало: тяжелое, тошнотворное отчаяние волнами исходило от нее, как амбре гниющих отходов на помойке.

— Госпожа Бергрид уволит вас, — это был не вопрос.

— Да! — Эрна отняла ладони от разом будто поблекшего и постаревшего лица. — Это справедливо. Разве она может позволить безнравственной женщине воспитывать ее ребенка?!

Что ей можно ответить? Общество снисходительно к грешкам мужчин, полностью возлагая вину на оступившуюся женщину. Она должна блюсти целомудрие, как цветок, который все вокруг пытаются сорвать… И горе той, которая себя не уберегла!

— Вы не хотите… — я запнулась, не в силах договорить ужасные слова. Убить собственного ребенка. Что может быть страшнее? Но иногда просто нет другого выхода. Я откашлялась и закончила, старательно не глядя на нее и молясь, чтобы она отказалась: — У меня найдутся травы, которые могут помочь…

Шорох, вскрик и резкий, протестующий аромат лимонной мяты.

Я вскинула глаза, пристально наблюдая за Эрной.

— Нет! Нет, никогда! — в смятении она прижала одну руку к животу, а вторую к губам. — Я не могу, ни за что! Лучше… — она зажмурилась и выдохнула: — Лучше с моста головой вниз!

М-да.

— Не смейте так говорить! — резко произнесла я. — Вы только что говорили, что не сможете избавиться от ребенка. И тут же заявляете, что убьете себя и его!

— Иначе мы оба умрем от голода, — тихо сказала она. — Или замерзнем на улице.

Что я могла ей возразить? Наш мир жесток к женщинам, не имеющим мужа, зато имеющим ребенка. Конечно, она могла после родов оставить малыша у порога детского дома, но мало какая мать на это пойдет. Саму Эрну это все равно не спасет — ее вышвырнут из дому без рекомендаций, а кто после этого примет ее на работу?

— Я что-нибудь придумаю, — пообещала я, понимая, что вряд ли смогу сдержать это обещание. Увы, не в моих силах переделать этот мир.

Эрна слабо улыбнулась:

— Спасибо вам, спасибо! Только мне пора, Хельга баловаться будет.

И вышла, шаркая, как старуха. Стоили ли этого краткие мгновения счастья?

Только когда она ушла, я спохватилась, что некому будет меня проводить к инспектору Сольбранду. Впрочем, можно попробовать вспомнить дорогу самостоятельно, в крайнем случае попрошу помощи у кого-нибудь из слуг.

Решив так, я отправилась исследовать дом, чувствуя себя отважным моряком в бурном океане ароматов. Здесь грустили, любили, ненавидели и плели интриги, оставляя после себя невидимые следы, которые впитывались в тяжелые шторы и роскошные ковры, обивку мебели и тонкую кисею пологов. Запахи наслаивались друг на друга, переплетаясь в странной многоголосой мелодии. Нежно шептала сладкая акация, надрывалась крикливая, словно торговка на базаре, пеларгония, контрабасом печалились пачули и звенел бубенцами можжевельник…

Признаюсь, я понимаю животных, которые метят территорию, перебивая чужой неприятный запах! Впрочем, люди научились окружать себя облаками духов, чтобы вдыхать шлейф собственного аромата вместо миазмов окружающего мира. Вот только тем самым они отгородились от других, практически лишив себя одного из чувств…

За размышлениями я не заметила, как оказалась у знакомой двери. К моему неудовольствию, в гостиной кроме инспектора Сольбранда обнаружился еще и Исмир. Он привольно развалился в кресле, задумчиво крутя перстень на пальце и глядя в окно, покрытое морозными узорами.

— Голубушка, это вы! — инспектор вскочил, кажется, искренне мне радуясь. Исмир только небрежно кивнул, не отрываясь от своего увлекательного занятия. — Что там у вас?

— Доктор Торольв не нашел в какао следов яда, — сразу выложила я свой главный козырь, присаживаясь напротив инспектора.

— Хм, — склонив к плечу седую голову, он задумчиво пощипывал переносицу. — Но это ничего не меняет, голубушка!

— Почему? — удивилась я. — Раз госпожа Бергрид пила только какао…

— В том-то и дело, что нет, — вздохнул инспектор. — Она пришла в себя, и доктор разрешил немного с ней поговорить. Оказывается, голубушка, она еще и воды выпила из кувшина на прикроватном столике. А кто и чего мог туда подлить…

Инспектор безнадежно махнул рукой. Пахло от него усталостью — пожухлой травой. Дракон по-прежнему изображал ледяную статую, невесть как оказавшуюся в жарко натопленной комнате.

— Я не верю, что дело в глазных каплях! — я сцепила руки в замок и предложила: — Если нужно, я могу отвезти на анализ и воду из кувшина.

— Это бессмысленно, голубушка! — инспектор посмотрел на меня с сочувствием. Видимо, он полагал, что я не хочу признавать ошибку, поэтому по-детски упрямлюсь. — Как ни крути, а кто-то отлил капель из флакона. А у мужа целый букет мотивов!

— Каких? — поинтересовалась я обманчиво кротко.

Инспектор покачал головой, но все же ответил:

— Нам ведь домоправительница сразу все выложила, голубушка, разве не припоминаете? Он денежки к рукам хотел прибрать, а потом на полюбовнице жениться.

— Она ему не любовница, — возразила я спокойно.

— Что, голубушка? — не понял инспектор.

— Гувернантка не является любовницей хозяина, — повторила я четко, наслаждаясь свежим мятным ароматом, которым вдруг повеяло от Исмира.

— Вы в этом уверены? — вмешался дракон, задумчиво отстукивая пальцами ритм.

— Разумеется, — пожала плечами я. — Она назвала мне имя своего возлюбленного. Кроме того, у меня есть собственные способы проверить правдивость ее слов.

— Хм, — нахмурившись, инспектор напряженно размышлял. — Хотелось бы знать, нам умышленно наврали? Или, как говорится, болтун всегда обманщик?

Я только развела руками.

— Она вполне могла солгать, чтобы очернить господина Колльва, — озвучил мои мысли Исмир.

— Да! — раздражаясь, воскликнул инспектор. — Только это все равно ничего не меняет! Ведь кто-то же подлил ей это йотуново зелье! Не стала бы домоправительница убивать хозяйку только чтоб ее мужа угробить!

— А у нее нет других мотивов? — уточнила я. В голове комаром звенела какая-то мысль, но поймать ее никак не удавалось.

— Нет, — махнул рукой инспектор и с силой хлопнул ладонью по столику. — Ничего мы не нашли! Она над хозяйкой кудахчет, как несушка над яйцом! Семьи-то у нее нет, вот и носится с хозяйкой, как с родной дочкой!

— С родной дочкой, — повторила я. Ускользавшая мысль наконец попалась в силки. — Инспектор, а как обычно тещи относятся к явно неподходящим зятьям?

— По-разному, — осторожно ответил он, должно быть, припоминая что-то свое. — Может, и стараются избавиться, но вряд ли кто кровинку для того травит, скорее уж зятя. Так что тут вы промахнулись, голубушка!

— Я и не утверждаю, что она отравила госпожу Бергрид, — пожала плечами я, искоса взглянув на Исмира. Кажется, он уже все понял и теперь забавлялся, слушая нашу беседу. По светлому атласу сандала словно заструилась тонкая вышивка горьковато-терпкого нероли — масла цветов апельсина.

— Тогда я совсем не понимаю, о чем вы говорите, голубушка! Мы уж и отпечатки пальцев проверили — господин Исмир в этом деле специалист, — инспектор Сольбранд учтиво кивнул дракону, — но только преступник оказался не дурак и хорошенько вытер пузырек. Так что там пальчики только домоправительницы, а больше никого, вот так-то, голубушка!

— Что же, это подтверждает мою версию, — улыбнулась я. Многое оставалось непонятным, однако хотя бы часть паззла сошлась.

Инспектор ожег меня пристальным взглядом и острым ароматом цитронеллы, потом откинулся на спинку дивана и поднял руки:

— Все, голубушка, сдаюсь! Решительно не понимаю, о чем вы толкуете!

— Зато я, кажется, понимаю, — медленно проговорил Исмир, и в голосе его вдруг прорезались мечтательные нотки. — Однако вы никак не можете этого доказать, верно?

— Да, — разведя руками, признала я. — А она, конечно, будет все отрицать.

— Ничего, есть у меня одна идея… — загадочно произнес дракон и гибко вскочил. Глаза его сверкали тем особенным блеском, который свежевыпавший снег приобретает при ярком солнце. — Инспектор, не откажите в любезности собрать здесь всех причастных.

Он улыбнулся так, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Инспектор Сольбранд с минуту смотрел на него, по-птичьи склонив голову к плечу, потом вздохнул:

— Ох, достанется мне на орехи, если вы что-нибудь напортачите!

И, махнув рукой, надавил на кнопку звонка…

Вскоре в гостиной уже было не протолкнуться: выстроенные по ранжиру слуги переминались с ноги на ногу, не решаясь, однако, обсуждать происходящее. Господин Колльв, еще бледнее обычного, устроился в кресле по правую руку от меня, мы с инспектором Сольбрандом заняли диванчик, а Исмир стоял у окна спиной ко всем, как будто интересуясь исключительно вьюгой. Госпожу Бергрид решено было не волновать, и с нею осталась медсестра. Надутый доктор Ильин уселся в дальнем углу и временами обжигал меня негодующими взглядами. Девочку отправили к матери, а гувернантка, опустив глаза, стояла среди остальных слуг. Кряжистый констебль занял пост у двери, готовый в любой момент подоспеть на помощь начальству.

Люди выглядели восковыми куклами — казалось, темные шторы и стенные панели отбрасывали тень на лица, лишая их живых красок. Только запахи выдавали, что это не изделия сумасшедшего кукольника. Среди ароматов преобладали кисловатое недоумение и острое жалящее любопытство, смешанные с вонью немытых волос, пота, шерсти и кожи. Брр! А ведь даже прислуга низшего ранга вправе мыться хотя бы два раза в неделю!

Хотелось распахнуть окно, чтобы разбавить концентрацию ароматов, но, поразмыслив, я решила не перегибать палку. Проще дышать ртом, все равно мое участие в этом спектакле сводилось к роли простой зрительницы.

— Инспектор, все в сборе! — сообщила домоправительница, столь подчеркнуто игнорируя господина Колльва, что мне вдруг стало его жаль. Он все же хозяин дома, пусть формальный, а вынужден мириться с презрительным отношением слуг. Он сам выбрал свою судьбу, но ему не позавидуешь.

— Замечательно! — инспектор азартно потер ладони и предложил: — Господин Исмир, можете приступать!

Слуги принялись перешептываться, однако под яростным взглядом домоправительницы быстро умолкли. Дождавшись тишины, Исмир обернулся и обвел присутствующих таким плотоядным взглядом, что как-то сразу вспомнилось, что дракон — это огромное чудовище, вполне способное в один присест проглотить нас всех. По гостиной прокатилась зловонная липкая волна животного страха.

— Пожалуй, действительно пора, — мягкий голос Исмира поразительно контрастировал с хищным взглядом, и меня невольно передернуло. Так кошка трогает плюшевой лапкой загнанного в угол мышонка, пряча в обманчиво мягком прикосновении острые когти. — Не так ли, госпожа Халлотта?

Домоправительница вздрогнула, будто очнувшись от сна, и просипела:

— Да!

Она казалась зачарованной, да и на лицах остальных слуг читалось благоговение напополам с ужасом. Только мне отчего-то страшно не было. Я искоса глянула на заинтересованно подавшегося вперед инспектора Сольбранда, напряженно застывшего господина Колльва, спокойного констебля и нахмуренного доктора и убедилась, что мы пятеро оставались всего лишь зрителями. Выходит, драконью магию можно направлять! Надо же, как любопытно…

Исмир на нас не отвлекался. Казалось, для него существовали только шестеро слуг — именно на них скрестились лучи софитов.

— Благодарю, — склонил он светловолосую голову и продолжил вкрадчиво: — Питаю надежду, что все вы знаете, как сильно мы, драконы, не любим лжи и уверток?

— Да… конечно… как же… — прошелестел согласный хор.

Надо думать, драконы состоят в родстве со змеями, по крайней мере, загипнотизировать жертв Исмиру удалось просто великолепно!

Даже запах от них теперь исходил один и тот же — едкий, нашатырно-камфорный, от которого пробивал озноб. А ведь люди так не бывает! У кого-то болит зуб, кто-то поссорился с невестой, а кто-то, напротив, выиграл солидную сумму на тараканьих бегах… Желчная вонь зависти, розовое благоухание влюбленности, уксусно-кислое разочарование — все они сливаются с запахами немытых тел, золы, газов, создавая непередаваемый «букет».

Исмир легкой походкой прошелся вдоль строя трепетавших слуг, и на мгновение мне почудилось, будто он бьет себя по бокам хвостом (которого в человеческом облике, он, само собой, не имел). В комнате отчетливо похолодало, и я невольно поежилась. Должно быть, это движение привлекло внимание Исмира: он коротко взглянул на меня, и я вдруг поняла, что он искренне веселился. Все это — ужас, недоумение, оцепенение — его забавляло!

— Тогда вам лучше сразу признаться, — продемонстрировав в улыбке прекрасные крепкие зубы, предложил дракон. — Кто из вас позаимствовал глазные капли госпожи Бергрид?

Слуги молчали, мелко дрожа, а одна из горничных принялась всхлипывать, в ужасе затыкая рот руками.

— Молчите, — констатировал Исмир огорченно, вдруг напомнив мне строгую няньку, выведенную из себя проделками подопечных. Я с трудом спрятала усмешку. Можно подумать, он действительно рассчитывал, что виновный тут же признается! — Тогда мы пойдем иным путем!

Он отвернулся к окну, которому ранее уделял столько внимания, и взял с подоконника кусок стекла. По ряду слуг прошелестел единый вздох. Казалось, что все они задерживали дыхание под пристальным взглядом дракона, а теперь жадно глотали воздух.

Исмир тем временем коснулся оконного стекла. Прищурился, то ли любуясь, то ли что-то прикидывая. Любопытно, что такого интересного он там обнаружил?!

Видимо, вопрос этот занимал не только меня: все снова примолкли и с недоумением наблюдали за драконом. Смотрелся он, надо сказать, весьма красочно. Белый с голубоватым блеском наряд; светлая кожа, будто искрящаяся льдистым сиянием; холодное сверкание ярко-голубых глаз — такого оттенка бывают айсберги; серебристые пряди волос… Одна из девиц, забывшись, мечтательно вздохнула. А ведь она наверняка не ощущала самой замечательной составляющей облика Исмира — влекущего благоухания сандала! Нежнейший древесный аромат ласково, но властно звал за собой, обещал сладкое забытье…

Бледные лица, расширенные глаза и учащенное дыхание зрителей выдавали их состояние.

У меня закружилась голова, и пришлось впиться ногтями в ладони. Боль несколько меня отрезвила, и дальше я досматривала представление уже почти спокойно. Театр одного актера в исполнении Исмира завораживал, заставляя забывать о действительности, увлекая в придуманный мир. Надо думать, дракон искренне наслаждался происходящим.

Исмир под разными углами рассматривал стекло, затем повернул его так, чтобы было видно всем присутствующим. Оно оказалось непрозрачным — гладкую поверхность затянули кружевные морозные узоры, отчего-то не таявшие от тепла рук.

— Взгляните, — предложил Исмир негромко, не отвлекаясь от своего занятия. — Это стекло из ванной комнаты госпожи Бергрид, откуда я вынул его полчаса назад. Видите, лед все еще не растаял? — он на мгновение умолк, убедился, что аудитория завороженно внимает, и продолжил: — А знаете ли вы, что лед умеет говорить? Он многое помнит и о многом может поведать. Раз уж никто из вас не соизволил признаться, давайте спросим у льда…

Последнее слово он выделил интонацией, словно говоря о стихии, а не о крошечном ее осколке. И столько нежности, столько благоговения звучало в его голосе, столько тоски, что кто-то негромко всхлипнул (и я с огромным удивлением обнаружила, что это был доктор Ильин!).

Исмир тем временем начертал на стекле какие-то таинственные знаки и отпустил его.

— Ах! — слитно вздохнули люди, но оно не разбилось — осталось преспокойно висеть в воздухе, словно на невидимой подставке.

Дракон плавным взмахом заставил его отлететь подальше, в незанятый угол, и заговорил, роняя непонятные слова, словно градины. И, повинуясь его воле, вокруг сгущался туман, в котором проступали очертания незнакомой комнаты: рукомойник, ванна на львиных лапах, пушистый бежевый ковер, яркая мозаика на стене, букет хризантем в напольной вазе и словно намеренно подсвеченная полочка с многочисленными флаконами и коробочками. Место это было мне неизвестно, но судя по удивлению на лицах слуг, они его узнали.

Вот отворилась дверь и вошла женщина, которая принялась наводить порядок. Потом появилась дама лет сорока, судя по властной манере и известному сходству с виденным мной портретом, хозяйка дома. Первая женщина (видимо, личная горничная) начала ей помогать, и Исмир шевельнул пальцами, словно пролистывая ненужные события. Вот ванная снова опустела…

Прошло несколько минут, за которые в том, иллюзорном мире, миновали часы. Дверь снова распахнулась, впуская домоправительницу, которая двигалась неловко и дергано, будто повинуясь пальцам неумелого кукловода. Вот она замерла перед полочкой с притираниями, медленно протянув руку, взяла прозрачный пузырек, откупорила крышку и, помедлив мгновение… вылила его содержимое в раковину!

От этой картины люди будто проснулись: задвигались, переглядываясь и перешептываясь, и постепенно все взгляды скрестились на бледной как мел госпоже Халлотте. Это была вовсе не сияющая бледность драконьей кожи, а усталая тусклость.

— Ну что смотрите?! — не выдержала домоправительница, и голос ее напоминал воронье карканье. — Да, я вылила капли! И что? Это он, он во всем виноват! — она обличающе ткнула дрожащим пальцем в сторону господина Колльва. — Что только нашла наша милая госпожа в этом… этом… простолюдине?! Она подобрала его, как котенка на помойке! Вымыла, обогрела, приласкала! А он, неблагодарная скотина! Да вы только гляньте на него — потный, вонючий, как последняя судомойка! Чемпион, тоже мне!

Она тяжело дышала, с ненавистью глядя господина Колльва, который стиснул зубы и медленно поднялся.

— Значит, это вы отравили Бергрид? — спросил он тихо. — Только для того, чтобы избавиться от меня?!

Халлотта молчала, всем своим видом демонстрируя презрение.

— Не думаю, — вмешалась я, вставая. — Она хотела свалить вину на вас, но не стала бы ради этого давать яд своей обожаемой хозяйке. К тому же вы сами видели — она вылила капли в раковину, а не в питье госпожи Бергрид.

Он глубоко вздохнул и, явно с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать, прорычал:

— Тогда кто? Кто?!

— Не знаю, — призналась я уныло. — Увы, не имею ни малейшего представления. По всей видимости, яд добавили в кувшин с водой.

— Нет! — подал голос доктор Ильин, о котором, признаюсь, я успела забыть. — Я проверил воду, она чистая!

— Вы убеждены в этом? — уточнил инспектор, вставая рядом со мной. — Вы ведь раньше утверждали, голубчик, что госпожу отравили глазными каплями, а нынче выясняется, что такого никак не могло быть…

Лицо доктора налилось кровью еще на «голубчике», и, разумеется, молча снести словесную пощечину он не мог.

— Убежден! — выкрикнул он, и у меня перехватило дыхание от душного запаха иланг-илангового масла для волос вкупе с негодованием, напоминающим на нюх острую томатную пасту. — Хотите — я немедленно выпью эту воду! Всю, до капли, на ваших глазах!

Хм, это уже серьезнее. Доктор нисколько не походил на потенциального самоубийцу. Инспектор, привычно склонивший голову к плечу, очевидно, придерживался того же мнения.

— Выходит, все же господин Колльв, — со вздохом признал он, не обращая внимания на означенного господина, замершего посреди комнаты. — Раз уж его жена сама резала торт и сама же наложила его себе на тарелку, а вода ни при чем… Значит, дело в какао!

— Йотун вас всех раздери! — заорал Колльв внезапно. — Давайте, вешайте на меня всех собак! Снобы проклятые! Как же, простой призер Улльских[24] игр, который выгодно женился на старухе! Вы же ничего, ничего не понимаете!

И опустился на ближайший стул, закрыв лицо руками. Плечи его вздрагивали, и резкий запах лука подсказывал, что вовсе не от смеха…

Я бросила взгляд на слуг, на лицах которых читалась вся гамма чувств от ненависти и злорадства до робкого сочувствия.

— К-хм, — откашлявшись, инспектор Сольбранд предположил: — Может, она отравилась по ошибке? Или, скажем, ребенок пошутил?

— Хельга не могла! — хором вскричали Эрна и господин Колльв, ради такого случая отнявший ладони от покрасневших глаз.

От свежего пряно-древесного аромата куркумы, меда и сладкой ванили у меня запершило в горле. Надо думать, в каком-то смысле слухи не лгали: гувернантку и хозяина объединял ребенок, только совсем в другом смысле.

— Инспектор, — прервал дискуссию бархатный голос дракона, — полагаю, при слугах не стоит это обсуждать.

— Хм, — полицейский смешался. В запале он действительно позабыл о присутствии посторонних. — Да, вы правы. Слуги могут разойтись по местам, а вас, господа и дама, — учтивый кивок в мою сторону, — я попрошу остаться…

Пока обладатели лишних глаз и ушей покидали комнату, я подошла к дракону, который удобно устроился на широком подоконнике и наблюдал за происходящим из-под полуопущенных век. На губах его блуждала улыбка, и вообще выглядел он до неприличия довольным собой.

А мне вдруг подумалось, что домоправительница была настолько на взводе, что у нее можно было вырвать признание безо всякой магии. Достаточно было намекнуть, что нам известно об истинном положении дел… С другой стороны, Исмир, кажется, упивался не столько магией, сколько наблюдением за растерянными и ошеломленными людьми. Пожалуй, он не актер, скорее, режиссер.

— Господин Исмир, можно у вас кое о чем спросить? — произнесла я негромко.

— Разумеется, — согласился он, спрыгивая с подоконника. — Для вас любой каприз!

Он склонился ко мне так близко, так интимно! Я поморщилась — меня начали всерьез раздражать его навязчивые попытки изобразить близость между нами. При том, что Исмир вовсе не пытался всерьез меня покорить!

— Мирра? — мягким шепотом напомнил он о затянувшейся паузе, и я спохватилась.

— Скажите, это была иллюзия? Или вы действительно воссоздали то, что там происходило?

— Какая разница? — пожав плечами, беспечно ответил он. — Позвольте мне не раскрывать эту маленькую тайну. Могу лишь заверить, что все происходило именно так, как вы увидели.

Должно быть, со стороны мы смотрелись как влюбленные, решившие украдкой посекретничать. Я поймала обеспокоенный взгляд инспектора, о чем-то расспрашивающего доктора, и поспешила закончить разговор.

— Благодарю за объяснение, — чуть склонила голову я, хотя в тоне моей благодарности не было ни на гран. Впрочем, объяснением уклончивый ответ Исмира тоже можно было назвать лишь с большой натяжкой.

— Всегда рад помочь, — легко улыбнулся дракон и присоединился к беседе доктора и инспектора. Мне же остался единственный собеседник — господин Колльв, удрученный свалившимися на него бедами и подозрениями. Его темные глаза смотрели в одну точку, а на лице не было ни кровинки.

— Господин Колльв, — усевшись напротив, неловко начала я. — Не переживайте так, все будет хорошо. Госпожа Бергрид уже пришла в себя, а значит, со временем все наладится…

— Они называют меня «Вонючка Колльв», — не слушая, сказал он глухо. — Говорят, что обычный уголь не такой вонючий, как я[25]. А я так хотел, чтобы она меня не стыдилась! Понимаете?!

В глазах его стояли слезы, и теперь он ничуть их не скрывал. Это страшно, когда плачут мужчины — от обиды, от горечи, от невозможности что-то изменить. Надо думать, тяжело ему жить — как растению, с корнем вырванному из привычной почвы.

— Понимаю, — согласилась я. — Вам пришлось нелегко.

— Нелегко! — фыркнул он и добавил ожесточенно: — Они все меня презирают! Только Эрна немного сочувствует, и еще Хельга.

Пахло от него по-прежнему так, что я поморщилась. Густой запах благовоний и пота буквально шибал в нос, и я не выдержала.

— Я понимаю, что сейчас вам не до того, — понизив голос, произнесла я, грубейшим образом нарушая правила приличий. — Однако вам стоит выбрать одеколон с более свежим ароматом. Или хотя бы наносить его не так обильно.

Он только усмехнулся — невесело, словно через силу приподнимая уголки губ.

— Бергрид болеет, — непонятно объяснил он, коротко взглянув на меня. — А, вы ведь не знаете! Я не различаю запахи. Вообще. Это у меня с детства. Бергрид всегда сама следила, чтобы я вымылся или надел свежую рубашку — я же не слышу, что от меня… пахнет!

Я ошарашенно покачала головой, вообразив мир, лишенный привычного многообразия ароматов. Блеклый, разом лишившийся большей части красок, унылый и непонятный. Пусть не у всех настолько тонкое обоняние, как у меня, однако все люди активно им пользуются, даже не задумываясь. Как определить, что нужно срочно принять ванну или, скажем, что пища испортилась, не пробуя ее на вкус?

Бедный, бедный господин Колльв!

Тут меня озарила догадка, настолько простая, что хотелось стукнуть саму себя за скудоумие.

— Скажите, а раньше вы варили такое какао? — спросила я и затаила дыхание в ожидании ответа.

— Нет, — растерянно признался он. — Это же был День рожденья Бергрид, я хотел сделать ей сюрприз. Она очень любит какао и горячий шоколад…

Лицо его смягчилось, а я поняла, что образ суровой госпожи Бергрид совсем не вязался в моем представлении с любовью к сладостям. Впрочем, чужая душа — потемки.

— Вы не могли бы вспомнить точный рецепт напитка? — попросила я. — И принести сюда все ингредиенты, если они, конечно, еще остались?

В угольно-темных глазах Колльва читалось искреннее недоумение. Потом сквозь него будто проявилась надежда, как изображение на фотоснимке.

— Подождите, я… я принесу вырезку из журнала! — пообещал он, подхватываясь с места. — И… заскочу на кухню!

На последней фразе голос его дрогнул. Должно быть, нелегко ему теперь показаться перед слугами!

Мужчины проводили его недоуменными взглядами, однако тут же вернулись к прерванной беседе. Доктор что-то резко и яростно доказывал инспектору, который отвечал с присущей ему ироничностью, а Исмир наблюдал за их противостоянием, подавая реплики то одной, то другой стороне.

Господин Колльв появился вновь очень скоро, не прошло и пяти минут. К груди он прижимал какие-то баночки и толстый журнал (видимо, от волнения не догадался захватить поднос).

— Вот! Тут все! — сгружая передо мной свою ношу, доложил он. — Смотрите!

И уставился на меня, как ребенок на фокусника. Я принялась одну за другой открывать баночки и осторожно нюхать содержимое, прикрыв глаза для пущей сосредоточенности. Ингредиентов оказалось немного: порошок какао, мед, а также гвоздика, корица и мускатный орех.

— Ну что? — надежда на лице Колльва сияла ярче солнца.

— Кажется, все в порядке, — задумчиво признала я, и угли его глаз разом потухли. Но разгадка должна быть в составе какао! — Будьте добры, покажите рецепт!

— Сейчас! — он торопливо принялся листать страницы, а я обнаружила, что вокруг нас столпились остальные мужчины. — Вот: два стакана молока, одна столовая ложка жидкого меда, четыре чайных ложки какао, гвоздика, корица и мускатный орех — по вкусу. Я все так и делал!

— По вкусу, — повторила я. — А скажите мне, сколько это «по вкусу»?

— Ну… — он замялся и признался: — Я решил насыпать побольше. Чтоб мало не было.

— Сколько? — требовательно произнесла я, украдкой сжав кулаки на удачу.

— Ну, наверно, по четверти чайной ложки корицы и гвоздики, и ложку мускатного ореха… Примерно. — Признался господин Колльв и воскликнул, защищаясь: — А что, я что-то сделал не так?! Я же не слышу запахи! Откуда я знаю, сколько надо?

Как примерный ученик, который с ужасом узнал, что ошибся в простейшем уравнении. Впрочем, господину Колльву пришлось многому учиться после свадьбы, отсюда и подспудный страх сделать что-то не так.

Я не выдержала и рассмеялась — от облегчения, но красивое лицо господина Колльва тут же стало по-детски обиженным.

— Инспектор, — позвала я громко, с усилием заталкивая смех поглубже. — Кажется, я знаю, чем и как отравили госпожу Бергрид!

Инспектор живо заинтересовался, доктор скривился (похоже, собственная правота была для него важнее здоровья пациентки), а Исмир заинтересованно поднял светлые брови.

— Да, голубушка, мы вас внимательно слушаем! Вы не волнуйтесь, рассказывайте все-все по порядку! — зачастил инспектор, как будто я была ребенком, который раздумывал, выдать ли доверенный подружкой секрет.

Дракон, кажется, поперхнулся смешком, но тут же талантливо изобразил невозмутимость. Впрочем, большую часть времени он действительно был спокоен, что подтверждало мое обоняние.

— Все очень просто, — признала я со вздохом. Ума не приложу, как сразу не догадалась? — Нас всех сбило с толку заявление уважаемого доктора, — от шпильки я, конечно, не удержалась, — об атропине. Конечно, о глазных каплях знали многие, так что отравитель мог не морочить себе голову. Но никакого отравителя не было!

— Как — не было? — после паузы удивился инспектор, и голос его сделался подозрительно ласковым. Как будто мой давний друг подозревал, что на почве неприязни к доктору Ильину я принялась сочинять небылицы.

— Просто — не было, — повторила я. Признаюсь, снисходительное отношение меня всегда изрядно раздражало.

— Полагаю, госпожа Мирра говорит о несчастном случае, — прокомментировал Исмир.

— Ага, госпожа Бергрид отравилась медом, — саркастически заметил доктор, излучая аромат чайного дерева — резкое неприятие. — Конечно, медицине известны случаи острой непереносимости меда, однако могу уверить, что дело в чем-то другом! Я…

— Разумеется, — перебила я, и доктор подавился гневной тирадой. — О непереносимости меда было бы известно всем домашним. А наша разгадка настолько нелепа, что никому не пришла в голову! — я оглядела мужчин, стоящих полукругом передо мной. — Дело в рецепте, по которому готовили какао. Вы сами слышали, что в журнале сказано «добавить специй по вкусу», и господин Колльв их не пожалел.

— И что? — недоумение в голосе доктора звучало так искренне, что хотелось посоветовать ему прочитать учебник по химии.

С трудом сдержав это недостойное желание, я пояснила:

— Мускатный орех часто используют в напитках. Он пахнет очень приятно — пряно, пьяняще и нежно. Только в нем содержится мирристицин, который при передозировке вызывает головокружение, головную боль, учащенное сердцебиение, галлюцинации, конвульсии — вплоть до комы и смерти. Согласитесь, симптомы совпадают. Не знаю, почему госпожа Бергрид не заметила странного вкуса напитка…

Сама я ничего подозрительного в запахе какао не обнаружила — обычные специи — и на том успокоилась. А теперь корила себя за невнимательность. Хотя напитка оставалось совсем немного, немудрено не заметить.

— Бергрид недавно болела. Ангиной. Она до сих пор плохо чувствует вкус, — рассеянно сообщил господин Колльв и схватился за голову. — Так значит, это я виноват?! — его прекрасно очерченные губы задрожали. Хм, если он актер — то превосходный! — Я… я пойду к Бергрид… я…

И ринулся к выходу, даже не поинтересовавшись, нужен ли он еще здесь. Констебль вопросительно посмотрел на инспектора Сольбранда и после неохотного кивка последнего молча отступил в сторону. Следом за господином Колльвом двинулся доктор Ильин, который напоследок ожег меня ненавидящим взглядом.

Я торопливо подошла к окну, настежь распахнула створки и блаженно замерла, полной грудью вдыхая морозный воздух. Боги, милосердные мои боги, как же хорошо! После сумятицы запахов людей — холодная морская свежесть, чуточку пахнущая йодом.

— Голубушка, как думаете, он нарочно? — наконец нарушил тишину инспектор. — Поймите меня правильно, уж больно совпадение подозрительное!

— Если нарочно, то глупо. И выполнено топорно, — пожала плечами я.

— Он непременно оказался бы под подозрением, — кивнув, согласился инспектор. — С другой стороны, яд уж очень необычный. Думается мне, присяжные наши в такое не поверили бы, голубушка. Слишком мудрено.

— Вполне возможно, — вздохнула я. Признаюсь, я склонялась к мысли, что господин Колльв невиновен, однако некоторое сомнение оставалось. — Для такой задумки требуются медицинские знания и очень извращенный ум.

— Зато и не докажешь ничего, если правильно провернуть, — подхватил инспектор.

— К тому же госпожа Бергрид жива, — в свою очередь добавил Исмир. — Сомневаюсь, что она станет начинать дело. В любом случае, должен отдать вам должное — блестящая разгадка, госпожа сыщик!

В тоне дракона будто прятались шипы насмешки.

— Возвращаю вам комплимент, — холодновато отозвалась я. — Ваше выступление было неподражаемо!

— Туше, — усмехнулся дракон, и горьковатый аромат бергамота выдавал одобрение.

— Спасибо вам за помощь, — уже куда мягче и благожелательнее сказала я. — Без вас я бы не справилась.

— Пожалуйста, — легко ответил он, чуть наклонив светловолосую голову.

— Простите, мне пора, — спохватилась я, взглянув на часы. Представляю, какой скандал ждет меня дома!

Торопливо попрощавшись, я вышла из комнаты. Усталость навалилась на плечи, обручем сжимала виски, но это была приятная усталость, какая бывает после хорошо сделанной работы. Зато вышедший мне навстречу Петтер выглядел бледно: сухие обветренные губы, взмокшие на лбу волосы, больной взгляд.

— Петтер, да вы больны! — встревожилась я, обнаружив, что рука его буквально пышет жаром.

— Нет, госпожа Мирра, я в порядке! — возразил мальчишка, однако сиплый кашель опроверг его слова.

Боги, я ведь совсем позабыла о Петтере, бросила его мерзнуть в машине!

— Постойте, — решительно произнесла я, вновь открывая дверцу. — Я сейчас вернусь.

— Куда вы? — хрипло спросил он.

— Попрошу водителя госпожи Бергрид сесть за руль, — обернулась я. — В таком состоянии вам нельзя водить авто!

Он попробовал что-то возразить, однако я лишь отмахнулась. Мужчины, по моим наблюдениям, делятся на две категории. Одни «умирают» при первых признаках недомогания, другие же до последнего хорохорятся, делая вид, что бодры и веселы. И еще очень большой вопрос, какая из этих групп лучше!

Порывшись в саквояже, я извлекла бутылочку со смесью эвкалипта, сосны, розмарина и мяты, а также малиново-медовый сироп. Масла накапала на платок, а сироп налила в стаканчик и, подумав, разбавила его кофе.

— Вот, это — пить, этим — дышать! — велела я строго. Ах, какое непередаваемое благоухание! Как будто вокруг снова лес, нагретый летним солнцем, а от спелой малины текут слюнки…

— Что это? — подозрительно поинтересовался мальчишка, не спеша принимать лекарство.

— Клену тинга кольчуг даю я напиток, исполненный силы и славы великой; в нем песни волшбы и руны целящие, заклятья благие и радости руны[26]. — Процитировала я с насмешкой, заметив его колебания.

Петтер то ли фыркнул, то ли простуженно шмыгнул носом, но послушно осушил стакан.

— Вот и молодец! — умилилась я, по-матерински взъерошив его темные волосы.

Спохватившись, я отдернула руку, сделав вид, будто не заметила поплывшего по салону аромата ванили и мармелада, и вышла из машины…

Дело оказалось не настолько простым, как мне представлялось. Госпожа Халлотта заперлась в своей комнате, беспокоить ее слуги боялись, так что мне пришлось отправляться к хозяйке дома. К тому я собиралась поговорить с нею о судьбе несчастной гувернантки, вот и решила убить двух зайцев одним выстрелом.

Я заверила, что сама без труда отыщу спальню хозяйки, и мне предоставили бродить по дому самостоятельно.

Дверь в спальню оказалась приоткрытой. Я занесла руку, чтобы постучать, и замерла. Госпожа Бергрид сидела, опираясь на подушки, и ее морщинистая ладонь дрожала в руках Колльва.

— Любимая, прости меня, я не хотел! Прости, пожалуйста, прости!

— Что ты, милый, — ласково отвечала она, ероша его темную шевелюру. Судя по усталому тону, повторяла она это не в первый раз. — Ты нечаянно, бывает.

— Я люблю тебя! — выдохнул он и уткнулся губами в ее пальцы.

— И я тебя! — привычно, не задумываясь, ответила она.

Меня они не замечали, а я стояла на пороге, чувствуя себя полной дурой. Потому что их обоих окутывало благоухание пьянящего жасмина и страстных алых роз.

Как там я говорила: они не смешиваются, как масло и вода? Выходит, любовь может сыграть роль эмульгатора.

Я усмехнулась дикости сравнения и отступила назад…