Глава 5. Что было, что будет…

Канун Самайна начался отвратительно.

Заснуть удалось далеко за полночь: после всех событий голова напоминала копилку, в которой звенели монетки — мысли.

В итоге я проснулась от раскатистых воплей, доносящихся с первого этажа: господин Бранд с утра пораньше воспитывал прислугу.

Несколько минут я лежала в постели, уставившись на потемневшие от времени и сырости потолочные балки, с которых свисали пучки трав. Смятые простыни и одеяла — теплый кокон, из которого так не хотелось выбираться.

Я заставила себя встать, ежась, накинула халат и, настежь распахнув окно, подставила лицо соленому влажному ветру. Меланхолия похожа на липкую смолу — в нее легко вступить, а вот отколупывать приходится долго и нудно, по кусочку очищая мысли от клейкой грусти.

Запах моря, мерный рокот волн и холодные капли дождя освежили меня достаточно, чтобы позвонить Уннер.

Она влетела в спальню, фонтаном разбрызгивая вокруг сладкий аромат роз. Ее щечки пламенели, как цикламены, челка кокетливо вилась, чепчик и передник слепили глаза белизной и хрустели от крахмала.

— Доброе утра, госпожа! — так жизнерадостно прощебетала она, что я невольно поморщилась: хотелось добавить ломтик лимона в переслащенный чай ее настроения.

— Доброе! — откликнулась я. — Вижу, ты сегодня в прекрасном настроении?

— Да, — улыбнулась она, показав ямочки на щеках. — Такой прекрасный день!

Я перевела взгляд на окно, по которому барабанил дождь, и усмехнулась.

— Если ты так полагаешь… — неопределенно протянула я. — Будь добра, приготовь синий вельветовый костюм.

— Что? — переспросила она, обернувшись ко мне. Затуманенные глаза, раскрасневшиеся щеки, концентрированный, почти удушающе сладкий запах розы…

— Помоги мне одеться, — повторила я терпеливо. — Синий вельветовый костюм, будь добра.

Она машинально повиновалась, но то и дело застывала с мечтательным выражением лица. Разумеется, я не выдержала.

— Уннер, что с тобой? Ты просто грезишь наяву!

Она покраснела так, что румянцем вспыхнуло не только лицо, но и уши, и шея в неглубоком вырезе платья.

— Он пригласил меня на свидание! — прошептала она ликующе. Лицо ее светилось торжеством.

Кто такой «он», можно было не спрашивать.

А меня вдруг кольнуло сожаление. Глупости, надо радоваться, что Петтер сумел пересилить свою безнадежную любовь и начал ухаживать за хорошей девушкой!

А здесь, в Ингойе, это почти равнозначно предложению руки и сердца. Неудивительно, что Уннер так счастлива.

Я тряхнула головой, прогоняя глупые мысли, и почти не солгала:

— Я рада!

В ответ она расплылась в улыбке.

— Спасибо, госпожа Мирра! — Уннер засуетилась, вынимая из ящиков необходимые мелочи. — Ох, вы сегодня плохо выглядите! В вашем возрасте нужно больше спать!

Я усмехнулась. Если бы не присущее Уннер простодушие, это высказывание можно было бы счесть весьма злорадным…

Пока Уннер меня причесывала и помогала одеться, я наблюдала за нею в зеркале. Она мила, достаточно воспитана, еще совсем молода. Они будут хорошей парой.

Надеюсь, мальчишка будет с нею счастлив…

Пока горничная наводила порядок на туалетном столике, тихонько напевая себе под нос, я прошлась по комнате, перебирая свои сокровища.

Моя спальня, как ларчик с сокровищами. Саше с сушеной лавандой, заботливо перевязанные лентами с руной альгиз — чтобы сладко спалось, а в вещах не заводилась моль. Мешочки с лимонной солью для обуви — от неприятного запаха и грибка. Шкатулка из драгоценного сандалового дерева, в которой хранились самые дорогие масла. Связки трав под потолком, букеты яркого физалиса в вазах, узорные подставки и украшения из можжевельника…

Для меня симфония ароматов звучала нежно и успокаивающе, но, надо думать, для других она была слишком сложна. Уннер, прибираясь в спальне, всегда распахивала настежь окна, да и мой драгоценный супруг периодически ворчал, что после ночевки у меня чувствует себя как-то странно. Можно подумать, я разбросала по углам отраву для тараканов! Впрочем… Бабушка учила меня составлять сборы, отучивающие животных гадить где попало. Полагаю, можно подобрать нечто подобное и для людей.

Я усмехнулась, вообразив, как раскладываю по комнате мешочки с отпугивающим сбором.

Надо сказать, воображение у меня неплохое, так что я развлекалась, в красках представляя изгнание Ингольва воскурением смол и укропной водой. Сомневаюсь, что это причинило бы Ингольву хотя бы неудобство. Чтобы пробить плотную шкуру моего муженька, потребуется нечто более солидное, увесистое… Например, дубина.

Впрочем, муж уже довольно давно у меня не появлялся, так что подобные меры были излишни.

— Я закончила, госпожа! — прервал мои нерадостные размышления звонкий голосок Уннер.

Я взглянула в зеркало, оценивая результат ее усилий. Бледное спросонья лицо посвежело после крема с перечной мятой и розмарином, обветренные губы смягчил бальзам, мешки мод глазами разгладила сыворотка с кофейным маслом. Уннер сегодня расстаралась: уложила мои рыжие волосы короной, подобрала к костюму строгую блузку с воротом под горло.

— Превосходно! — одобрила я и повернула голову, любуясь серьгами с лазуритом в тон наряду. Говорят, этот камень помогает избавиться от накопившихся обид и дурных мыслей. Пожалуй, это не помешает.

Оставались духи. Утонченный суховатый запах ириса?

Забывшись, я встряхнула головой (к счастью, прическа, скрепленная шпильками и крепким лимонным отваром, выдержала) и отставила в сторону флакончик с шифоново-воздушными, благородными и немного печальными духами. Они превосходно подойдут к образу, но сделают его излишне минорным, что неуместно для семейного завтрака.

Может быть, звонкий леденцовый аромат литцеи? Это масло, такое нежное на нюх, невыносимо жгучее на коже. Поколебавшись, я все же решила не дразнить гусей (в нашем случае скорее пингвинов) и подушилась нейтральным грейпфрутом — нежным, холодным, с горькими цитрусовыми обертонами. Капля на волосы, капля на запястья и еще одна — на жилку у основания шеи.

Говорят, запах грейпфрута делает женщину моложе. Я скептически вгляделась в собственное отражение — нет, не найти отличий — и встала.

— Будь добра, подай мне черные перчатки! — велела я Уннер.

От девушки будто плеснуло опаской, но возражать она не осмелилась.

Когда я спустилась в столовую, мои мужчины уже приступили к завтраку. Присутствовал и Петтер, должно быть, он оставался у нас ночевать. Кажется, мои лекарства помогли — мальчишка выглядел уже почти здоровым.

Сохраняя на губах вежливую улыбку, я поздоровалась и опустилась на свое место.

Все как обычно: господин Бранд, всецело поглощенный газетой, что-то бурчал себе под нос, не отрываясь от булочки с маслом, Ингольв методично расчленял на тарелке бекон, а Петтер ел взглядом начальство (впрочем, не забывая о яичнице).

Любопытно, что бы сказала моя обожаемая бабушка, если бы ей довелось присутствовать на нашем завтраке? Ничего хорошего, это уж точно. С ее точки зрения, прислуживать за столом должны исключительно лакеи! Кухарка, по совместительству являющаяся домоправительницей, а также отсутствие у меня личной камеристки (горничная не в счет), у Ингольва — камердинера, и хоть двух-трех лакеев — признаки удручающей нищеты!

Возможно, для моих любимых родственников как раз во благо, что муж запретил мне с ними общаться? По крайней мере, бабушка не знала об «ужасах» моей жизни в Ингойе. И воображаю, как бы ее потрясло описание быта в скромном гарнизоне, затерянном в снегах, где мы жили раньше! Тогда я сама покупала продукты, стряпала и убирала, обходясь помощью единственной приходящей служанки.

Я обвела рассеянным взглядом поданные к завтраку кушанья и с досадой сообразила, что проснулась слишком поздно, чтобы сварить себе кофе. Пришлось довольствоваться чаем.

Пахнущий опилками напиток и булочка с ванилином — не лучшее начало дня.

— Мирра, почему ты так оделась? — отвлекшись от намазывания паштета на кусок хлеба, муж смерил меня недовольным взглядом. — Сегодня праздник! И вечером мы идем на прием, ты не забыла?

— Но еще только утро, дорогой! — с растерянной улыбкой пролепетала я, намеренно нервно комкая салфетку. — Я не могу завтракать в бальном платье, оно ведь изомнется!

И похлопала ресницами, изображая столь милую мужскому сердцу хорошенькую дурочку.

Сдавленно закашлялся (или, скорее, засмеялся) Петтер, а Ингольв отшвырнул нож, мгновенно приходя в бешенство.

— А черные перчатки? — рявкнул он и поднялся, навис надо мной, опираясь о стол руками. — Случайность?!

Когда официальный траур заканчивается, при желании можно носить отдельные элементы траура: брошку с черной каймой, черный носовой платок и тому подобное.

— Нет! — отчеканила я, отбрасывая образ капризной девочки.

Дернула тонкую ткань перчаток, не особо заботясь об их целостности.

И резко протянула мужу руку (он слегка отшатнулся, надо думать, вообразив, что я намерена его ударить). От движения манжета задралась, показав синяки во всей красе.

— Как видишь, это вынужденная мера! — ледяным тоном произнесла я, пытаясь скрыть злость и уже досадуя на себя за несдержанность.

Не стоило столь явно демонстрировать Ингольву неповиновение. Проще молча поступить по-своему. Это вполне могло сработать, ведь Ингольв всецело увлекся новой пассией, и ему было не до меня.

Плохо быть умной женщиной. Для моего душевного спокойствия было бы куда лучше ничего не замечать и не понимать.

А ведь когда-то Ингольв тут же видел каждую царапинку или ожог на моих нежных пальцах, не привыкших к кухонной работе. Он гладил меня по голове, как маленькую, поцелуями собирал со щек слезы и дул на пострадавшее место…

— Прости, — слово упало камушком в илистое озеро тишины.

Я вскинула взгляд на мужа, сомневаясь то ли в своем слухе, то ли в рассудке. Он извинился?!

Ингольв делал вид, что всецело увлечен содержимым своей тарелки. А остальные домашние, как ни странно, деликатно помалкивали.

— Ничего страшного, — вынужденно ответила я, оправляя перчатку.

Это действительно был знак траура, и мы оба это знали…

Я рассеянно крошила сдобу и, чтобы отвлечься от мерзкого запаха, принюхивалась к окружающим. Имбирь и лимон — кисло-острое — это Ингольв, землисто-дымный ветивер — копчености, корни и пыль — Петтер, жженая резина и немного карри — свекор. И уксус, настоянный на базилике, — Сольвейг.

Я подозрительно скосила глаза на домоправительницу. Сладко-пряный аромат с оттенком камфары и аниса — базилик — выдавал ее превосходное настроение.

— О, какая интересная статья! — вырвал меня из задумчивости голос господина Бранда, исполненный такого воодушевления и едва скрываемой злобной радости — будто нечистоты, небрежно замаскированные веточками мяты, — что я невольно дернулась. — Вот, послушайте…

И с чувством зачитал:

«Дорогие читатели!

Не так давно я узнал, что даже в наш просвещенный век находятся люди, которые верят не в научные знания, а в так называемую силу трав. Вдумайтесь, корешки, выкопанные в полнолуние под левой пяткой повешенного, масло из козьих экскрементов[27] и тому подобную мерзость нам продают под видом лекарств!

Из-за таких «медикаментов» каждый год десятки и сотни наших сограждан рискуют не только здоровьем, но и самой жизнью! А шарлатаны, именующие себя аромагами (вдумайтесь только, они без зазрения совести называют себя магами!), наживаются на чужой беде.

Я, как честный гражданин, считаю своим долгом предостеречь вас. Берегитесь мошенников!

И куда смотрит ИСА, хотел бы я знать?

С уважением, ваш Знаток».

Господин Бранд, дочитав, с усмешкой взглянул на меня поверх газеты, и сохранение внешнего спокойствия потребовало от меня немалых усилий.

Журналист, подписывающий свои статьи «Знаток», появился в Ингойе совсем недавно, но уже успел прославиться. Его статьи — меткие, даже хлесткие — рассказывали обо всем на свете. Об отсталости нашей системы образования и вопиющих случаях коррупции, о перспективах развития радио и секте огнепоклонников, сжигавших людей заживо…

А вот теперь и я, как единственный аромаг в городе, удостоилась личной статьи, пусть и на удивление краткой.

Прямо скажем, не лучшая реклама!

Аромагия и так в последние годы сдает позиции под натиском фармацевтики. Ведь аромагия — это тонкая вязь, переплетение науки, магии и интуиции. Одни и те же травы по-разному действуют на разных людей, не говоря уж о нелюдях, и подбор подходящего рецепта отнимает немало времени и сил. Куда выгоднее запатентовать некое лекарство, пусть не особенно эффективное, зато подходящее практически всем, чем возиться с каждым пациентом по отдельности.

Ремесло всегда легче и дешевле искусства. Только кому есть до этого дело? Легче выпить таблетку и забыть о головной боли, чем пытаться разобраться, что именно ее вызвало. Потом еще одну, потом горсть… Потому что причина-то никуда не делась!

Однако из домашних и слуг мою любовь к аромагии никто не разделял. Злорадство свекра и кухарки было почти осязаемым, злость мужа — как мутный осадок на дне бутылки, и только легкий ветерок зеленого чая с жасмином — сочувствия — от Петтера принес мне некоторое облегчение. Хотя ничем, кроме молчаливой поддержки, помочь он мне не мог.

— Ну, что ты об этом думаешь? — нетерпеливо спросил свекор, не дождавшись, должно быть, ожидаемого взрыва негодования.

— Благодарю, я уже сыта, — уклончиво ответила я, откладывая салфетку. И не выдержала: — Сольвейг, будь добра, подай мне кофе в спальню.

От кухарки будто плеснуло злобной радостью — она похожа на заплесневевшее варенье — и у меня на мгновение закружилась голова.

— А кофе нет! — сообщила она, старательно расправляя передник.

— Куда же он подевался? — поинтересовалась я, сглатывая неожиданно горькую слюну.

Сольвейг, уже не скрываясь, одарила меня широкой улыбкой.

— Ну так вы вчера сказали, что он испортился, селедкой пахнет. Вот я и выкинула. Чтобы вам, госпожа, — о, сколько яду было в этом коротком слове! — не беспокоиться и не марать ручки.

Я бросила взгляд на свекра, который явно одобрял нахальное поведение прислуги, и только впилась ногтями в ладони. Спокойно!

— Понятно, — только и сказала я. Головная боль все усиливалась. — Что ж, я буду в «Уртехюс».

— Ты думаешь, теперь, — господин Бранд выделил голосом последнее слово, — туда кто-то придет?

И столько довольства было в его обрюзгшем лице в тот момент, что мне захотелось наброситься на свекра с кулаками.

Разумеется, я этого не сделала.

— Полагаю, это вас не касается! — отрезала я и встала. Надо хотя бы удалиться с достоинством…

Выйдя на крыльцо, я поневоле остановилась, оглушенная. Преодолеть несколько шагов до «Уртехюс» оказалось не так-то просто: ветер сбивал с ног, а вокруг меня шрапнелью взрывался град.

То ли из-за ненастья, то ли из-за пресловутой статьи в газете (не стоило и сомневаться, что эстафету Знатока тут же подхватят остальные, как это бывало раньше), ко мне в этот день никто не торопился.

Впрочем, это только к лучшему.

Первым делом я зажгла аромалампу, куда щедро накапала эвкалипта, и присела на диван, прикрыв глаза. Прохладный запах иголками колол нос, оставляя во рту привкус соли и йода, и головная боль постепенно отпускала.

Спустя полчаса я решила, что хватит прохлаждаться, и взялась за повседневные дела.

Для начала мыло. Кастилия (так называется мыло на оливковом масле) требует от мыловара немало терпения — после приготовления она должна вылежаться хотя бы полгода, поэтому запас ее никогда не бывает лишним.

Руки действовали привычно: взвесить масла, воду и щелочь, поставить стакан с водой в емкость со льдом и потихоньку, помешивая, добавлять щелочь. Ни в коем случае не наоборот, иначе смесь слишком нагреется и посуда лопнет. Потом раствор щелочи влить в масло и мешать, мешать, мешать, пока смесь не загустеет настолько, что станет похожа на заварной крем.

Далее быстро добавить красители и ароматы и разлить в заранее выстеленные пергаментом формы. Теперь поплотнее закутать их в одеяла и поставить в теплое место. Наутро можно будет вынимать, резать и оставлять куски сушиться на месяц-другой[28]…

Это так увлекательно: смешивать, экспериментировать, пробовать, а потом, затаив дыхание, ждать, когда можно будет вынуть затвердевшее мыло и полюбоваться. Как подарок в детстве: с замиранием сердца развязываешь ленты, открываешь обертку… Бывает, результат оказывается далеким от задуманного — например, густой благородно-винный оттенок гибискуса превращается в бурую невнятицу, а бывают, напротив, неожиданно эффектные сочетания.

И лишь залив последнюю порцию, я поймала себя на том, что тихонько напеваю колыбельную. Благородная кастилия — лучшее мыло для детей…

Перепачканные едким раствором перчатки не позволяли вытереть льющиеся по щекам слезы.

По комнате гулял сквозняк из-за распахнутого настежь окна, в дымоходе завывал ветер, поэтому тихое: «Можно?» застало меня врасплох.

Я вздрогнула, но, убедившись, что это всего лишь Петтер, успокоилась. Только отвернулась к формам, чтобы остроглазый мальчишка не заметил мои мокрые щеки.

В последнее время мое настроение слишком походило на свирлы[29]: хаотично намешанные цветные мазки. К тому же эти приступы слабости и головокружения… Пора брать себя в руки!

— Вы что-то хотели? — поинтересовалась я, споласкивая в тазу посуду, и поежилась от сквозняка. Техника безопасности требует, чтобы комната, где работают со щелочью, как можно лучше проветривалась, а зимой это бывает не слишком приятно. — Будьте так любезны, закройте окно. Уже можно.

— Да, — кратко отозвался Петтер, судя по звуку, борясь с оконной задвижкой. — Господин полковник приказал передать, что не успеет вернуться к обеду.

— Спасибо, — стягивая перчатки, сдержанно произнесла я. — В таком случае я тоже не буду обедать. Пожалуйста, сообщите об этом Сольвейг.

— Как прикажете.

Однако уходить он не торопился. Пришлось обернуться и, схватив первый попавшийся пузырек, уточнить:

— Что-то еще?

Слезы уже высохли, а покрасневшие глаза легко списать на едкие реактивы. Только, боюсь, Петтера это не обмануло.

— Да! — выпалил он, шагнул ко мне и вынул из кармана какой-то мешочек. — Вот. Это вам.

Мой нос безошибочно подсказал, что это было. Кофе! Превосходная арабика, в меру обжаренная и только что смолотая. Чуть-чуть корицы, немножко шоколада, капелька карамели и целое море горечи.

— Спасибо, — не доверяя себе, я предпочла спрятать руки за спину и отвернуться, якобы заинтересовавшись огнем в камине. — Однако вам не следовало… Это слишком дорогой подарок.

Само собой, мне даже в голову не пришло, что его мог прислать Ингольв.

— Не беспокойтесь, я могу себе это позволить, — улыбнулся Петтер, все так же протягивая мне заветный мешочек. — Уннер сказала, какой сорт вы любите.

— Вам не следовало! — покачав головой, повторила я.

Ему и вправду не стоило преступать границу между молчаливым обожанием и ухаживаниями. К тому же просить совета у Уннер?! Впрочем, она ни о чем не подозревала.

Но как же отчаянно хотелось кофе!

Видимо, Петтер понял причины моих сомнений и, приняв самый независимый вид, объяснил:

— Вы же меня вылечили! Считайте это гонораром.

Я невольно усмехнулась: Локи, что за маленький хитрец!

— Это слишком большая плата за лекарство от простуды. — И, видя, как он упрямо нахмурил темные брови, добавила, протягивая руку: — Но я принимаю ее с благодарностью.

Петтер просиял улыбкой, удивительно его красящей, и осторожно вложил в мою ладонь свой дар.

Надо думать, мальчишка охотно присовокупил бы к нему и собственное сердце (он вовсе не казался излечившимся от привязанности ко мне), но уж его-то принимать я точно не собиралась. Наверное, мне не стоило уступать ему даже в малости, однако устоять перед кофе я не смогла.

— Выпьете со мной? — предложила я, разжигая огонь на спиртовке, и судорожно пытаясь сообразить, осталось ли у меня печенье с арахисом или хоть что-то, что можно было предложить гостю.

— Нет, — с явственным сожалением отказался он, надевая фуражку. — Мне пора.

И откланялся, оставив меня в обществе кофе, уже поднимающегося шапкой над медной джезвой. Петтер не поскупился, так что от каждой капли превосходного напитка я получила истинное наслаждение.

Настроение мое от этой, казалось бы, мелочи, стремительно пошло вверх. Напевая, я принялась за мазь от обморожения, смешивая масла ши, жожоба, какао, кокоса, авокадо и облепиху. Потом по капле добавила настойку календулы и эфир лаванды. Оставалось каллиграфическим почерком (что всегда требовало от меня немалых усилий) заполнить этикетки и расфасовать мазь по баночкам. Скоро она пригодится — разумеется, если еще не все разуверились в аромагии.

— Можно войти? — отвлекая меня от этого священнодействия, прозвучал звонкий голосок.

Девушка, которая стояла у входа, была бы хороша, как картинка, если бы не россыпь прыщиков на щеках и приторно-ванильный, до отвращения сладкий запах.

— Конечно, проходите, присаживайтесь, — гостеприимно предложила я, снимая фартук. — Выпьете чего-нибудь?

Она втянула носом витающий в комнате аромат кофе, поморщилась и отказалась:

— Нет, я ненадолго. У меня к вам очень… личное дело.

— Слушаю вас, — усаживаясь в кресло напротив, я постаралась принять заинтересованный вид.

Судя по платью, шляпке и драгоценным серьгам, слишком дорогих для этого времени суток, девушка происходила из хорошей семьи, но едва ли постоянно проживала в Ингойе. К тому же в лицо я ее не узнала, а со всеми дамами из местного высшего света я была знакома хотя бы шапочно.

Не решаясь заговорить, девица щелкала замочком ридикюля и кусала алые губки.

— Не беспокойтесь, — видя сомнения клиентки, я поспешила уверить: — Все, что вы мне расскажете, останется между нами.

— Ну ладно! — с видом, будто делая величайшее одолжение, неохотно согласилась она. — В общем, есть один господин, который… Ну вы понимаете, он за мной ухаживает. Сопровождает на балы, дарит шоколад, и…

Она замялась и опустила взгляд на свои руки, нервно комкающие платок.

— И? — подняв бровь, уточнила я, не понимая, при чем тут я.

— И ничего! — она словно взорвалась яростью — ароматом перца чили. — Ухаживает! Уже третий год!

Несчастному платку грозила участь в ближайшие минуты превратиться в ворох ленточек.

— А вы не пробовали… немного подтолкнуть его к объяснению? — тщательно подбирая слова, предположила я.

— Пробовала! — энергично подтвердила она, разрумянившись. — Чего я только не пробовала…

Щеки ее алели, видимо, от воспоминаний о многочисленных уловках, коих барышни, стремящиеся замуж, придумали великое множество.

— Так что же вы хотите от меня? — подбодрила я. — Быть может, духи или…

— Нет, — она энергично встряхнула головой, заставив перья на шляпке заколыхаться. — Я хочу, чтобы он… ну, набросился на меня! При всех!

Мои брови невольно поползли вверх. Весьма смелая задумка, ничего не скажешь.

— Боюсь, столь… радикального средства у меня нет, — справившись с удивлением, призналась я. — А вы твердо уверены, что ваши чувства к этому молодому человеку стоят таких жертв?

Ведь если робкий юноша откажется жениться даже после скандала, его ожидает максимум суд и штраф, а вот девушке придется несладко. Роль старой девы вряд ли придется ей по вкусу, а ничего иного не останется.

Барышня одарила меня снисходительно-презрительным взглядом, как бы говорившим: «Вы же старая! Что вы понимаете в любви?!» и коротко бросила:

— Да! Или вы дадите мне снадобье, или… — она замолчала, видимо, подбирая угрозу посущественнее. Ничего не придумала и раздраженно хлопнула по подлокотнику. — Я хочу его получить и получу! Понятно вам?

Я криво улыбнулась. Надо думать, в любви и безумствах я понимала куда больше этого юного создания. Будучи чуть старше нее, я без памяти влюбилась в случайного знакомого. Тогдашний лейтенант ответил мне взаимностью и сходу предложил выйти за него замуж, а я, юная дурочка, тут же согласилась и сбежала с ним на край света.

Разумеется, вскоре выяснилось, что в жизни все это не так романтично, как поется в балладах и пишется в книгах. Что жить при температуре минус сорок сложно, а нянчить ребенка в едва отапливаемом доме чревато. Что шуба до пят — не роскошь, а средство выживания. А муж в Хельхейме — царь и бог, который вполне может запретить даже писать родным, обосновывая это, конечно же, моим собственным благом.

— Боюсь, — повторила я, разведя руками, — ничем не могу вам помочь.

Пусть юная глупышка ломает себе жизнь без моей помощи. Любовь ценится дорого, но обходится еще дороже.

Конечно, понемногу мы с мужем «притерлись» друг к другу. Однако в любовь с тех пор я не верю. Это просто что-то вроде ветряной оспы, которой надо переболеть.

— Значит, вы и правда шарлатанка! — фыркнув, заявила девушка, яростно затягивая ленты на шляпке.

Оставалось лишь пожать плечами. Я могла предложить ей сменить духи и приготовить лосьон от прыщей. К сожалению, ума снадобьями не добавишь. Впрочем, можно попробовать средства для улучшения мозгового кровообращения, вроде розмарина или аниса, но вымоченные в соленой воде розги представлялись более эффективными…

Тем временем девушка, оскорблено фыркнув, удалилась, хлопнув дверью.

Проводив ее взглядом, я принялась разыскивать печенье. Так или иначе, закуска мне сегодня пригодится…

До самого вечера я не покидала «Уртехюс», переделав великое множество дел. И только когда за окном стемнело, а дела окончательно иссякли, я скинула передник и косынку, откупорила принесенную накануне бутылку вина и уселась с бокалом прямо на ковре у камина.

Разумеется, идти на прием к мэру я не собиралась. Ингольв будет негодовать, и йотун с ним…

Мне не хотелось пить, но я заставляла себя глотать пьянящий напиток — иначе вспоминать было слишком больно. Мускатное вино на пустой желудок быстро ударило в голову, наполнив ее приятным туманом.

Когда в дверь забарабанили, я только устало прикрыла веки. Разумеется, этого следовало ожидать.

— Госпожа Мирра! — раздался приглушенный деревом звонкий мальчишеский голос. — С вами все в порядке? Отзовитесь, госпожа Мирра!

— Петтер, оставьте меня в покое! — крикнула я, когда непрерывный стук стал действовать на нервы.

— Откройте дверь! — потребовал он. — Я буду стучать, пока вы не откроете!

Выругавшись сквозь зубы, я отставила бокал и рывком отворила дверь.

— Я открыла! И что дальше?

Петтер посмотрел растерянно, стянул фуражку и пригладил темные волосы.

— Господин полковник уехал на прием к мэру и приказал вам явиться туда в течение часа!

— Вот как? Приказал? — склонив голову набок, иронически поинтересовалась я.

— Да, — опустил взгляд мальчишка, так и не решившись переступить через порог.

Пахло от него пряным тимьяном — непониманием.

В любом ином случае Ингольв мог приказывать — и я подчинилась бы, потому что он мой муж и у меня попросту нет выхода.

Однако его попытка сделать вид, что сегодня самый обычный день, привела меня в бешенство. От мысли надеть нарядное платье и веселиться в кругу чужих и безразличных людей к горлу подкатывал ком.

— Будьте добры, передайте полковнику, — я выделила голосом звание, — что я никуда не пойду. Я не здорова.

И, опустившись на ковер, я снова взяла бокал и глотнула вина.

— Не здоровы? — переспросил Петтер, переводя взгляд с меня на бутылку.

— Именно! — подтвердила я. — И закройте дверь, сквозит.

Он мгновение подумал и действительно ее закрыл. Изнутри.

— Что с вами случилось? — спросил он, неловко опускаясь на корточки передо мной. — Вас… вас кто-то обидел?

И встревожено заглянул мне в лицо, как преданный пес.

О чем он говорит? Кто мог меня обидеть? Ах, да, та статья…

— Нет, никто меня не обижал. — Бездумно поболтав в бокале вино, я уточнила: — По крайней мере, не сегодня.

— Тогда что с вами такое? — не выдержал Петтер. В неярком свете лицо его казалось вырезанным из дерева. — Вы сами на себя не похожи!

— Не похожа? — переспросила я. Хотелось закричать, бросить бокал в камин, завыть. А за окном, как ребенок, горько и безутешно плакал ветер. И закончила яростно: — Да что вы вообще обо мне знаете?!

— Мало, — признал он, осторожно тронув меня за плечо. И чуть заметно, будто нечаянно, погладил мягкий вельвет рукава. — А вы расскажите!

Мне вдруг нестерпимо потянуло разделить это хоть с кем-нибудь, перестать, наконец, носить все в себе, как свинцовый осколок под сердцем.

— Рассказать? Хорошо, я расскажу. Вы знаете, что такое терять близких, Петтер? — спросила я и глотнула тягучего золотистого вина. Обычно сладкое до приторности, теперь оно неприятно кислило во рту, как будто сквозь медовый вкус пробивался уксус.

Петтер отвел глаза и кивнул, до белизны сжав кулаки.

Я горько усмехнулась и залпом допила вино. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота — и слова, которых больше не было сил сдерживать.

— Вы вспоминаете о матери, которой лишились в детстве, да?

Он поджал губы и снова кивнул, не поднимая взгляд.

— Это совсем не то, мальчик! — я покачала пальцем у него перед носом, едва не угодив в глаз. — Вы знаете, что такое, когда на ваших руках умирает ребенок, потому что простуда перешла в воспаление легких? А я ведь могла ей помочь, вылечить… Если бы только у меня были лекарства! — я судорожно вздохнула, захлебываясь воздухом, полынно-горьким от воспоминаний.

Редкость даже в Мидгарде, в Хельхейме талант аромага имел еще большую ценность. Однако стоило мне, тогда еще юной новобрачной, заикнуться о практике, Ингольв взвился на дыбы. Женам в приличном обществе работать невместно, и точка! Лучше бы училась печь пироги, рожала детей и вела хозяйство. Разумеется, свекор целиком и полностью был на стороне своего драгоценного сыночка.

Петтер молчал, но я продолжила — глупо прерывать исповедь на полуслове:

— Но трав у меня не было. Потому что муж запретил мне их покупать. И врачей тоже не было, ведь мы жили в маленьком гарнизоне, затерянном в снегах… Знаете, что мне тогда сказал Ингольв?

Мальчишка мотнул головой, глядя куда-то в пол.

Пахло от него столь причудливой смесью ароматов, что у меня закружилась голова. Календула и горькая ивовая кора, резкий до слез хрен и туманно-мягкое дуновение соленого ветерка лаванды — и горе, и гнев, и желание помочь, утишить боль.

— Спасибо, — с чувством поблагодарила я, совсем рассиропившись — то ли от вина, то ли от этого молчаливого сочувствия. — Вы умеете слушать, мальчик.

Вскинулся, сжал бледные искусанные губы, полыхнули огнем темные глаза.

— Не называйте меня так! — попросил он негромко, но яростно.

Боль будто проскакала плоским камушком по поверхности воды и исчезла в глубине.

— Хорошо, не буду, — согласилась я, устало вздыхая. Запустила пальцы в волосы, и без того наверняка напоминающие воронье гнездо. Прошептала: — Простите меня.

— Прощаю, — улыбка солнечным лучом скользнула по его лицу, разгладила не по возрасту глубокую морщинку между бровей. — А что было дальше?

Спросил серьезно, со странной жадностью.

Зря я, конечно, затеяла этот разговор. Как будто пьяница, готовый до утра жаловаться на судьбу — благодатный повод напиваться снова и снова…

— Я начала пить, — призналась я тихо.

— Вы?! — недоверчиво вскинулся Петтер.

— Я, — надо думать, усмешка вышла горькой, как полынная настойка. — Вы думали, я бесчувственная? Идеальная леди с каменным сердцем?

Мальчишка подумал и мотнул головой.

— Нет. Но я думал… — он осекся и закусил губу.

Я вопросительно взглянула на него, впрочем, легко догадавшись о несказанных словах. Людям кажется, что пить начинают только слабые натуры. Нет, просто у каждого свой запас прочности…

Какое дело юности до препятствий? Когда грядущее манит и обещает счастье. Когда кажется, что полюбишь — и весь мир взорвется фейерверками. Когда в рывке к цели та вдруг оказывается в шаге от тебя — протяни руку и мечта упадет в ладонь, как спелый абрикос. А сладкий сок уже почти разливается на языке…

Разве я — та, восемнадцатилетняя — думала, каково мне будет жить в затерянном среди льдов гарнизоне? Нет, молодым кажется, что можно гореть — и не сгорать…

И в темных глазах Петтера сейчас читалась все та же юная беззаветная вера.

Боги, да я пьяна — вдрызг, как первое время после смерти Фиалки. Первые сутки тогда я провела будто в прострации, судорожно вцепившись в холодную ладошку дочери. Потом, пытаясь растормошить, свекор почти силком напоил меня горячим вином. Средство неожиданно пришлось мне по вкусу, даже дало силы пережить похороны…

И я стала пить. Столько, чтобы хватало забыться — с каждым разом все больше и больше.

В чувство меня тогда привел Валериан, который больно расшиб нос, но не плакал, а только с ужасом и непониманием глядел на такую чужую — пьяную — мать.

Я лечила его, лепеча что-то утешительное, а потом рыдала взахлеб, кусая руку, чтобы не завыть в голос. Но сердце мое умерло вместе с дочерью, сгорело в горячечном бреду…

Мир плавно кружился вокруг, а привычная боль ощущалась как сквозь вату.

— У могилы Фиалки Ингольв сказал, что так распорядились норны. Судьба. — Собственный голос казался мне бесцветным, водянистым и будто пахнущим хлором. — В тот момент я поняла, что больше не люблю мужа.

Я замолчала, бездумно качая пустой бокал и наблюдая за игрой света в гранях хрусталя.

— И я решила, что дети больше не будут умирать только потому, что муж запретил мне их лечить.

Через месяц после смерти Фиалки я попросила знакомую хель передать записку Матери ее поселка. Став для вида смирной и тихой, я напряженно ждала ответа…

Хель отреагировали быстро: Ингольва повысили в звании от капитана до полковника и перевели в Ингойю, сопроводив приказ дарственной на дом и распоряжением о моей практике аромага. Для Ингольва такое назначение было давней и почти несбыточной мечтой, но обстоятельства ее осуществления его крайне уязвили. Он получил все только благодаря мне — и моему неподчинению его прямому приказу. Этого муж мне так и не простил. Тогда между нами будто что-то сломалось. А через несколько месяцев по приезду в Ингойю я впервые узнала о его измене…

Вокруг все плыло, подергиваясь дымкой, и только серьезное лицо Петтера виделось отчетливо.

Странно, я ведь совсем немного выпила, не больше двух бокалов, отчего же так опьянела?

— И еще я решила, что больше детей у нас не будет… Сегодня ровно два года с того дня, как… — и попросила, протягивая ему бокал: — Налейте мне еще вина, пожалуйста.

Язык не заплетался, только голова кружилась, и отчаянно хотелось спать.

— Хватит, — в тоне мальчишки сквозила такая непреклонность, что я поневоле усмехнулась.

Он решительно отобрал у меня бокал и от греха подальше спрятал бутылку. Теперь от него воняло дегтем — отчаянием и бессильной злостью — горько, неприятно, пронзительно.

С трудом удерживаясь на ногах, я добрела до окна, распахнула его и подставила лицо ледяному ветру.

Откуда-то раздавался веселый смех, в темном небе взрывались фейерверки, пахло жареным мясом и пирожками…

Боги, милосердные мои боги, как же мне было больно!

А снег падал и падал на Ингойю, как белый пепел моих надежд и моей любви…

Добраться до дома мне помог Петтер, который с рук на руки сдал меня Уннер.

Уже шагнув к лестнице, я обернулась, вспомнив, что так его и не поблагодарила.

— Петтер! — позвала я.

— Да, госпожа Мирра? — отозвался он, и его улыбка вдруг засветилась пронзительной нежностью.

— Спасибо! — вымолвила я, преодолевая попытки Уннер увлечь меня наверх, к спальням.

— Пожалуйста, — только и ответил он.

Пахло от него так восхитительно, смолисто-ладанно, что у меня вдруг посветлело на душе.

Ладан — это прохладная ладонь на горячем лбу, стакан чистой воды в угаре тяжелых мыслей. Когда обидно до слез, когда мучают сомнения — он протянет руку, вытрет слезы со щек, утешит…

Голос Уннер заставил меня отвлечься от смакования замечательного аромата.

— Я отведу госпожу наверх и спущусь к тебе! — резко проговорила она, обернувшись к Петтеру.

От нее повеяло неприятным, до слез резким запахом горчицы.

Я сделала вид, что ничего не заметила. Надо признать, у Уннер были причины ревновать.

— Хорошо, я жду, — тихо пообещал мальчишка.

В ярком электрическом свете лицо его казалось усталым и как будто потухшим…

Разумеется, на следующий день я проснулась не в лучшем настроении.

Пришлось накапать смесь масел грейпфрута, розмарина, фенхеля и можжевельника — лучшее средство в таких случаях. Надо сказать, аромат у него своеобразный, зато мертвого на ноги поднимет!

Однако чувствовала я себя по-прежнему дурно, и болтовню Уннер пропускала мимо ушей. По ее словам, вчерашнее свидание удалось на славу, вот только слушать подробности о нем я не желала…

Спохватилась я, лишь заметив, что Уннер как-то странно на меня косится, и заставила себя вернуться к реальности.

— Что случилось? — спросила я, встретившись с Уннер взглядом в зеркале.

Она отвела глаза и уронила щетку, которой как раз меня причесывала.

— Ничего, — пробормотала она, кусая губы. — С чего вы взяли?

— Уннер, — усмехнувшись, я потянулась к баночке с медовым бальзамом для губ, — даже если у меня были какие-то сомнения, ты только что их полностью развеяла.

— Петтер… он переезжает к нам! — сдалась она, снова берясь за щетку.

Я поморщилась — она слишком дергала меня за волосы (видимо, от волнения), и уточнила:

— Ингольв велел Петтеру переехать в наш дом?

— Да! — подтвердила она, почему-то не слишком радостно. — До казарм далеко, господин Ингольв сказал, что так неудобно.

— Понятно, — задумчиво проговорила я, перебирая разложенные на туалетном столике безделушки.

Ингольву даже в голову не приходило поселить у нас своего предыдущего ординарца. Он все больше привязывался к Петтеру, надо думать, видя в том именно такого сына, о котором всегда мечтал: сильного, упрямого, порывистого.

Впрочем, Петтер ни в чем не виноват, да и Ингольв, по большей части, тоже. Просто я — совсем неподходящая жена для моего мужа, и с этим ничего не поделаешь…

За столом обнаружился только мой свекор, уныло ковыряющийся в тарелке с яичницей.

— Здравствуйте, господин Бранд! — я вежливо улыбнулась. — А где Ингольв и Петтер?

— Откуда я знаю? — буркнул в ответ он, обжигая меня неприязненным взглядом и запахом рыбьего жира. — Ушли куда-то.

На этом светская беседа за завтраком закончилась…

Вчерашний снег уже почти стаял, небо взбухло грозовыми тучами и лениво поливало землю дождем. И темно, как в сумерках. Лужа у крыльца разлилась морем — от порога до порога, так что пришлось, передернувшись, шагнуть прямо в воду.

Брр, ну и погода! Лучше бы я осталась в постели, но вдруг кому-то именно сейчас потребуется помощь аромага?

Придерживая одной рукой намокшие юбки, я распахнула дверь «Уртехюс» и пыталась нащупать свечу. Подводить электричество в эту часть дома свекор отказался наотрез, сославшись на непомерные расходы. Разумеется, при этом он «позабыл», что аромагия приносила весьма солидный доход.

Отпереть дверь в полумраке приемной — задача не из легких.

«Йотун!» — выругалась я себе под нос, не обнаружив спички на привычном месте. Разумеется, приличной даме не полагается говорить таких слов, однако при таких обстоятельствах мало кто от них удерживается!

Я принялась шарить по журнальному столику в поисках коробка. Гладкость лакированного дерева, ажурная шершавость кружевной салфетки… и тут мои пальцы нащупали что-то такое, отчего сердце мгновенно подпрыгнуло к горлу. Шелковистое тепло кожи. Следом послышалось тихое шипение.

Долгую минуту я боялась пошевелиться, но это не помогло: шелест потревоженного воздуха, и мое запястье будто обожгло болью.

Судорожно дернувшись, я прижала к груди пострадавшую руку и закричала. Собственный крик звенел в моих ушах, перед глазами все плыло, и полутьму расцвечивали цветные пятна.

Когда кто-то схватил меня за плечи, я едва не потеряла сознание.

— Тише, — попросил мужчина, без труда меня удерживая. — Не бойтесь, Мирра, это же я.

Знакомый словно шелковистый голос и древесный аромат подействовали на меня, как слоновья доза успокоительного.

— Исмир, — всхлипнула я. — Меня укусила змея!

И передернулась, не в силах скрыть омерзение. Вонючий ужас накрывал с головой, и только деликатное дуновение сандала с трудом его разгоняло, как огонек свечи разгоняет ночную тьму.

На мгновение дракон будто оледенел, потом его руки скользнули по моим плечам, освобождая из теплого плена объятий. Он развил бурную деятельность: зажег свечу, распахнул дверь, помог мне добраться до кушетки.

— Куда? — коротко спросил Исмир, опускаясь на колени передо мной.

Его бледно-голубые глаза сейчас казались темными, как вода в проруби.

Я молча протянула ему руку, чувствуя, как тело сотрясает дрожь. Сбывшийся кошмар лишил меня привычного спокойствия.

— Холодно! — пожаловалась я, как ребенок.

— Вам не следует бояться, — Исмир, пристально изучающий ранки, даже не поднял головы.

И вдруг ласково погладил мое запястье, едва притрагиваясь пальцами, осторожно подул, коснулся губами… На руку будто упали снежинки, за шиворот скользнул прохладный ветерок, заставляя вздыбиться короткие волоски на шее. Ощущение от прикосновения льда к горячей коже было настолько пронзительным, что я невольно дернулась.

Исмир поднял голову, понимающе улыбнулся и пружинисто вскочил на ноги. Он источал аромат сандала и чуть слышный запах черного перца — азарта.

— Я разыщу змею, а вы тем временем изыщите в своих снадобьях что-либо согревающее.

— Зачем? — не поняла я.

Меня колотило, но, кажется, вовсе не от холода. Сколько осталось времени? Минута, час, сутки?

— Посмотрите на свою руку, — отворачиваясь, предложил он и, не дожидаясь ответа, скрылся в приемной.

Я послушно опустила взгляд… и закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Потемневшие следы змеиных зубов окружало бело-голубое пятно, от которого стремительно разливалось онемение.

Исмир попросту заморозил поврежденный участок, не давая яду распространиться по телу! Но это чревато обморожениями, вот почему он велел найти что-нибудь согревающее…

Я стиснула зубы и заставила себя немного успокоиться.

Так, что там у нас применяется при укусах? Чайное дерево годится, скорее, от насекомых. Тысячелистник нейтрализует некоторые яды, но уж точно не змеиный. Я наморщила лоб, пытаясь поймать ускользающую мысль, как выпавшую из рук чашку. И едва не подскочила на месте, когда мне это удалось.

Корица! Она ликвидирует отек, жжение, зуд, красноту, и одновременно превосходно согревает. Нужный пузырек, казалось, сам прыгнул в руку. Не заморачиваясь разведением, я капнула чистого эфирного масла прямо на кожу и принялась растирать. Пальцы здоровой руки горели огнем (масла, тем более такие жгучие, требуется непременно разбавлять!), зато леденящее онемение на месте укуса постепенно отступало. Из ранки начала сочиться жидкость и я, от греха подальше, неловко перевязала запястье, ругаясь сквозь зубы.

Оставалось лишь надеяться, что вместе с сукровицей (или растаявшим льдом, если Исмир умудрился каким-то образом действительно засунуть лед прямо под кожу) вытечет яд.

— Любопытно, — произнес за моей спиной знакомый баритон.

Я стремительно обернулась, не рассчитав сил — меня заметно шатнуло.

— Не следует так волноваться, — мягко заметил Исмир, придерживая меня за локоть. В его руке безвольно обвисла змея, и я не могла отвести от нее взгляда. На шее у нее был кусок светлой ткани с чем-то красным. Кровь? Краска?

Исмир небрежно встряхнул гадиной, как ремнем, и она колыхнулась так, что к горлу подступила тошнота.

— Как вы ее поймали? — неотрывно глядя на нее, будто загипнотизированная, прошептала я.

Эти холодные существа с детства вызывали у меня ужас.

— Без особых затруднений, — слегка пожав плечами, объяснил он. — Вы знаете, что змеи не переносят холода?

Я кивнула, хотя ответа не требовалось.

— А я могу заморозить что угодно и кого угодно, — Исмир помедлил и закончил со странной улыбкой: — Как и разморозить.

— Тогда зачем?.. — начала я. С какой стати он велел мне искать согревающее средство, если мог легко справиться сам?

Улыбка Исмира стала шире, и он чуть заметно кивнул, подтверждая мою догадку. Процесс согревания наверняка был бы весьма интимным…

Острый всплеск сожаления заставил меня покраснеть — и разозлиться.

— Надеюсь, теперь яд мне не страшен? — поинтересовалась я сухо, расправляя юбку и старательно не глядя на змею (и на дракона заодно).

— Нет, — ответил он, бросив ее на столик.

Потом поднял на меня глаза, и я задохнулась, настолько тяжелым оказался его взгляд — словно толстая льдина, он давил на грудь, не давал доступа воздуха… Когда Исмир отвернулся, сцепив руки за спиной в замок, я с трудом перевела дыхание.

— Судя по всему, это заурядный уж, — сказал он буднично, разглядывая выстроенные на полке пузырьки и бутылочки.

После всего пережитого соображала я с трудом, поэтому до меня не сразу дошел смысл его слов.

— Но… — я задохнулась, откашлялась и закончила: — Она ведь меня укусила!

Безмятежного спокойствия Исмира это не поколебало.

— Несомненно, — согласился он, осторожно погладив гадину по голове. — Ужи тоже кусаются, у них даже имеются ядовитые железы, которые просто не связаны с клыками. Должен заметить, что случайностью укус не был — видите, красные символы на ткани? Они заставили змею напасть вопреки ее собственному желанию. Полагаю, вас пытались напугать.

— Напугать, — эхом повторила я, чувствуя, как начинает болеть голова. Опустилась на кушетку, потерла виски пальцами (руки покраснели от корицы, но в тот момент это была меньшая из зол). Исмир был совершенно прав. В Ингойе нет змей. Здесь слишком суровый климат, да и ледяные драконы с хель — не очень приветливые соседи для холоднокровных существ.

Исмир с преувеличенным интересом изучал обстановку «Уртехюс», а я все пыталась сообразить, кто мог так жестоко пошутить.

— Ненавижу змей! — с чувством произнесла я. — Вы ее убили?

Глаза дракона мгновенно стали похожи на колкий лед.

— Нет! — и, отвернувшись, бросил через плечо: — Только люди уничтожают всех, кто им не по вкусу!

Перед глазами встал тот необычный сон. Исмир прав, люди привыкли уничтожать все, что мешает или кажется бесполезным… Но будет ли мир от этого лучше?!

— Простите меня, — попросила я, коснувшись руки Исмира, и чуть не вскрикнула, настолько холодной она была. — Вы правы, мы жестоки. Наверное, это из-за страха, мы ведь самые слабые.

— Дети, — прикрыв веки, горько прошептал он. — Всего лишь глупые дети, готовые поджечь дом, чтобы поплясать у огня.

Не найдя слов для извинений и оправданий, я ободряюще сжала его ледяную ладонь обеими руками. Дракон пристыдил меня совершенно справедливо — и одновременно я не могла преодолеть гадливость и желание раздавить опасную тварь.

Пришлось лихорадочно искать какую-нибудь нейтральную тему для разговора.

И вдруг я сообразила:

— Постойте, а что вы здесь делаете в такой час?!

— Вы только теперь спохватились? — не открывая глаз, усмехнулся Исмир.

Его губы походили на вмерзшую в лед розу, а лицо казалось изваянным из снежной глыбы, как бы смешно и мелодраматично это ни звучало. Зато ладонь стремительно теплела, будто отогреваясь в моих руках.

Поймав себя на отчаянном желании прильнуть к его губам, чтобы согреть и их, я прикусила изнутри щеку, пытаясь угомонить разбушевавшееся тело. Исмир слишком часто со мной играл! Заставила себя отпустить его руку… и тут он открыл глаза. Ледяное пламя — это дико, однако именно им был полон его взгляд. Сквозь снежную корку губ будто протаяла улыбка, а в нежнейшее благоухание сандала капнули густого медового яда жасмина и приправили острым черным перцем. Так пахнет соблазн…

И оказалось, что даже лед умеет таять.

Я словно прыгнула в море со скалы, погрузившись с головой в вышибающие дух ощущения. Соленая горечь слез (это я плачу?!), обжигающий холод и острая нехватка воздуха.

«А губы у него теплые…» — это была последняя связная мысль…

Стук в дверь показался мне выстрелом в спину.

С трудом вынырнув из омута безумия, я задохнулась, сообразив, что дверь не заперта. А значит, гость всего лишь хотел обозначить свое присутствие. Надо думать, успев многое увидеть.

Вероятно, вид мой был растерянным и виноватым. И красноречивым. По крайней мере, от Петтера, стоящего в дверном проеме, несло душным гневом, горчичной ревностью и кислым разочарованием. Разочарование похоже на прокисшие маринованные огурцы — на вид такие пикантные и хрустящие — но вялые и пересоленные.

Хотелось извиниться, хотя за что? Наверное, за развенчанный идеал. Пусть муж много раз изменял мне, даже не слишком это скрывая, пусть в доме ко мне относились хуже, чем к приблудному псу — я должна держать лицо. Улыбаться, терпеть, усмирять львов добротой и кротостью…

Но боги мои, милосердные мои боги, как же я устала! Хотелось расслабиться, хоть ненадолго, почувствовать себя хрупкой и обожаемой.

Я поневоле усмехнулась. Жизненный опыт (или цинизм?) безжалостно подсказывал, что это всего лишь самообман.

От моей улыбки Петтер дернулся, как от пощечины.

— Госпожа, — будто переломившись в поклоне, начал он, старательно глядя мимо меня. — Мне нужно кое о чем вам рассказать.

— Я вас слушаю, — я попыталась шагнуть в сторону от Исмира, однако он легко меня удержал. Пахло от него мандариновым весельем и кисловато-лимонным любопытством.

— Наедине! — словно выплюнул Петтер.

— Как угодно, — пожал плечами Исмир. Наклонился ко мне и сказал на ухо, едва-едва касаясь губами моей кожи: — Будьте осторожнее с корицей, ее действие на ледяных драконов… весьма специфично.

И, сверкнув напоследок улыбкой, вышел, оставив меня переваривать свое возмутительное заявление.

— Петтер, — не поднимая глаз, начала я, лишь теперь осознав, в каком положении очутилась. — Могу я попросить вас сохранить увиденное в секрете?

— Попросить… — протянул мальчишка с насмешкой и горечью, от которой у меня запершило в горле. — Да, попросить — можете. Только скажите, почему он?!

И вот это детское: «Почему брату купили лошадку, а мне нет?!» — меня добило.

Закрыв лицо руками, я принялась смеяться…

Успокоившись, я взглянула на замершего у входа Петтера.

Надо сказать, выражение лица у него было презанятное, а запах и того интереснее: так пахнет осока. Травянистый болотно-зеленый аромат — обида и замкнутость.

— Петтер, — вздохнув, уже серьезно начала я, глядя ему в глаза. — Все совсем не так, как вы подумали…

Еще раз вздохнула, когда он недоверчиво хмыкнул (звучало это и правда нелепо и беспомощно).

— Совсем не так! — упрямо повторила я. Выпрямила спину и, подняв подбородок, отчеканила: — Для ледяных драконов корица является афродизиаком. Меня укусила змея, — я кивком указала за забытую (или оставленную в качестве сувенира?) гадину на столике. — Исмир помог мне с ней справиться. А я, не зная об особенностях действия на него корицы, применила ее как антидот. Результат вы видели.

Признавать, что причиной произошедшего являлся афродизиака, было унизительно, потому что…

Петтер услужливо озвучил, почему:

— А на вас тоже это подействовало? И что он вообще здесь делал?

Пришлось проглотить резкое: «Это не ваше дело!».

После всего, что я ему вчера наговорила, да еще при нынешних обстоятельствах, это было бы не лучшим решением.

— У меня тоже случаются минуты слабости. Надеюсь, такой ответ вас удовлетворит?

Надо думать, у мальчишки тут же возник соблазн проверить, как я отнесусь уже к его поцелую. Петтер опустил глаза, мучительно покраснел и сжал кулаки. И аромат: кислая клюква смущения, виноградная сладость предвкушения, томительно-тягучая амбра желания.

Напомнить ему об Уннер? Впрочем, вряд ли это подействует.

— Так я могу рассчитывать, что этот инцидент не станет известен Ингольву? — повторила я, пока мальчишка не наделал глупостей.

— Да, — хрипло ответил он. Откашлялся и добавил уже увереннее: — Я ничего не скажу полковнику, если он прямо меня не спросит.

Я подняла брови (весьма странная оговорка!), и он поспешил уточнить:

— Я не могу соврать. Промолчать или ответить уклончиво, но не соврать.

— Почему? — только и спросила я.

Он передернул плечами, распространяя запах намокшей древесины и хвои, и встревожено взглянул на часы.

— Надо спешить! Я поймаю извозчика через пять минут, а вы пока оденьтесь.

— Но куда спешить?! — не выдержав, я повысила голос. События понеслись вскачь, и я оказалась к этому решительно не готова.

Петтер уже с порога обернулся:

— Мы должны успеть к Халле к десяти.

И только хлопнула дверь…

Я стояла посреди «Уртехюс», бездумно разглядывая знакомую обстановку, и размышляла. Могло ли все это оказаться какой-то хитрой ловушкой, чтобы всерьез меня скомпрометировать и дать Ингольву карты в руки? Похоже, он всерьез увлекся хорошенькой медсестрой, даже перестал навещать меня по ночам.

Покачав головой, я потянулась за пальто.

Петтер стал для меня отдушиной, словно форточка, открытая в прокуренной комнате. Поверить, что он меня предаст… Невозможно.

Спустя десять минут мы уже сидели в бешено мчащемся экипаже. Расспросить Петтера не удалось: он сел рядом с извозчиком, о чем-то негромко с ним переговариваясь.

Мне оставалось только смотреть на мелькающие за окошком городские улицы и недоумевать. Куда мы едем? Зачем? К чему такая гонка? Почему не на машине?..

На последний вопрос я получила ответ, когда мы прибыли на место: наш автомобиль, покрытый грязью, был припаркован неподалеку. Надо думать, на нем приехал Ингольв.

Петтер помог мне выйти (какие у него горячие руки!) и заботливо придержал, когда я оступилась и едва не упала в лужу. Я посмотрела на него, ожидая пояснений, не дождалась и растерянно огляделась. Мы очутились за городом, на перекрестке трех дорог, в центре которого торчала скала Халле, словно воздетый вверх палец. Вокруг простиралась унылая поросшая мхом равнина, и только в отдалении приглушенно рокотало море.

Картину несколько оживляли четыре разномастных автомобиля, три конных экипажа и столпившиеся у самой скалы люди.

Первым делом в глаза мне бросилась лысоватая макушка Ингольва, который, несмотря на моросящий дождь, был без шляпы. Рядом с Ингольвом, взяв его под руку, стояла милая дама, чьи тщательно завитые светлые волосы украшала кокетливая голубая шляпка.

Я стиснула зубы: что бы ни стряслось, Ингрид приложила к этому руку. Видеть ее и Ингольва вместе оказалось неожиданно больно.

— Пойдемте! — заставил меня очнуться настойчивый голос Петтера.

— Да, конечно! — спохватилась я и, не заботясь о том, что на юбку при каждом шаге брызгала грязь, устремилась к мужу.

Он увлеченно спорил с каким-то благообразным стариком, который бережно держал металлический ларец. Ингольв не замечал моего появления, пока Ингрид не дернула его за рукав.

— Доброе утро, дорогой, — непринужденно улыбнулась я, останавливаясь напротив них.

На лице моего мужа проступила краска то ли смущения, то ли гнева.

Петтер, кажется, попытался спрятаться за мою спину. По крайней мере, исходящий от него опасливый аромат — так пахнут некоторые жуки, если их испугать — выдавал, что распоряжения привезти сюда меня Ингольв ему не давал.

— Что ты здесь делаешь? — хрипло спросил муж.

Его веки покраснели и опухли, выдавая бессонную ночь.

— Прогуливаюсь, — усмехнулась я нелепости вопроса. — Ты ведь не против моего присутствия?

— Нет, — теперь уже точно смутившись и отводя взгляд, пробормотал Ингольв. — Конечно, нет.

Я почувствовала, как заныло сердце.

— Господин полковник, мы можем продолжать? — нетерпеливо обратился к нему осанистый старик.

— А? Да, конечно, продолжайте! — сглотнув, согласился Ингольв.

Он вел себя, как кот, уличенный в воровстве сливок, и это казалось таким нелепым, таким нереальным. Что могло заставить Ингольва держаться так?

Ингрид растерянно улыбнулась мне. Я, сделав вид, что этого не заметила, принялась разглядывать окружающих, борясь с неловкостью и злостью на Петтера. Зачем он притащил меня сюда и поставил в неудобное положение? Впрочем, он наверняка действовал из лучших побуждений. Только мне от этого не легче.

Вокруг толпились знакомые: инспектор Сольбранд, доктор Торольв, мэр Фритрик…

Они вразнобой меня приветствовали, заверяя в почтении и желая долгих лет жизни. Только приветствия эти походили на мелодию, исполняемую на вконец расстроенном инструменте. И запах с тяжелой, сладкой до тошноты нотой солодки — притворство.

Меня будто пытались оттеснить от Ингольва и заслонить происходящее.

От непонимания хотелось закричать, устроить истерику или потребовать нюхательную соль. Однако за моей спиной скалой возвышался Петтер, и исходящий от него аромат спелых зеленых яблок меня отрезвил. Так или иначе, я во всем разберусь.

— Господа, надеюсь, вы простите меня, но я должна быть рядом с мужем! — прервала я занимательную (а на деле сумбурную) историю, которую рассказывал мне господин мэр.

Лучшая защита — нападение, не так ли?

— Конечно, — мелко закивал мэр, растерянно переглянувшись с доктором Торольвом.

Остальным ничего не оставалось, кроме как расступиться, открывая арену событий.

У меня перехватило дыхание. Захотелось надавать себе пощечин: как же я сразу не догадалась! Еще когда мы остановились на развилке трех дорог, следовало понять, что происходит. Но из-за чего?!

Тем временем Ингольв отцепил от себя Ингрид, что-то негромко ей сказал и скинул пальто на руки своего давнишнего приятеля.

Потом он натянул перчатки и шагнул к старику. Остановившись, выпрямил спину и вздернул подбородок:

— Я готов!

— Я готов! — эхом откликнулся смутно знакомый господин в сером твидовом костюме, встав напротив Ингольва.

— Господа, извольте выбрать… — старик распахнул перед ними ларец, украшенный рунами.

Сзади восторженно присвистнул Петтер. Я оглянулась: мальчишка, вытянув шею, пытался получше рассмотреть содержимое ларца. Мужчины так любят подобные игрушки!

— Госпожа Ингрид, позвольте вас спросить? — подойдя, я коснулась ее плеча, и она дернулась, как от удара током. Сквозь нежный аромат белых цветов кактусом пробивался колючий запах беспокойства.

— Да, — согласилась она, не отводя напряженного взгляда от Ингольва. Моего Ингольва! Пусть у нас уже давно сложные отношения, но…

— Повод? — коротко поинтересовалась я, сдерживая желание вцепиться в ее безупречную, несмотря на непогоду, прическу.

— Господин Ингольв… — она замялась, комкая кружевной платок.

Ветер развевал ленты и перья на ее шляпке, и я вдруг поняла, насколько неопрятно, должно быть, выгляжу по сравнению с ней. Бурные события сегодняшнего утра, несомненно, оставили след на моей внешности. Как тут не вспомнить бабушкины наставления, что женщина должна быть ухоженной и аккуратной в любой ситуации?

— Ингольв, — повторила Ингрид, забыв назвать его «господином», — на приеме у мэра поспорил с господином Ормом из-за… Из-за политики!

Кажется, Петтер выдохнул приглушенное ругательство.

— Надо думать, серьезный спор? — задумчиво произнесла я.

Заминка перед последними словами была слишком заметной. Не из-за прекрасных ли глаз Ингрид случилась размолвка? Ингольв собственник и никогда не согласится делиться тем, что считает своим. Или все же политические разногласия? Муж всегда активно интересовался этой темой, хотя до сих пор дискуссии не заканчивались столь радикально.

Однако реакция Петтера на это сообщение настораживала.

Решив больше не обращать внимания на Ингрид, я, прищурившись, посмотрела на господина Орма. Терпеть не могу прилизанные волосы, мелкие черты лица, да и имя неприятное — «Змеиный», и я точно его где-то слышала…

Мужчины наконец выбрали, и старик, захлопнув ларец, сделал три шага назад и изрёк:

— Мороз укрепит лед в руках правого и растопит оружие виноватого. Приступайте!

И скрестилось с тихим звоном оружие дуэлянтов…

Признаюсь, я только рассмеялась, когда впервые услышала о таких дуэлях. Драки на пистолетах, рапирах, в крайнем случае, мечах — это можно хоть как-то понять. Но сражаться на ледышках?!

В Хельхейме же иные дуэли считались дикостью. Мол, даже если дело дошло до драки, зачем превращать ее в смертоубийство? Оставались кулаки или, для приличного общества, сосульки. Смертельные случаи на таких дуэлях нечасты, зато увечья не так уж редки… Это заставляло свидетелей с особым напряжением всматриваться в происходящее.

Здесь говорят: «Много сосулек поломали», подразумевая долгие препирательства и соперничество.

Правила дуэли предельно просты: у кого первым сломается «оружие», тот и проиграл.

Надо сказать, во всех этих финтах, обманных выпадах и блоках я ровным счетом ничего не понимаю. Поэтому, закусив губу, наблюдала не за движениями соперников, а за искрящимися сосульками в их руках, защищенных тонкими перчатками.

Ингольв только выругался, когда ледяное острие прошло впритык с его горлом.

Мы с Ингрид синхронно вскрикнули, и она, как маленькая, взволнованно схватила меня за руку. Признаться, я думала, что во вторую мою руку вцепится Петтер, но он только втянул воздух сквозь зубы.

Ингольв, разозленный промахом, яростно контратаковал.

Старик с ларцом зорко следил за каждым движением противников, готовый вмешаться в любой момент. Профессия мастера по сосулькам всегда была весьма доходна и уважаема, поскольку природе в столь важном и деликатном вопросе не доверяли. Заодно мастера выполняли функции судей.

Тем временем Ингольв наседал на своего противника, а тот змеей ускользал из его рук.

Признаюсь, даже меня разобрал азарт, Петтер же вообще тихо комментировал каждый выпад (впрочем, его комментарии мне мало что поясняли).

Рядом, приподнявшись на цыпочки, взволнованно дышала Ингрид. Я неприязненно покосилась на нее и едва не пропустила решающий момент.

Обманный финт, рывок, Ингольв, поскользнувшись, полетел в грязь… И в последний миг отчаянно, слепо рубанул по противнику…

— Ах! — слитно отозвалась толпа.

Петтер за моей спиной выругался, однако я предпочла сделать вид, что ничего не слышала.

Секундант Ингольва бросился к нему, следом спешил доктор Торольв. Однако их помощь не потребовалась: Ингольв, весь перемазанный, поднялся сам, а при виде жалкого обломка «рапиры» в руках господина Орма широко улыбнулся и поднял вверх собственную невредимую сосульку.

В этот момент он походил на древнего воина, стоящего на залитой кровью палубе драккара. Сверкали голубые глаза, распрямились плечи, даже грязь и запах пота придавали Ингольву какой-то странный диковатый шарм.

На глаза мои навернулись слезы. Боги, милосердные мои боги, как же я когда-то его любила!

— Госпожа Мирра? — тут же встревожился Петтер.

— Нет, ничего, все в порядке! — поспешила заверить я, смаргивая предательскую влагу.

— Господин Ингольв победил! — провозгласил старик с ларцом.

Муж бережно поднес к губам сосульку и передал ему. Ликующий запах имбиря, коньяка и лавра витал над местом дуэли.

А вокруг смеялись, хлопали в ладоши, громко обсуждали детали схватки.

Ингольва обступили друзья, каждый из которых считал своим долгом поздравить победителя. Только господин Орм морщился и потирал ушибленное запястье.

— Поздравляю, голубушка! — инспектор, протолкавшись ко мне, лукаво подмигнул и расплылся в улыбке.

— Благодарю, — только и отозвалась я, недоумевая.

Собственно, причем тут я?!

— Мирра! — повелительно позвал муж.

Вопросы пришлось отложить.

— Да, иду, дорогой! — подавив вздох, откликнулась я, направляясь к Ингольву.

— Видела, как я его? — хвастливо спросил он, всем своим коньячно-кофейным запахом умоляя о похвале.

— Замечательно! — отозвалась я с улыбкой.

Петтер истуканом застыл за моей спиной.

Если отбросить в сторону то, что Ингольв защищал честь моей «подруги», то он и вправду держался великолепно.

Я заметила заинтересованные взгляды и разливающийся вокруг легкий флер сладкого фенхеля. Так пахнет, когда у людей нестерпимо чешутся языки. Кажется, за нашим трио (Петтер не в счет) внимательно наблюдали, и это внимание ощущалось липкой паутинкой.

— Дорогой, может быть, поедем домой? — зябко поежившись, предложила я. И добавила вполголоса: — Здесь прохладно… И слишком многолюдно.

Прежде, чем Ингольв успел ответить, вмешалась Ингрид:

— Разве вам холодно? — притворно удивилась она. — По-моему, прекрасная погода!

— Действительно? — только и спросила я. Погода на загляденье: сыро, грязно, хмуро и ветрено.

— Вам нужно чаще бывать на свежем воздухе. — Продолжила Ингрид, по-дружески подхватывая меня под локоть и доверительно склоняясь ближе. — Это я вам говорю как медсестра. Рекомендую прогулки по берегу. Они очень полезны для закаливания и укрепления нервов.

Прозвучало это как едва прикрытый намек.

— Благодарю, — пытаясь сдержать ярость, я принялась поправлять выбившиеся из-под шляпки волосы. — Однако в вопросах лечения я сама достаточно компетентна. В конце концов, я — аромаг!..

И усмехнулась ей со значением. Окончание фразы «… а вы — всего лишь медсестра!» будто повисло в воздухе, словно неприятный запах — невидимый, зато вполне ощутимый.

Ингрид потупилась и прикусила розовую губку. В яблочный джем ее аромата щедро добавили недовольства — кислого молока.

— Мирра! — Ингольв, наконец, обрел голос, и в тоне его звучали досада и предостережение.

— Да, дорогой? — лучезарно улыбнулась я.

— Госпожа Ингрид желает тебе только добра, — нахмурился он. — И тебе стоит ее послушать, а не спорить!

— Я слушаю, — я пожала плечами, мягко высвобождаясь из хватки медсестры. — Но полагаю, что могу сама распоряжаться своим временем. Раз уж у меня так мало домашних обязанностей.

Последний намек узурпацию свекром власти в доме моментально вывел Ингольва из себя. Вокруг него словно полыхнул раздраженный коричный аромат.

— Мирра… — громко начал Ингольв, но, наткнувшись на мой предостерегающий взгляд, продолжил уже значительно тише: — Обсудим это в машине.

— Конечно, дорогой! — безмятежно согласилась я, кладя ладонь на его локоть.

Ингрид ничего не оставалось, кроме как следовать за нами в фарватере. И, признаюсь честно, эта маленькая победа грела мне сердце.

Впрочем, торжество мое продолжалось недолго. Остановившись рядом с автомобилем, Ингольв украдкой огляделся и, убедившись в отсутствии лишних ушей, проговорил негромко, но безапелляционно:

— С этого дня ты будешь проводить на берегу не меньше часа ежедневно!

При иных обстоятельствах подобное распоряжение я приняла бы с восторгом. Однако я не могла отделаться от мысли, что Ингрид зачем-то нужно было мое отсутствие в городе, и, надо признать, она весьма ловко добилась желаемого.

— Ингольв… — начала я, но он не слушал.

— С тобой будет ездить Петтер. Поезжайте прямо сейчас.

— Дорогой, но как же ты вернешься в Ингойю, если мы заберем автомобиль? — сделала я последнюю попытку. Резкий порыв ветра заставил меня, поежившись, поднять меховой воротник.

— Не волнуйся, — раздраженно дернул плечом муж. — У меня еще дела, а Ингрид может поехать на извозчике.

Радовало хотя бы, что он не намеревался уехать отсюда с любовницей под ручку! Впрочем, причиной тому наверняка были соображения престижа и приличий, а вовсе не мои оскорбленные чувства.

Петтер с легким поклоном распахнул передо мной дверцу.

От мальчишки веяло пачули — чуть затхлым, болотистым ароматом смолы, дыма и земли — предвкушением чего-то долгожданного. Я с трудом спрятала досаду: кажется, Петтер доволен таким поворотом событий. Все довольны — кроме меня.

— Я вам так завидую! — мечтательно прощебетала Ингрид, прижимая руки к груди. — Прогулка по берегу — это так романтично!

Надо думать, я — особа совершенно неромантического склада характера. Однако мое скептическое хмыканье нисколько ее не обескуражило.

— Заодно вы можете, например, собирать ракушки и камушки, — с брызжущим энтузиазмом, похожим на сладко-кисло-горький вкус грейпфрута, предложила Ингрид. — Можно делать из них прекрасные цветы или флакончики для духов!

— Благодарю! — ответила я с холодной вежливостью. — Непременно обдумаю ваше предложение! До свидания, госпожа Ингрид, дорогой.

И, уже отворачиваясь, заметила, как Ингольв улыбается Ингрид. Пахло от него в этот момент цветочно и сладко — липой — как в ту июльскую ночь, когда он умолял меня сбежать с ним…

Надо думать, все время, которое мне следует проводить с Петтером, мой муж будет проводить с Ингрид. Забавно, нас с Ингольвом уже давным-давно нельзя было назвать любящей парой, однако меня больно ранила его неприкрытая нежность к другой женщине. До сих пор его измены были простыми интрижками. Принять серьезное увлечение мужа оказалось значительно сложнее. Только гордость и молчаливая поддержка Петтера позволили мне сохранить лицо и не устроить скандал.

— Да, Петтер, я забыл сказать, — спохватился Ингольв, когда ординарец помог мне усесться.

— Слушаю, господин полковник! — тут же вытянувшись по стойке «смирно», отрапортовал мальчишка. Каменное лицо, но запах — колкая перечная мята и холодно-лиственный петитгрейн — выдавал его недовольство.

Подойдя к нему, Ингольв как-то неожиданно по-доброму улыбнулся и заговорщицки сообщил:

— Я направил в столицу представление на производство тебя в чин лейтенанта.

Темные глаза Петтера расширились от удивления.

— Это большая честь для меня, господин полковник! — только и сказал он.

— Не прибедняйся, мой мальчик! — покровительственно похлопав его по плечу, смягчившимся голосом произнес Ингольв. — Такие, как ты, всегда в цене.

Я ожидала, что Петтер ответит что-то вроде: «Рад вам служить, господин полковник!», но он только почтительно склонил голову. Исходящий от него аромат, против ожиданий, вовсе не искрился радостью. Напротив, остро ограненный черный перец колол нос.

— Такие, как он? — заинтересовавшись, повторила я. — Что ты имеешь в виду?

— Неважно! — отмахнулся Ингольв. И велел: — А теперь поезжайте!

Нам ничего не оставалось, кроме как послушаться…

— Куда ехать? — спросил Петтер, устроившись на водительском месте.

Его кисти — крупные, грубоватые для такого мальчишки — уверенно покоились на руле.

Я взглянула на свои мелко дрожащие руки и попыталась успокоиться.

— На берег, — отозвалась я, сама поразившись терпкой горечи, которая звучала в моих словах.

Зажмурилась, несколько раз глубоко вздохнула.

Петтер молча вел автомобиль, временами на меня поглядывая. Даже с закрытыми глазами я ощущала его взгляд: встревоженный, полный заботы и тихой нежности. Пахло от мальчишки тягучей смолой и ванилью — бензоином. И как бензоин, по хельским поверьям, отгоняет злых духов, так и этот аромат словно рассеивал мои печали.

Только я никак не могла отделаться от чувства вины. Я постоянно твержу, что стараюсь оттолкнуть Петтера, ради его же блага, а сама исподтишка наслаждаюсь благоуханием его чувств.

Запахи — это целый океан, пугающий тех, кто не умеет плавать. Можно всю жизнь плестись по его берегу, шарахаясь даже от брызг. А можно, как дети, с визгом прыгнуть в набегающую волну и насладиться ее бурлящими прикосновениями…

Но я не имею права поступать так с Петтером, даже если он мечтает именно об этом.

Когда автомобиль, в последний раз чихнув мотором, остановился, я еще некоторое время сидела неподвижно.

— Госпожа Мирра? — тихий голос Петтера, его осторожное прикосновение к локтю заставили меня нехотя открыть глаза.

— Да, Петтер? — рассеянно отозвалась я, глядя на хмурое море за окном автомобиля. Оно походило на медведя, который все никак не уснет в своей берлоге, ворочается и недовольно порыкивает.

— Приехали, — подтвердил очевидное мальчишка, не торопясь убирать руку. А губы у него пухлые, совсем детские, и улыбка такая открытая…

По тесному салону автомобиля поплыло такое благоухание, что я замерла, разрываясь между желанием отшлепать глупого мальчишку и обнять его.

Так красиво, милосердные мои боги, как же красиво! Мягкая замша, играющая всеми оттенками фиолетового — ладан, кремово-желтый атлас сандала, нежная шероховато-древесная текстура мирры, как брошь, скрепляющая все это великолепие.

Ладан, сандал и мирра — благоговение.

Кажется, еще немного, и Петтер совсем потеряет голову.

— Петтер, — быстро и намеренно громко заговорила я, стараясь развеять наваждение, томным жасмином колышущееся вокруг. — Зачем вы меня туда привезли?

— Что? — непонимающе спросил он, с трудом выныривая из своих грез.

Прекрасный аромат будто поблек, но не исчез. Словно кто-то набросил на роскошное вечернее платье плотный кожаный плащ.

— Зачем вы меня туда привезли? — терпеливо повторила я. — Не думаю, что вы намеренно хотели меня унизить.

А вот это его проняло: дернулся, из глаз мгновенно исчезла мечтательная дымка — будто фата, сорванная нетерпеливым женихом.

— Нет! — Петтер протестующе мотнул головой. — Я просто…

— Просто — что? — подбодрила я нетерпеливо.

— Я хотел, чтобы вы знали, — признался он тихо, глядя на свои сцепленные руки.

— Знала о чем? — раздражение прорвало плотину моего самообладания. Ведь он ничего мне не объяснил! Выдернул из «Уртехюс» и повез неведомо куда, как безвольную куклу. А теперь из него слова не вытянешь! — Что Ингольв настолько… — я замолчала на мгновение, подбирая слово, — потеряет голову, чтобы драться на дуэли из-за любовницы?

— Нет! — так яростно запротестовал Петтер, что я вздрогнула. Теперь он смотрел прямо мне в глаза — требовательно и настойчиво. — Все совсем не так! Вы…

Он оборвал пламенную речь на полуслове и отвернулся, прикусив губу. Пахло от него противоречиво — кислой обидой и жаркой имбирно-лавровой гордостью.

— А как? — мягко спросила я. — Все выглядит вполне очевидным.

— Я не могу вам сказать, — неожиданно хрипло произнес он, не глядя на меня.

— Не можете или не хотите? — уточнила я резко. — Петтер, что за глупости?

Какие-то непонятные намеки, обмолвки, как будто это великая тайна!

— Не могу! — выкрикнул он, ударив по рулю.

Низкий рев клаксона заставил меня вздрогнуть и отшатнуться.

— Я дал слово господину полковнику, что никому не скажу! — уже тише закончил Петтер, сжимая руки в кулаки.

Оставалось только вздохнуть: благородство похвально, однако порой очень утомительно.

— Эта история с дуэлью как-то связана со мной, верно? — предположила я, вспомнив слова инспектора Сольбранда.

Петтер нахмурился и еле заметно кивнул.

— Почему вы не хотите мне помочь? Хотя бы немного! — попросила я, взяв его за руку. Запрещенный прием: мальчишка дернулся и жарко покраснел.

— Я не могу! — выдавил он.

Петтер не знал, куда девать глаза, но пахло от него так дымно-ладанно, что не оставалось сомнений в его непреклонности.

— Хорошо, — признавая поражение, вздохнула я. — Подумаю об этом позже. Да, вот еще о чем я хотела спросить…

Петтер, который уже облегченно перевел дыхание, снова напрягся:

— Да?

— Что имел в виду Ингольв, когда сказал, что такие, как вы, всегда в цене?

Надо думать, он подразумевал не только преданность своего ординарца — вряд ли командование сочтет ее достаточной причиной для столь стремительного повышения.

Петтер молчал, явно колеблясь, потом вдруг принялся неловко закатывать правый рукав. Резкий решительный аромат лимонной травы жалил нюх.

— Что… — начала я и замолчала, когда он резко протянул мне руку запястьем вверх.

Вены перечеркивал темный знак, словно клеймо. Тейваз.

«Руны победы, коль ты к ней стремишься, — вырежи их на меча рукояти и дважды пометь

именем Тюра!»[30] — всплыли в голове выученные в детстве строки.

— Вы?! — от удивления я задохнулась. — Вы — посвященный Тюра?!

Петтер тщательно одернул рукав и аккуратно застегнул пуговицы:

— Да!

В этом коротком слове было так много: и твердая уверенность, и гордость, и непреклонность.

Тюр — бог войны, но мало кто из военных осмеливался на посвящение ему, ведь Тюр еще и бог справедливости. В давние времена он поплатился правой рукой за ложь[31], и его верным последователям грозит то же самое.

— Так вот почему вы не можете нарушить клятву! — прошептала я, вдруг осознав, чем он рисковал. И, поняв, искренне извинилась: — Простите меня!

— Ничего, — пожал плечами он. — Вы же не знали.

И такая детская гордость (сумел поразить даму сердца!) читалась на его лице, что я поневоле усмехнулась. Боги, какой же он еще мальчишка!

— А разве вы не нарушили слово, когда привезли меня к Халле?

— Нет, — мотнул головой Петтер и улыбнулся неожиданно лукаво: — Я же ничего вам не сказал!

— Хм, — я, подняв брови, посмотрела на него, потом не выдержала и рассмеялась.

Любопытный подход! Не сказать, зато показать.

Он засмеялся вместе со мной, и я не успела отреагировать, когда Петтер вдруг оказался совсем близко. Только поморщился чуть заметно — должно быть, тянуться ко мне через какие-то рычаги было не слишком удобно.

— Не надо! — попросила я тихо, даже не пытаясь отодвинуться.

Петтер глухо проговорил:

— Почему?

— Потому что Ингольв сотрет вас в порошок! — стараясь, чтобы голос звучал мягко, но уверенно, произнесла я.

Обожание Петтера грело душу и, что скрывать, льстило мне. Однако цена слишком велика, чтобы я могла ее заплатить — а уж тем более, позволить платить ему. Стоит Ингольву что-то заподозрить, и Петтер тут же со скандалом вылетит из армии, а меня ждет раздельное проживание с мужем, а значит, и невозможность видеть сына.

Мальчишка на несколько мгновений опустил взгляд, потом прямо посмотрел на меня. Его темные глаза лихорадочно пылали.

— Ну и пусть! — выдохнул он, осторожно, будто боясь обжечься, касаясь пальцами моей щеки.

К его лбу прилипла прядь темно-каштановых волос, и мне невыносимо хотелось протянуть руку и ее убрать.

— Не надо, Петтер, — повторила я, отстраняясь. — Я этого не стою.

— Стоите! — только и ответил он. А в его голосе и, главное, в запахе, чувствовалась такая убежденность, что спорить было бесполезно. И начал решительно: — Госпожа Мирра, я…

— Пожалуйста, не продолжайте! — попросила я, в протестующем жесте выставив вперед открытые ладони. Он ведь всего лет на семь-восемь старше моего сына! — Не нужно, я не хочу этого слышать!

Он потупился, до белизны сжал губы. Потом через силу проронил:

— Почему?

Я заговорила быстро:

— Послушайте, вы заслуживаете большего. Заслуживаете любви, семьи, детей, в конце концов!

Я сбилась и умолкла. На глаза отчего-то наворачивались слезы.

— Большего? — переспросил он глухо.

— Я не могу вам этого дать, — борясь с желанием закрыть глаза, произнесла я. — Никогда.

— Понятно, — слепо нащупав ручку, Петтер дернул за нее и почти вывалился наружу.

Только в воздухе остался запах горького миндаля — сладкий и ядовитый[32]…

Оглушительно хлопнула дверца, и я наконец крепко зажмурилась. Хотелось бежать следом, окликнуть, извиниться… Но за что? Я поступила правильно, отчего же так горько?

Посидев так несколько минут, я решительно выбралась из машины. Глупо прятаться от последствий своих поступков.

Узкая песчаная полоска берега едва-едва высовывалась из кружевной пены волн. Угрюмое небо опустилось брюхом на гладь моря, и теперь лениво покачивалось на воде. Все вокруг было серым, даже песок потемнел от грязи. Только зеленый мундир Петтера выделялся на этом фоне.

Пронзительные, надрывные крики чаек, кружащих над водой, резали слух. Моряки верят, что чайки — это души утонувших матросов, хотя сомневаюсь, что души могут так вонять и столько гадить.

Мои сапожки при каждом шаге увязали в песке, от которого тянуло холодом. Я поежилась и плотнее запахнула воротник. Хотя в Ингойе значительно теплее, чем в окружающих широтах (благодаря теплому морскому течению и вулкану, подогревающему землю снизу), однако и здешний климат нельзя назвать благодатным. А чуть дальше к северу море и берег усеяны ледяными глыбами, которые в солнечную погоду похожи на сверкающие бриллианты.

Преодолевая сопротивление ветра и песка, я подошла к мальчишке, который стоял у самой кромки воды, скрестив руки на груди. Он неотрывно смотрел на небо и даже не обернулся, когда я коснулась его плеча.

— Петтер? — позвала я и сглотнула слюну, пытаясь избавиться от желчного привкуса на языке.

— Да, госпожа Мирра, — голос мальчишки звучал безжизненно.

Пахло от него травянисто и остро — осокой — «не тронь меня!».

Подумалось, а что, если однажды моему сыну любимая скажет то же самое? Утешит ли его то, что она поступает, как лучше?

Захотелось обнять мальчишку, пригладить его каштановые вихры, прошептать на ухо что-нибудь ласковое… Однако я сдержалась: надо думать, Петтеру будет легче перенести жалящее «нет», чем мою почти материнскую нежность.

— Пойдемте в автомобиль, — предложила я неловко.

Он будто не слышал, все так же напряженно глядя на что-то белое в густом киселе туч. Любопытно, чем его заинтересовала обычная чайка?

— Почему люди не летают, как драконы? — вдруг спросил Петтер с неожиданной горячностью.

От него пронзительно потянуло кедром, как будто из холодного просоленного песка вдруг выросли хвойные исполины, протянули к угрюмому небу разлапистые колючие ветви. Так пахнет решимость.

— Такова наша природа, — пожала плечами я. — Если бы боги хотели, чтобы мы летали, они дали бы нам крылья.

Мальчишка наконец обернулся. Глаза его сверкали то ли яростью, то ли непролитыми слезами.

— Неправда! — возразил он запальчиво. — Нам дан ум, а остальное мы сами построим!

Я глядела на него во все глаза, удивляясь, насколько разительно он преобразился. Темные глаза горели уверенностью, горделиво распрямленные плечи оказались неожиданно широкими, грубоватые черты лица будто высечены из камня, а надо лбом сосновыми иголками топорщилась челка. Он вырастет в очень привлекательного мужчину — пусть не красавца, но притягательного своей яркой личностью.

— Вы о самолетах? — уточнила я, стараясь отбросить видение взрослого Петтера. — Опыты братьев Рауд любопытны, однако они не могут тягаться с теми же драконами

— Пока не могут! — жару в голосе мальчишки позавидовал бы и вулкан. — Но над этим работают лучшие конструкторы! Рыжие братья[33] сделали только первый шаг, с тех пор мы уже многому научились. А однажды научимся летать даже лучше, чем эти…

Он махнул рукой в сторону облаков, и я, приглядевшись, едва не вскрикнула от удивления. То, что я приняла за чайку, оказалось парящим в вышине драконом.

— Исмир? — вырвалось у меня.

Я тут же прикусила губу, но поздно. Мальчишка потемнел лицом и сжал кулаки, источая гремучую смесь ароматов горчицы, дегтя и гниющих водорослей.

— Вы влюблены в него, правда? Скажите честно, поэтому вы оттолкнули меня?

— Петтер, что за нелепые выдумки? — поморщилась я, стараясь поровну отмерить насмешки и удивления. — Не забывайте, я замужем.

— Лучше вы не забывайте об этом! — пожалуй, голосом Петтера можно было травить тараканов. — Вы так много ему позволяете, что об этом скоро будет шептаться вся Ингойя!

У меня перехватило дыхание, и захотелось отвесить пощечину наглому мальчишке.

— Надо думать, недавно, в автомобиле, вы защищали интересы моего мужа! — не удержалась от ответной шпильки я.

Лицо его вспыхнуло, и он шагнул вперед, заставив меня малодушно отступить.

«Пожалуй, не стоило его дразнить!» — мелькнула здравая (увы, запоздалая) мысль. Доведенная до предела мышь может броситься на кошку, что уж говорить о влюбленном мальчишке, распаленном ревностью и близостью предмета обожания!

В шаге от меня Петтер будто споткнулся. Резко остановился, глубоко вздохнул и схватил меня за руку.

— Я не буду извиняться! — выпалил он, глядя открыто и упрямо. И добавил вполголоса: — Я должен был попробовать.

Осторожно отодвинув перчатку и рукав, он коснулся губами бьющейся на моем запястье жилки.

— Петтер, прекратите! — потребовала я, силясь унять невольную дрожь.

Он медленно поднял голову. А глаза у него шальные и щеки пылают румянцем.

— Как прикажете, госпожа Мирра! — и не понять, чего больше в его голосе — горечи, гнева или смирения.

Хм, а не такой уж он и мальчишка: выше меня на голову, да и детская пухлость губ странно сочетается с морщинкой меж бровей и упрямым взглядом.

— Петтер, — вздохнув, проговорила я устало, — поймите, каковы бы ни были мои чувства, я не могу дать Ингольву повода для раздельного проживания. Потому что тогда он не позволит мне видеть сына!

Мальчишка мотнул головой, как лошадь, отгоняющая овода.

— Но я… — начал он. Возражения его потонули в раздавшемся с неба реве.

От неожиданности я вздрогнула и, отпрянув от Петтера, зажала уши руками. Над нами, то снижаясь, то снова взмывая вверх, кружил белоснежный дракон. Его чешуя слепила глаза, как снег в погожий день, а грация движений завораживала настолько, что я опустила руки, любуясь его танцем в небе…

Петтер, запрокинув голову, крикнул что-то яростное, но внезапно разбушевавшийся ветер подхватил и унес его слова, как осенние листья.

Еще немного покружив над нами, дракон нырнул в облака.

Как-то резко повалил снег, стремительно укрывая землю, а холодный воздух ревущим водопадом устремился вниз. Густые пушистые хлопья, похожие на клочки ваты, при каждом вздохе норовили забиться в нос, налипали на ресницы.

Вьюга, начавшаяся за считанные мгновения, бесновалась вокруг. Ни за что не поверила, что такое возможно!

Петтер что-то сказал, но за ревом бури слов было не разобрать.

«Не слышу!» — попыталась крикнуть я, но губы не подчинялись.

Он и сам, должно быть, сообразил. Дернул меня за руку и, пригибаясь, бросился к автомобилю. Идти было тяжело: порывы ветра сбивали с ног, хлестали по щекам, выбивали слезы из глаз…

Петтер волок меня за собой, как ребенок санки. Мне оставалось лишь, прищурившись, передвигать ноги, молясь, чтобы они не сбиться с пути. И цепляться на руку мальчишки, как утопающий за соломинку.

Когда хлопнула дверца, и Петтер бесцеремонно подпихнул меня вперед, я не сразу сообразила, что мы добрались. Автоматически повиновавшись, я почти упала на сиденье и попыталась сморгнуть налипший на ресницы снег. Петтер, вцепившись в руль, яростно щелкал какими-то тумблерами, передвигал рычажки…

— Давай же, давай! — бормотал он, кусая губы.

Наконец мотор мерно заурчал.

— Да! — подпрыгнув на сиденье, мальчишка до упора вдавил в пол педаль, и автомобиль рванулся вперед, тараня густую пелену снега. — Давай, Кьярваль[34], не подведи меня!

Я, несмотря на серьезность ситуации, тихонько фыркнула. Автомобиль действительно немного походил на кита, оказавшегося на берегу. И он рвался вперед, как кит — к спасительной воде…

Не знаю, сколько прошло времени. Напружинившись, я отчаянно цеплялась за дверную ручку.

«Один, мудрый отец богов, на тебя уповаю, — шептала я немеющими губами. — Спрями нашу дорогу[35], выведи на свет!» А снаружи, за тонкими металлическими стенами, ярилась вьюга, и мороз жадно пил драгоценное тепло…

Снег закончился внезапно: автомобиль вырвался на волю, к неожиданно голубому небу и яркому солнцу, а всего в нескольких метрах позади по-прежнему бушевала метель. Как будто кто-то начертил границу, за которую вьюге не было хода (вероятно, так оно и было).

Петтер резко затормозил, и только рефлекторно сжавшиеся пальцы уберегли меня от падения вперед.

— Почему вы остановились? — собственный голос показался мне хриплым и неожиданно громким.

Мальчишка, не отвечая, уткнулся лбом в руль. А я вдруг обнаружила, что меня бьет крупная дрожь. Я потерла руки, которые будто кололи сотни иголок. Обычная зима после оставшегося позади ледяного безумия казалась почти летом.

— Теперь я понимаю, почему Ингольв так ненавидит драконов! — с чувством произнесла я.

Плечи Петтера затряслись, но не успела я испугаться, как он поднял голову и расхохотался, уже не скрываясь.

— Значит, оно того стоило! — выдавил он сквозь смех.

— Петтер! — укоризненно сказала я, но, не удержавшись, тоже рассмеялась.

Нервное напряжение последних минут требовало выхода.

— Хотите кофе? — отсмеявшись, предложил Петтер.

— Вы еще спрашиваете! Конечно! — для убедительности я кивнула.

И в благоговейном молчании смотрела, как Петтер непослушными от холода пальцами отвинтил крышку на хельской фляге. По салону поплыл запах кофе с корицей и мускатным орехом — соблазнительно теплый и уютный.

Надо думать, из этих серебряных стаканчиков Ингольв обычно пил коньяк, но для кофе они тоже сгодились.

— Петтер, вы — сокровище! — признала я с чувством. Глотнула обжигающе горячий напиток и блаженно прищурилась.

Мне было легко-легко, и неприятное объяснение с Петтером будто подернулось снежной дымкой. Неловкость, смущение и обида остались там, на берегу, а на их место пришло ласковое тепло. Хотелось смеяться, обнять весь мир, спеть что-нибудь или сварить мыло…

Мальчишка только хмыкнул в ответ, но щеки его порозовели.

— Правда-правда, — уже серьезнее сказала я. — Знаете, я всегда боялась замерзнуть насмерть. Мне в детстве это даже снилось.

— Наверно, вы очень любили господина Ингольва, раз поехали с ним даже в Хельхейм? — со странной жадностью спросил Петтер.

— Да, я очень его любила, — призналась я легко. — Только теперь это неважно.

— Значит, вы не хотите с ним помириться? — почему-то помрачнел он.

— Вряд ли это возможно, — отмахнулась я. — Впрочем, это несущественно. Петтер…

— Да, госпожа Мирра? — отозвался он, бездумно болтая кофе в своем стаканчике.

Я поколебалась, но не сдержалась.

— А у вас ничего сладкого нет? — выпалила я и сглотнула набежавшую слюну.

Петтер молча потянулся к моим коленям. Не успела я отреагировать, как он нажал какую-то скрытую кнопку, и распахнулся потайной ящичек. Не глядя, мальчишка извлек оттуда завернутый в яркую бумагу кусок шоколада и протянул мне.

— Спасибо! — только и сказала я, принимая подношение.

Откусила кусочек от сладкой плитки (бабушка за подобное нарушение этикета лишила бы меня десерта на неделю!) и блаженно прищурилась. Петтер чуть заметно улыбался, и от этой теплой улыбки сладко щемило сердце.

Жизнь прекрасна! Почему-то это особенно сильно ощущается после подобных встрясок…

Шоколад закончился как-то незаметно. Кусочек, другой, и от лакомства осталась только мятая обертка, соблазнительно пахнущая молоком и какао.

Я украдкой отерла о бумажку выпачканные пальцы (впопыхах я забыла в «Уртехюс» свой ридикюль, а вместе с ним и сотню необходимых мелочей вроде носового платка). Шоколад только еще сильнее размазался. И что прикажете делать? Не вытирать же руки об юбку!

Решая столь сложную проблему, знакомую тысячам сладкоежек, я наткнулась на взгляд Петтера, который, подперев щеку рукой, умиленно наблюдал за мной. Надо думать, вид мой был достаточно жалобен. По крайней мере, заметив мое смущение, мальчишка порылся в кармане и протянул мне какой-то лоскут, покрытый подозрительными пятнами.

Каюсь, я не сразу рискнула принять это сомнительное подношение.

— Возьмите! — буркнул Петтер и сунул платок мне в руку. Он определенно уже был не рад, что так расщедрился. — Он чистый, просто пятна не отстирываются.

— Я сварю вам мыло с желчью, оно все отстирает. — Пообещала я, украдкой нюхая ткань. Пахла она, на удивление, вполне приятно — нежно и цветочно — лавандой.

— С чьей желчью? — оторопел Петтер.

— Можно, разумеется, с желчью моего дорогого свекра, — усмехнулась я, вытирая пальцы. Процесс добычи ценного продукта представлялся весьма занимательным. — Но лучше использовать медицинскую желчь, я заказываю ее из Ванахейма.

Петтер только хмыкнул, однако запах — смесь мандарина и кисловатого зеленого яблока — выдавал его веселье.

— Интересные у вас… — он запнулся, подбирая слово, почесал нос.

— Ингредиенты? — подсказала я. Петтер обрадованно кивнул. — Не бойтесь, мази из лягушек я не делаю, даже пиявок не держу.

И поневоле передернулась, вспомнив некоторые рецепты традиционной медицины. Например, средство от ушибов — варенные в оливковом масле дождевые черви, или опиум как лекарство от кашля[36]. На мой взгляд, в первом случае куда эффективнее мазь на масле ши, ромашки и арники с добавлением эфиров пихты, лимонной полыни или гаультерии, а во втором — простейшие анисовые капли.

Впрочем, некоторых животных компонентов я не чуралась: взять хотя бы белоснежное мыло на смальце или медовые маски для волос и лица!

«Пожалуй, стоит сегодня устроить себе вечер красоты!» — решила я и тут же мысленно дала себе пощечину. Женщина прихорашивается ради мужчины, и мужчиной этим в моем случае был отнюдь не муж…

Я подняла руки, приглаживая растрепавшиеся волосы.

— Петтер, давайте… — начала я и запнулась, обнаружив неправильность. Торопливо ощупала левую мочку и прикусила губу. Так и есть!

— Что случилось? — мгновенно подобравшись, мальчишка встревоженно заглянул мне в лицо.

— Я потеряла сережку! — вымолвила я непослушными губами, машинально теребя уцелевшую янтарную капельку. — Бабушкину…

Лицо Петтера озарилось пониманием.

— Не волнуйтесь, мы ее найдем! — неуклюже попытался меня успокоить он. Еще и по руке похлопал! — Поищем и найдем, обещаю!

— Найдем?! — Я молча бросила взгляд через плечо — туда, где по-прежнему бушевала снежная буря. Пытаться отыскать небольшое украшение в самом центре бурана… безнадежно!

— Я точно помню, что на берегу ее уже не было, — признался Петтер со вздохом. Пахло от него лавандой и липовым цветом — сочувствием — и кислой клюквой смущения.

— Значит, вы заметили, но ничего мне не сказали?! — возмутилась я, но он только пожал плечами.

— Простите, я… мне было не до того! — выдавил Петтер, и я сконфуженно отвела взгляд.

— Но где тогда ее искать? — воскликнула я, и собственный голос показался мне преувеличенно громким.

— Думаю, она где-то здесь, — Петтер обвел рукой салон. — Или вы обронили ее на месте дуэли. Когда вы выходили из кэба, все точно было в порядке. Я… я заметил!

— Давайте поищем, — предложила я, распахивая дверцу, оставив без комментариев его наблюдательность. О том, чтобы возвращаться к Халле, думать не хотелось. Мало шансов найти небольшую вещицу там, где топталось столько народу.

По прошествии получаса, когда мы с Петтером тщательнейшим образом обшарили весь салон, пришлось признать, что нужно искать где-то еще.

— К Халле? — усевшись за руль, мальчишка вопросительно взглянул на меня.

— Да! — кивнула я. Сердце колотилось от тревоги и надежды, и я вцепилась в ручку двери так, словно от этого автомобиль должен ехать быстрее. И он вправду мчал так, словно обзавелся крыльями (хотя в здешнем климате больше сгодились бы плавники, а еще лучше лыжи).

Оказавшись на месте, я растерянно огляделась. Снег тут не шел, только грязь прихватило льдистой коркой и холодный ветер хлестал по щекам.

— Вы идите налево, а я направо! — предложил Петтер, и я с трудом сдержала нервный смех. Действительно, что-то меня в последнее время налево так и тянет!

— Хорошо, — согласилась я и медленно пошла прочь, внимательно глядя себе под ноги. Почва здесь темно-серая, похожая на пепел. Оранжевая искорка янтаря должна хорошо на ней выделяться — если, разумеется, ее не втоптали в грязь. Ветер дул мне в спину, так что запахи было не разобрать. Впрочем, до розыскной собаки мне в любом случае далеко.

С каждой минутой надежда таяла, как лед на жарком солнце, поэтому, услышав сдавленный вскрик Петтера, я буквально воспрянула духом. Голос мальчишки звучал откуда-то из-за скалы. Я мимоходом удивилась — я же не туда не заглядывала, какой смысл там искать? — но не остановилась. И второпях чуть не налетела на Петтера, стоящего ко мне спиной.

— Петтер, вы нашли? — воскликнула я, переводя дыхание.

И сунулась мимо, но мальчишка помешал.

— Не смотрите туда! — глухо велел он, пытаясь что-то загородить спиной.

Я уже не слышала — замерла, не в силах оторвать взгляд от покрытой темно-красными потеками скалы и подозрительной кучи у ее подножья. Признать в этом человека было невозможно, но когда-то именно им оно и было. И запах — отвратительный солоновато-металлический дух крови и вонь из распоротого живота…

К горлу подкатил ком, а мысли накрывала пеленой ужаса. На мгновение мне показалось, что я узнаю Ингольва. Обиды, вина, гнев — все забылось, отступило прочь, поглощенные отчаянием. Я сморгнула, всматриваясь в распростертое тело. Нет, не Ингольв — волосы человека были седыми, хоть и потемнели от крови.

Тошнота, вызванная назойливым запахом смерти, сдавила внутренности, выкручивая их, как прачка белье. Я едва успела отвернуться, стыдясь своей слабости, — и почувствовала, как Петтер осторожно придерживает меня за плечи. Когда приступ миновал, оставив привкус желчи во рту, мальчишка осторожно вытер мне рот все тем же платком, и от вкусного аромата какао меня снова затошнило. Кажется, я возненавижу шоколад…

Петтер деликатно помог мне отойти в сторону. Я смотрела под ноги, борясь с желанием получше рассмотреть тело. Смерть одновременно уродлива и притягательна. Не зря ведь половина лица Хель, богини смерти, багрово-синюшная, лишенная кожи, а вторая половина завораживает красотой…

Мальчишка не торопился убирать руки с моих плеч, и даже сквозь пальто я ощущала исходящее от него приятное тепло.

— Кто? — спросила я кратко.

— По-моему, мэр Фридрик, — ответил Петтер с некоторым сомнением. Неудивительно, что он затруднялся сказать наверняка, тело было сильно обезображено.

— Он мертв? — продолжила я, сглотнув. — Точно? Вы подходили ближе?

— Нет, — Петтер мотнул головой, — не подходил, но сразу видно.

— Ясно, — я прикрыла глаза. Мысли бестолково роились в голове. — Надо все равно проверить. И, наверное, вызвать полицию. Только как? Мы ведь не можем бросить его тут и…

Продолжить я не смогла.

— Не оглядывайтесь! — велел мальчишка, развернув меня спиной к телу. — Я сам.

Наверное, это малодушно, но я кивнула, соглашаясь. И ждала, стараясь дышать ртом, хотя запах все равно был невыносим. Потянулись долгие минуты, и наконец Петтер вернулся.

— Вот, возьмите, — произнес он глухо, протягивая мне какой-то мелкий предмет. Сердце мое заколотилось сильнее — это оказалась потерянная сережка.

— Спасибо! — выдохнула я, осторожно принимая украшение. Уже потянулась, чтобы его надеть, когда Петтер остановил мою руку.

— Не нужно, — пробормотал он неловко. — Промойте сначала.

По привычке я втянула носом воздух и невольно поморщилась: в густом запахе смерти терялись все иные ароматы. Чтобы сообразить, о чем шла речь, мне потребовалось несколько мгновений.

— Значит, — произнесла я медленно, — она лежала… там?

— Да, — подтвердил он. — У самой скалы.

— А мэр? Это действительно он?

— Да, — снова повторил Петтер, помолчал, колеблясь, и закончил: — У него распорот живот, отрезана правая рука и перерезано горло.

Я прикрыла глаза, стараясь выбросить из головы навязчивую кровавую картину. Когда о подобном читаешь в газетах, это кажется каким-то… не совсем реальным, что ли? Ненастоящим.

— Значит, это улика? — я подбросила на ладони янтарную капельку.

— Нет, — запротестовал Петтер. — Вы ее просто тут потеряли!

Карие вишни его глаз лихорадочно блестели. Кажется, мальчишке тоже было не по себе, и держался он из последних сил, должно быть, боясь уронить себя в моих глазах.

— Я сюда даже не приближалась! — напомнила я веско. — Значит, кто-то подобрал серьгу, а потом обронил — или намеренно бросил — уже здесь.

Петтер только пожал плечами.

— Мне показалось, там символ, — сообщил он тихо. — Наутиз перевернутая. Трижды.

— Трижды? — я подняла брови, в азарте забывая, где нахожусь. — Значит, вряд ли совпадение, верно?

Петтер кивнул, а я заключила со вздохом:

— Нужно ехать в Ингойю! Не хочется его здесь оставлять, но этой дорогой зимой пользуются редко. Другую машину мы можем прождать до утра!

— Да, госпожа Мирра, — мальчишка выглядел мрачным и угнетенным. Впрочем, неудивительно.

Он предложил мне руку, и я, чувствуя себя совсем обессилевшей, не стала спорить. Мы медленно шли к автомобилю, когда нас накрыла огромная тень. Я задрала голову и почувствовала, как ужас снова сжал сердце: над нами парил дракон.

— Нет, — прошептала я непослушными губами. Мы едва вырвались из той бури, и во второй раз нам не спастись! Петтер тут же задвинул меня себе за спину — смело, хоть и глупо. Дракон сверху, а не впереди, к тому же он настолько велик, что даже не заметит столь мелкое препятствие.

Помахивая крыльями, он завис перед нами, и я готова была поклясться, что обнажившая впечатляющие зубы гримаса была улыбкой. С каждым взмахом он опускался все ниже и ниже, пока не кувыркнулся в воздухе… в перекате приземляясь уже человеком.

— Вы меня боитесь, Мирра? — поинтересовался Исмир с усмешкой, и к щекам моим прилила кровь.

— А у нас нет для этого причин? — холодно уточнил Петтер.

Глаза Исмира полыхнули льдом.

— Причины имеются, — признал он неохотно. — Приношу свои извинения. Я получил неприятные известия из дома, поэтому вспылил.

На языке вертелся вопрос, какое мы с Петтером имели отношение к его новостям. Разумеется, задавать его я не стала. А едва Петтер открыл рот (надо думать, чтобы спросить о том же), как я коснулась рукава его шинели.

— Мы принимаем ваши извинения, — согласилась я негромко. — Однако сейчас есть более важные дела.

Исмир помрачнел.

— Вы об этом? — он мотнул головой в сторону тела. Я молча кивнула. Следующий вопрос Исмира заставил меня… кристаллизироваться и выпасть в осадок, как говаривал мой дедушка. — Это вы его убили?

Я сама не поняла, как оказалась прямо перед ним.

— Как вы смеете?! — прошипела я, занося руку для пощечины. Разумеется, он легко перехватил мое запястье.

— А что еще я должен подумать? — в тихом голосе льдинками звенело напряжение. — Вы непонятно как оказались здесь, при этом ваш клеврет что-то забрал от тела и передал вам…

— Я потеряла здесь сережку, — призналась я. И, видя его вопросительно выгнутую бровь, поторопилась уточнить: — Наверное, во время дуэли! Мы ведь уехали еще когда здесь была уйма народа! А вернулись… — на мгновение я замялась, потом подняла подбородок: — Впрочем, вы сами знаете, когда мы сюда вернулись! Я не специалист, но насколько могу судить, тело уже остыло, а даже при такой погоде на это потребовалось какое-то время… К тому же, какой резон мне его убивать?!

Бледно-голубые глаза Исмира смотрели на меня пристально, будто стараясь не упустить тень вины.

— Возможно, с ним у вас тоже был роман? — вопрос дракона хлестнул меня наотмашь.

— Да как вы?! — выдохнула я, пытаясь вырвать кисть из тисков его рук. Бессильные злые слезы наворачивались на глаза. За что он так со мной?! Я глубоко вздохнула, успокаиваясь, и проговорила, чеканя слова: — Ни я, ни Петтер господина Фритрика не убивали, в этом я могу вам поклясться! Более того, у меня ни с кем нет романа!

— Вот как? — иронично поинтересовался Исмир, заставляя меня вспомнить…

— Именно так! — подтвердила я сухо. — А теперь будьте добры, отпустите меня.

Исмир опустил взгляд, словно лишь сейчас обнаружив, что по-прежнему сжимает мое запястье… и медленно поднес его к губам. Деликатный аромат сандала обнял меня пуховой шалью, отгоняя невыносимый смрад смерти, и я глубоко вздохнула, вновь наслаждаясь возможностью дышать полной грудью.

— Оставьте госпожу Мирру в покое! — вырвал меня из оцепенения звенящий яростью мальчишеский голос. Я вздрогнула, обнаружив, что Петтер замер прямо у меня за спиной.

— А иначе что? — взгляд дракона вдруг показался мне темным и холодным, как вода в полынье.

— Прекратите! — попросила я громко. — Господин Исмир, будьте так любезны, слетайте в Ингойю и привезите инспектора Сольбранда. Без полиции здесь не обойтись.

Я опасалась, что Исмир пожелает сам заняться расследованием, но нет.

— Как изволит прекрасная госпожа, — слегка поклонившись, иронично ответил он. И, отойдя в сторону, изобразил пальцем в воздухе какой-то символ. Льдисто-голубая вспышка… и вот уже дракон набирает высоту. От крыльев его веяло холодом, и я поежилась, мечтая поскорее оказаться в «Уртехюс». А ведь можно было поступить иначе — оставить Исмира сторожить тело, а самим поехать в город! Я отругала себя за несообразительность, однако поздно, дракон уже превратился в белую точку на горизонте.

— Пойдемте в машину, госпожа Мирра, — голос Петтера звучал как-то странно и напряженно, но у меня уже не осталось сил об этом задумываться.

— Пойдемте, — согласилась я и сосредоточилась на том, чтобы переставлять ноги. Это оказалось неожиданно трудно, словно к моим сапожкам привязали невидимые гири. Петтер придерживал меня за локоть, не давая упасть, а потом помог усесться. — Благодарю!

Он только кивнул…

Время до появления полиции прошло в тягостном молчании. Пару раз я пыталась заговорить, но мальчишка отвечал односложно и явно неохотно, так что в итоге я оставила его в покое и закрыла глаза.

— Просыпайтесь, Мирра! — вывел меня из сонного оцепенения голос Исмира.

Я с трудом разомкнула веки и попыталась сфокусировать взгляд. Перед глазами все плыло, будто в тумане. За этот день столько всего произошло, что у меня решительно не осталось сил.

— Я не сплю, — отозвалась я, и собственный голос показался мне слабым и хриплым.

— Ни проговоритесь о серьге, — шепнул Исмир, склонившись ко мне. — Вы поняли?

— Да, — согласилась я, — но…

— Для пояснений мало времени, — оборвал меня он. Пахло от него смолисто-терпким эвкалиптом. — Я ничего не скажу, ваш пес — тоже. И вы молчите. Понятно?

— Разумеется, — согласилась я, от удивления окончательно проснувшись. От Петтера вполне можно было ожидать попытки меня защитить, но Исмир… Пожалуй, это следовало обдумать.

Он стремительно направился к стоящему поодаль инспектору Сольбранду, который внимательно его выслушал, кивнул и в свою очередь подошел ко мне.

— Голубушка, вы как? — спросил он участливо. — Можете ответить на несколько вопросов?

— Конечно! — я украдкой потерла глаза и огляделась. Петтер обнаружился у скалы в компании леденцов, там же уже виднелась светло-пепельная макушка Исмира. Соленый морской ветер и въевшийся в обивку салона аромат крепкого кофе приглушали неприятный запах.

Инспектор помог мне выйти из машины. Я поежилась на холодном ветру и предложила:

— Что же, спрашивайте!

— Расскажите-ка мне, голубушка, все без утайки! — он хитро улыбнулся, отчего у глаз собрались смешливые морщинки, а меня накрыло ощущение ирреальности происходящего. Там, у скалы, лежит обезображенное тело, а мы все продолжаем жить, дышать, улыбаться. Как-то это… неправильно? Только глупо говорить об этом инспектору — для него это всего лишь работа.

Я вздохнула и начала рассказывать…

— Вот так-так, — задумчиво проговорил он, когда я умолкла. Пристальный взгляд его не по возрасту ярких глаз не отпускал меня ни на секунду. Инспектор по-птичьи склонил голову к плечу, ущипнул себя за мочку уха и сообщил с усмешкой: — Вот ведь, голубушка, как вам не везет! Где какая напасть случается, так сразу и вы там!

— Совпадение, — пожала плечами я, стараясь держаться спокойно.

— Да-да! — подтвердил инспектор и укоризненно покачал головой. — Вы уж поберегите себя, голубушка!

И посмотрел так лукаво, что оставалось лишь согласиться:

— Конечно, инспектор. Я постараюсь.

— Постарайтесь, постарайтесь! — он веско поднял палец и скомандовал ворчливо: — Хватит вам тут бродить, голубушка! Поезжайте-ка домой, быстренько! Поужинайте, выпейте чего-нибудь и отдыхайте!

— С удовольствием, — заверила я, уже предвкушая тепло камина и горячую пищу. — Только мне нужен Петтер.

— Да забирайте своего Петтера! — отмахнулся инспектор. — Вы усаживайтесь, сейчас я его пришлю.

И, не слушая слов благодарности, он отправился к леденцам. Признаюсь, приближаться к телу мэра не хотелось нисколько, даже из любопытства. Меня и так наверняка будут терзать ночные кошмары!

Надо думать, мальчишка тоже не горел желанием играть в сыщика. По крайней мере, появился он очень быстро. Только был хмур и на меня даже не глянул.

— Куда? — поинтересовался он коротко, не отрывая взгляда от кожаной оплетки руля.

— Домой! — сообщила я, вложив в это слово столько чувства, что он усмехнулся. — И, Петтер, позвольте вас поблагодарить. За помощь, заботу и понимание.

— Не за что, — ответил он сухо, заводя двигатель.

— Есть за что! — запротестовала я и призналась честно: — Без вас я бы не выдержала. К тому же… вы ничего не сказали полиции о сережке. Спасибо, Петтер!

Он мотнул головой. Пахло от него странно — нашатырем с пряно-сладким анисом — трезвой решимостью.

— Пожалуйста, — Петтер смотрел на дорогу перед собой.

Мне оставалось лишь пожать плечами и сделать вид, будто меня чрезвычайно интересует пейзаж за окном…

Дверь открыла Уннер, что вполне меня устраивало.

— Госпожа, вы опаздываете к ужину, — бесцветно сообщила она.

Войдя в дом, я замерла, наслаждаясь теплом и уютными ароматами шоколада, коньяка и апельсина.

— Ингольв уже дома? — поинтересовалась я, с помощью Петтера освобождаясь от верхней одежды. Горничная промолчала, глядя в пол. — Уннер! — повысила голос я.

— Да, госпожа? — заторможено откликнулась она.

— Ингольв дома? — повторила я, снимая шляпу.

— Нет, госпожа, — сделала неловкий книксен она. — Господин сообщил, что к ужину не приедет. И приказал Петтеру сразу явиться к нему.

— Вот как? — не знаю, обрадовало меня это сообщение или огорчило. С одной стороны, не хотелось выслушивать нотации от мужа (а без них наверняка бы не обошлось!), а с другой столь откровенное пренебрежение меня нервировало. Зато общество свекра, не сдерживаемого присутствием Ингольва, весьма бодрит! Я усмехнулась и отправилась приводить себя в порядок…

Откровенно говоря, у меня отчаянно слипались глаза. О каком аппетите могла идти речь, когда хотелось, не раздеваясь, упасть на постель и забыться сном до утра? Поймав себя на этой мысли, я решительно отправилась в ванную. Поплескала на лицо ледяной водой и, надев на шею аромамедальон (полый камушек на цепочке), накапала в него масла розмарина.

Горьковато-пряный аромат сразу меня освежил, даря восхитительную ясность усталым мыслям. Осталось приколоть к платью свежий кружевной воротничок, протереть лицо льдом из отвара ромашки и липы, и можно спускаться вниз.

В столовой обнаружился свекор, который увлеченно разгадывал кроссворд и не пожелал отвлечься на меня.

— Приятного аппетита, господин Бранд! — пожелала я, аккуратно присаживаясь на краешек стула (пришлось отодвигать его самой!).

Свекор в ответ буркнул что-то неразборчивое. Я без труда угадала в этом теплом пожелании: «Чтоб ты подавилась, дорогая невестушка!» и искренне умилилась. Есть в этом бушующем мире хоть что-то неизменное!

Вторым столпом стабильности была Сольвейг с вечно кислым лицом и не менее кислым запахом. Откровенно говоря, не понимаю, отчего она всегда и всем недовольна? Неужели в нашем доме ей так плохо живется? Впрочем, при желании можно найти уйму досадных мелочей, из которых несложно сотворить целого слона.

Я же сознательно предпочитала замечать вещи приятные и необременительные: вкус тушеного мяса с имбирем и булочек со свежим маслом, кружево теней за окном и морозные узоры на стеклах. Да, в этой жизни немало неприятных вещей, однако ведь и приятных не меньше!

Взять хотя бы аромат, которым сейчас тянуло от свекра — нежнейшее благоухание можжевельника и степных трав. Так пахнет свобода, когда хочется обнять весь мир и взлететь высоко-высоко, туда, где ветер играет облаками…

Вот только в столовой было прохладно (надо думать, опять экономят дрова!) и из углов тянуло сыростью. Глупо. Можно подумать, регулярно менять плесневелые обои дешевле, чем хорошо топить! Мои хозяйственные размышления прервало появление Сольвейг.

— Господин Бранд, вас спрашивает некий господин Бьюдер, вот его карточка.

Свекор взял протянутый кусочек картона опасливо, словно ядовитую змею. Я невольно передернулась (не стоило вспоминать о рептилиях!) и принюхалась с интересом. Вот теперь от господина Бранда пахло совсем иначе: дешевым вином, яблочным пирогом и еще, пожалуй, дегтем. Где-то на самой грани восприятия тлел табак.

— Зови, — кратко велел он, бросив на меня взгляд исподлобья, и стиснул челюсти.

Хм, любопытно. Кто такой господин Бьюдер и отчего мой свекор столь странно отнесся к его визиту?

Означенный господин оказался бодрым толстяком со здоровым румянцем и поредевшими седыми волосами, тщательно зачесанными на солидную лысину.

— Дружище Бранд! — вскричал он с порога, распахивая объятья. — Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуй, Бьюдер, — ответил свекор, как мне показалось, со смесью радости и неохоты. — Каким ветром тебя занесло в Ингойю?

— Да долго рассказывать! — отмахнулся гость. — Ты-то как здесь? Вижу, молоденькую женушку нашел?

И подмигнув мне, осклабился похабно.

— Нет, — кратко ответил господин Бранд, и мне вдруг показалось, что ему неудобно. — Это моя невестка, Мирра. Мирра, познакомься с Бьюдером, моим давним… приятелем.

Почудилось ли мне сомнение? Нет, не почудилось — свекор буквально фонтанировал запахом перца.

— Невестка? — переспросил гость с таким веселым недоумением, что мне стало не по себе. — Надо же, значит, твой дохляк таки вырос и женился?!

— Дохляк? — не выдержала я.

— Ну да! — а веяло от него… пожалуй, злобной радостью и ехидством — укусом, настоянным на базилике, тархуне и чесноке. — Брандов сын — как там его зовут? — такой слабак был…

— Бьюдер! — в голосе господина Бранда клокотало возмущение.

— Так я что? — почти искренне удивился тот. — Я же правду говорю! Ты сам думал, что он не выживет! Помню, ты каждый вечер за игорным столом только и говорил, что о своем сыночке!

— За игорным столом, — снова повторила я задумчиво.

Вот, значит, отчего господин Бранд не имел собственного состояния, несмотря на благородное происхождение (о котором он любил всем напоминать). Теперь понятны также и его надежды на выгодную женитьбу сына…

Лицо свекра налилось нездоровой краснотой, как будто его вот-вот хватит апоплексический удар, и еще его паническое состояние выдавал запах — как бубен со звенящими подвесками — тимьян и мускус.

— Ну да! — подтвердил господи Бьюдер, растягивая в улыбке блестящие, словно от масла, губы. — Бранд только за столом и успокаивался! Правда, проигрался-то он подчистую.

— Бьюдер! — рявкнул господин Бранд, уже не сдерживаясь.

— Что? — невинно округлив глаза, спросил гость. — А, ты не хочешь, чтоб я болтал лишнее? Ну извини, извини. Я от радости совсем разум растерял. Но ты можешь меня заткнуть — кстати, что там у вас на ужин?

И засмеялся визгливо, отчего я едва сдержалась, чтобы не передернуть плечами.

Любопытные старые приятели у моего свекра, весьма любопытные! Зато теперь некоторые вещи встали на свои места. Значит, меня попрекали слабосильными детьми, рассказывая байки о богатырском здоровье Ингольва в детстве?

Кажется, вечер будет познавательным…