14: Марс

Декада пролетела в мгновение ока. Насыщенная лекциями, домашними заданиями и тренировками настолько, что некогда было задумываться о чём-то ещё. И вот теперь в единственный день без занятий с профессорами я шагал по парку на первое собрание обязательного клуба по интересам под беспрестанное ворчание Лонгвея о нахальстве аристократов и невыносимо расписании. Задачу загрузить студентов так, чтобы у них не возникло желания заниматься интригами и бунтами, Академия выполняла на все сто, и темп обучения обещали ещё нарастить. Даже мне, получившему образование от придворных наставников, было нелегко, студентов попроще было откровенно жаль. Из нашей группы только Лонгвей набирал высшие баллы.

Вспомнив, сколько раз император ругал сына за недостаточное усердие в учёбе и сколько раз сам Лонгвей жаловался, что его мозг не создан для преуспевания в науках, я невольно усмехнулся: не нравилось ему быть каким-то там баронишкой с окраины, ничем не примечательным и незаметным, вот и проявлял чудеса сообразительности, лишь бы вернуть себе первенство, пусть только в учёбе.

— Не нахожу ничего смешного, — проворчал Лонгвей и сложил руки на груди. — У меня совсем не остаётся времени на поиски.

Какая-то часть меня ему сочувствовала. Он терял отца — единственного оставшегося родителя. Они могли не понимать друг друга, спорить и обижаться. В конце концов, оба — морские драконы, олицетворение этой стихии, воплощённая мощь, их инстинкты подстёгивали бороться за лидерство.

Но они не желали друг другу зла. Даже безумно обиженный на очередной запрет на поездку по стране, Лонгвей, услышав, что с его отцом приключилась беда, мертвенно побледнел и бросился навстречу его кортежу. Лонгвей, наверное, с боем прорвался бы за пределы Золотого города, несмотря на вставших на пути тайных стражников, но слуги императора внесли его бесчувственное тело в ворота. И Лонгвей, словно позабыв о своём высоком статусе, помог отнести его в спальню, спрашивал целителей и тайной стражи, чем может помочь, что надо сделать. А потом, поняв, что совершенно бессилен что-либо изменить, сидел у ложа императора и держал его за руку, просил прощения за непослушание, умолял очнуться.

И когда цензоры постановили, что несовершеннолетний наследник должен оставаться под защитой небесного мандата на случай смерти императора (что было логично, ведь император пострадал от чего-то неведомого за пределами дворца), Лонгвей решительно отправился на поиски Артефакта, хотя вне Золотого города сразу стал уязвим и рисковал, как и отец, погрузиться в беспробудный сон.

Прогоняя эти воспоминания, я напомнил:

— Ты знаешь, что учиться обязательно.

Мы с Лонгвеем были готовы к поиску Артефакта, наверное, лучше всех в этой Академии — и очень давно. Артефакт был нашей величайшей мечтой и разочарованием. Впервые о нём Лонгвей услышал примерно через год после смерти мамы и сразу же загорелся идеей вернуть её с помощью исполняющего желания Артефакта. А я почти поверил, что своим желанием смогу вернуть отца. Тогда мы много времени провели в хранилище цензоров, выискивая всё, связанное с историей Артефакта и исполненных желаний. Залезли даже в закрытый архив. Тогда и убедились в реальности этого наследия ушедших богов.

Полуразумная артефактная сущность, перед достойными — по её мнению — представавшая в виде парящего над землёй и периодически перестраивающегося каменного куба со светящимися узорами, могла исцелять, изменять, защищать, предсказывать, создавать уникальные магические вещи. Но не возвращать мёртвых.

Первые жители этих земель поклонялись Артефакту, как богу, создали для него храмовый комплекс, проводили состязания за право войти на подвластную Артефакту территорию и попросить исполнить желание. Один из таких пришлых кандидатов пожелал стать королём, и храмовый комплекс превратился в огромный дворец, в котором мог находиться только правитель и его семья. Король хвалился тем, что Артефакт теперь служит его семье, поэтому их династия непобедима. Но два поколения спустя она сменилась. Следующий правитель допустил на территорию дворцового комплекса слуг. Из слуг же появился основатель новой династии. Он позволил посторонним искать встречи с Артефактом, разрешил высшей аристократии строить дома на закрытой территории. Именно в хрониках этой династии нашлись упоминания, что предыдущие династии погибли из-за своей жадности, потому что Артефакту нравится наблюдать за живущими на подвластной ему территории, из них он выбирает достойных исполнения желания. Не все счастливчики оповещали о своих встречах с ним, но некоторые хвастались достижением, и так удалось выяснить, что усердие в своей деятельности привлекло к ним внимание Артефакта.

Поэтому получалось, что пренебрежение к учёбе могло закрыть возможность найти Артефакт. Да и прогулы лекций ради поисков быстро закончатся отчислением.

— Марс! — Лонгвей ткнул в меня локтем, и я вынырнул из воспоминаний о тех крохах информации, что за два тысячелетия собрали об Артефакте: слишком мало, чтобы утверждать что-то с уверенностью. — Я спрашиваю: вдруг все эти условия — вымысел? Способ сбить со следа?

— Думаешь, король Меан изменил древние рукописи, чтобы империи не достался способ взаимодействия с Артефактом? — усомнился я. — Пока имперская армия забрасывала его дворец бомбами, он вместо того, чтобы отбиваться или сдаться в почётный плен, бегал по подвалам и занимался такой ерундой?

— Я бы в такой ситуации постарался уничтожить всё ценное, чтобы не досталось врагу, — Лонгвей пожал плечами.

Мы теперь шли под деревьями, и ажурная тень скользила по лицу Лонгвея. А я думал о том, насколько мы отличаемся. Мне с трудом удалось сохранить нейтральное выражение лица. Император поступал так же бескомпромиссно, а вот моя семья старалась сберечь своё, побеждать с минимумом жертв и сдалась мирно.

Сердце застучало чаще — мне вдруг остро захотелось оказаться подальше от Лонгвея и империи. Ощутить настоящую свободу, сорваться с поводка тайной стражи. Невольно возникал вопрос: не было бы моей семье безопаснее уничтожить все ценности и отступить с занятой имперцами земли?

— Так что ты думаешь о тех хрониках? — спросил Лонгвей нетерпеливо и на миг прищурился от засветившего в глаз лучика солнца.

Яркий свет на миг исказил его глаз, почти очертив настоящую форму. Настала моя очередь пожимать плечами:

— Будь Артефакт действительно сильным, он защитил бы королевство от имперской армии. Возможно, многие его великие дары просто выдумка?

Хотел привести в пример что-нибудь нереалистичное и якобы исполненное, но что? Непобедимое оружие, как заказал один из рыцарей? Оно хранилось в императорской сокровищнице, и непобедимо было только в диком прошлом, потому что мощно накачано магией и выдавало щит. Абсолютная защита, которую получил какой-то иноземец? Так рядом со мной шагал наследник подаренного богами небесного мандата, который в пределах Золотого города был абсолютно неуязвим.

— О, давай обойдёмся без сомнений в могуществе Артефакта, — качнулся вперёд Лонгвей и требовательно посмотрел мне в лицо. — Он может оказаться моей последней надеждой спасти отца. Поэтому — будем верить в лучшее. А что до короля Меана — этот лентяй и пьяница не занимался страной, усердия не проявлял, так что не удивительно, что Артефакт не стал исполнять его желание остановить нашу армию.

Лонгвей смотрел на меня, ожидая согласия и поддержки, как и последние десять лет. Но… всё вокруг напоминало о свободе: и высокие деревья, и иное, более свободное и естественное чем в Золотом городе устройство парка, и массивные здания с колоннами и мраморными фигурами. Сердце горело, требовало от холодного разума освободиться от оков и заявить о себе.

— О короле Меане мы знаем по хроникам цензоров, — напомнил внешне спокойно, но со странным волнением внутри. Наконец-то я мог быть более откровенным. — В этих хрониках все правители, не признавшие власть императора, выставлены в дурном свете. Поэтому мы не можем точно знать, каким был король Меан при жизни. Более того, его королевство славилось своими институтами и гимназиями, ещё до имперского закона об объединении образования в Академии сюда съезжались из разных стран, чтобы учиться у лучших умов своего времени. Не кажется ли тебе странным, что самой передовой по образованию страной управлял пьяница и бездельник?

Искоса я наблюдал за тем, как менялось выражение шагавшего рядом Лонгвея. Он и хмурился, и поджимал губы, и смотрел недоверчиво и почти обиженно.

— Хочешь сказать, архивы Золотого города лживы? — Лонгвей опередил меня на несколько шагов и пытливо смотрел в лицо.

Я поднял палец и покачал им из стороны в сторону:

— Могут быть не совсем точными. Вспомни себя: сколько раз ты искажал правду, чтобы избежать наказания или осуждения. Думаешь, такие желания проходят с возрастом, и те же цензоры утрачивают способность приукрасить историю?

Несколько мгновений Лонгвей сверлил меня недовольным взглядом, после чего по-детски фыркнул и закатил глаза. Ответа не требовалось. Как его самый постоянный спутник в Золотом городе — если не считать тайной стражи — я прекрасно знал о его привычке отпираться до последнего. Например, уронив прямо на глазах мастера каллиграфии Шэня чернильницу, Лонгвей сразу же заявил «Это не я» и только потом осознал, насколько это нелепо. Зато мастер Шэнь долго пытался осознать, как можно быть столь наглым. Лонгвей же торопливо попрощался и сбежал, и потом, когда мы вдвоём вручную оттирали пол в классе, сам не мог сказать, зачем оправдывался, ведь в наказание за разлитые чернила он бы просто убрал их магией, а из-за лжи мастеру пришлось возиться с тряпками и ведром.

И всё же Лонгвей ответил:

— Не думаю, что отец позволил бы откровенно лгать в императорских хрониках.

Я почувствовал, как искривилась моя привычная улыбка: в императорских хрониках мой отец героически погиб от рук мятежников. И это — ложь. Снова нестерпимо захотелось оспорить слова Лонгвея, доказать его неправоту, ответить резкостью. Это желание отдавалось зудом на кончике языка, заставляло сердце стучать быстрее, прерывисто, нервно. Я почти забыл это яркое чувство, почти забыл, каково это, когда правда рвётся из тебя. Словно вернулся на десять лет назад и снова привыкаю к лживости Золотого города.

Почему бы не сказать правду? Император может не очнуться, и тогда…

Лонгвей остановился так резко, что я прошёл несколько шагов вперёд, прежде чем развернулся и проследил за его насторожённым взглядом в глубину парка, где между деревьями торчала живописная каменная глыба, по боку которой стекала вода, образовывая маленький пруд. Там собрались девушки. Я сразу подумал, что они направляются в клуб Поиска и может даже караулили меня. Во избежание «случайных» встреч с теми, кто пришёл в клуб из-за меня, мы с Лонгвеем пробирались на место по неухоженной парковой дорожке. Первым порывом было уйти, пока меня не заметили. Но меня что-то останавливало. Какая-то неправильность.

Ещё мгновение, и я сообразил: шесть девушек, словно хищницы, полукругом обступили ещё одну девушку. Та прижимала к груди книгу, втянула голову в плечи, но отступать ей было некуда — она и так замерла в шаге от водоёма под каменной глыбой.

Узнавание вспыхнуло мгновенно: та пугливая незнакомка. За эту декаду я по несколько раз в день собирался узнать её имя, но каждый раз вспоминал заявление «Я не хочу общаться с тобой» и отказывался от этой идеи. Вспомнил и сейчас. Глухое раздражение отдалось в груди: я просто хотел ей помочь, искренне и от всего сердца, а она…

Не оценила, ну и что — так подумал я, уже делая шаг с дорожки. Я узнавал и других девушек — мелкие аристократки, постоянно пытавшиеся привлечь моё внимание. Лонгвей скользил рядом. Мы с безмолвной целеустремлённостью проносились между деревьев — и совершенно беззвучно.

— …ещё раз повторяю: не приходи в клуб Поиска! — донёсся девичий голос. — Он для избранных. Тебе там не место.

В груди вспыхнуло раздражение: кто они такие, чтобы решать за неё?

— М-мне туда надо, — ответила незнакомка.

— Неужели надеешься привлечь внимание Марса? — заговорила ещё одна.

Я оступился. Несвойственная мне неловкость. И так я оказался на полшага позади Лонгвея.

— Н-нет, — ответила незнакомка и отступила ещё на шаг.

Камень из обрамлявших водоём качнулся под её ногой. Незнакомка зашаталась, вскинула руку, пытаясь удержать равновесие. Мертвенно-бледная, она устояла на краю. И в этот миг виконтесса Горли сделала пасс руками. Неистово зашуршали кроны деревьев, светлые волосы незнакомки всколыхнулись от порыва ветра, и она стала падать. В рывке вперёд я врезался плечом в Лонгвея. Траектория чуть сместилась, забирая драгоценные мгновения, и мне пришлось прыгнуть в водоём и опуститься на колено, чтобы успеть. Незнакомка упала в мои руки у самой воды — лёгкая и напряжённая, как струна. Шёлк её волос окутал мои ладони. Я посмотрел в её ярко-синие глаза и застыл, почти не дыша. В дневном свете они были намного ярче, чем я их запомнил. Внутри вдруг стало так горячо, что я забыл обо всём на свете, даже о том, что на нас смотрят.

Мгновения тянулись, я прекрасно понимал, что это становится неприличным, вода пропитывает мою одежду, и приказывал себе прекратить это безобразие, но разглядывал невероятно бледное лицо незнакомки, её подрагивающие пухлые губы, источавшие аромат лесных ягод. Тело предательски тянулось к ним.

— В-в… — невнятно произнесла она.

И я опомнился, вернулись прочие звуки: шелест листьев, недовольное бормотание Лонгвея и девичьи оправдания. Я поднялся, вода потекла с моей одежды. Подол незнакомки тоже слегка намок, но по самому краю. Она пахла очень приятно, сладко дразняще, и этот аромат был одновременно и слишком дерзким для такой трусишки, и в то же время чем-то соответствовал ей.

Твёрдо встав на ноги, незнакомка сразу выскользнула из моих рук и, подхватив оброненную книгу, отступила подальше от всех нас. Смотрела затравленно, и это выражение обречённости убивало красоту её невероятных глаз.

Она не должна быть такой.

Не знаю почему, но внутри крепла уверенность, что её состояние неправильное. И если она снова откажется назвать своё имя… это меня заденет.