54: Марс
— Вольная слушательница Лада Яроваль, подойдите к дежурному пункту номер один дробь двадцать три, — на всю территорию вещали громкоговорители. — Инспектор порядка вызывает вольную слушательницу Ладу Яроваль, немедленно подойдите…
Прикрыв глаза, я сидел на стуле в тени дежурного пункта, кусты скрывали меня от взгляда с дорожки.
Всего пять имперских золотых — и дежурный инспектор порядка согласился вызвать Ладу сюда.
Лада. Лада. Лада…
Сейчас не время было думать о ней, а я думал. Не потому, что она угрожала моему положению и могла в любой момент сообщить о ячейке освободительного движения в Академии. Нет, я, как последний дурак, переживал, не попадёт ли она в неприятности.
Нельзя было тогда её отпускать. Как узнал, что она подслушала разговор, надо было схватить её и запереть в безопасном месте, чтобы не наделала глупостей.
И не попалась освободительному движению.
После более откровенного разговора со своим связным я подозревал, что освободительное движение засело здесь основательно. Что логично: удобнее влиять на молодые умы, вербовать сторонников, мешать имперцам продвигать политику ассимиляции. Поэтому любой инспектор порядка, к которому Лада обратится с сообщением о бунтовщиках в Академии, вполне может оказаться агентом освободительного движения. Тогда её жизнь будет в опасности, ведь она даже не студентка: если вольная слушательница покинет Академию, её искать не будут.
Надо было сразу о ней позаботиться, а я мялся, боялся её осуждения, опасался увидеть в её ясных глазах ненависть. Глупец, утонувший в переживаниях и сам всё усложнивший.
Я проявил непростительную слабость.
У меня не будет ограничения по времени пребывания в Академии, если не позволить Ладе сообщить о заговоре.
Ей безопаснее находиться под моим контролем, а лучше — вдали от Академии. Жаль, у меня нет верных сторонников, которым я мог бы поручить вывезти её отсюда.
Отец, наверное, и минуты не потерял бы, сразу схватил её и всё решил.
Я криво усмехнулся.
Десять лет в Золотом городе научили меня скрываться, подстраиваться, лгать, но не действовать.
А все остальные действуют. Бывшие сторонники отца, нынешняя аристократия, цензоры, тайная стража, Лонгвей. Даже Лада, кажется, готова действовать решительно.
Кривая усмешка исказила мои губы.
Только я оглядываюсь и боюсь сделать что-нибудь не так.
Я слаб.
Запуган Золотым городом.
Утратил волю к борьбе.
Быстрый стук каблучков по каменным плитам дорожки прервал моё самобичевание.
Я поднялся со стула. Посмотрел поверх кустов живой изгороди. Бледная Лада так спешила в дежурный пункт инспекторов порядка, что не замечала ничего вокруг. Не замечала меня.
— Вольная слушательница Лада Яроваль…
Громогласное воззвание оборвалось, едва она открыла дверь в это маленькое строение.
Я потянулся, сбрасывая с мышц оцепенение. Поправил висящую на поясе шпагу. Поправил галстук. И по дорожке вдоль стены направился к крыльцу.
Чувствовал себя настоящим злодеем. Заговорщиком и бунтовщиком, собравшимся похитить полную праведного негодования юную деву.
Открыл дверь.
— Ч-то значит, вы не знаете, зачем меня вызвали? — спрашивала Лада.
Она стояла ко мне спиной. Проникший со мной солнечный свет позолотил нежные завитки её волос на тыльной стороне шеи. Тонкой шеи. Точно также я смотрел сзади на шею Лонгвея и думал одним ударом снести ему голову. А Ладой любовался. Хотя тоже стоило думать, как лучше её обезвредить.
Плохой из меня заговорщик.
— Поясните, — Лада стиснула кулачки.
А она стала смелее.
Долговязый инспектор порядка безразлично смотрел на неё снизу вверх. Поймал мой взгляд и тут же стал обходить Ладу. Она обернулась. Её яркие глаза расширились, лицо вспыхнуло румянцем. В следующий миг кровь отхлынула от её нежных щёк.
Инспектор порядка безмолвно продвигался к двери. Я посторонился, не сводя взгляда с Лады. Она… пронзительно смотрела на меня. Сердце заныло, внутри всё как-то сжалось, и я почувствовал себя не властным злодеем, а последним мерзавцем, пользующимся беззащитностью девушки.
У выхода инспектор порядка задержался, буркнул:
— Только без очевидных следов.
Он закрыл за собой дверь, оставляя меня и Ладу одних в небольшой комнатке с письменным столом, связным прибором, полками, диваном, столом с чайным сервизом и парой кресел. Здесь инспекторы порядка отдыхали в плохую погоду и составляли протоколы о нарушениях.
— Ч-то ты собираешься делать? — едва слышно прошептала Лада.
Я моргнул, избавляясь от странного оцепенения.
— И о чём он… он говорил? Какие следы? — она качнулась, будто собиралась попятиться, но осталась на месте и приподняла подбородок.
Нахмурившись, я только теперь задумался о словах инспектора порядка, и от вспышки гнева к моему лицу прилила горячая кровь: он что, думал, я попросил её позвать, чтобы позабавиться? И он правда готов был оказать такую услугу?
Хотя, пусть думают так: если освободительное движение узнает о нашей связи, лучше они посчитают её моей невольной любовницей, чем узнают о её шантаже.
Мою любовницу в худшем случае возьмут в плен, а вот девушку, узнавшую о них и готовую сообщить властям, точно убьют.
Так что прочь сомнения — нужно сначала позаботиться о её безопасности. И пока я снова уговаривал себя в правильности своего решения запереть Ладу вдали от проблем, бледность её лица сменилась румянцем, она опять стиснула кулаки и хмуро спросила:
— Почему ты не спрятался?
Я слегка опешил от такого напора. Только собрался решительно заявить, что Берги не прячутся от проблем, как глаза Лады заблестели. Слеза скатилась по её щеке, и в голосе появилась болезненная дрожь:
— Почему не ушёл? Почему сам не сдал бунтовщиков? Ты… ты хочешь, чтобы они добились успеха? Чтобы они снова устроили кровопролитие? Ты на их стороне, да?!
Ещё одна слеза скатилась по её раскрасневшейся щеке.
— Марс, — дрожал её голос, — Марс, ты… собираешься меня убить?
Она сама вздрогнула от этих слов, а я попятился, мотая головой и примирительно вскидывая руки:
— Нет, ты не так поняла. Я не собираюсь тебя убивать, конечно, нет. Я…
— Тогда зачем ты заманил меня сюда? — её голос садился, переходя в шёпот.
— Я… — горло перехватило.
Полные слёз глаза Лады… в них было столько всего. Такая бесконечная печаль и разочарование, что захотелось немедленно прижать её к себе, укрыть от всех бед.
— Я хочу тебя защитить, — сипло пояснил я. — Освободительное движение…
— Бунтовщики, — прошептала Лада. — Они бунтовщики. Преступники. Нам не нужна такая кровавая свобода.
— Ты слишком смелая для той, кто считает, что её сейчас убьют, — я опустил руки. — Если встретишься с кем-нибудь из них, не будь такой дерзкой. Соглашайся на их агитацию. Только живая ты сможешь что-то изменить.
Лада вновь дрогнула, нахмурила брови. Взглянула на меня исподлобья.
Кивнула.
И продолжила молчать.
Я нервно взъерошил волосы. Хотел пройти из стороны в сторону, но едва отступил от двери, Лада так жадно посмотрела на выход, что я не решился провоцировать её на побег и остался на месте.
— Ос… бунтовщики, — поспешно исправился я, — намного сильнее, чем ты думаешь. — Всё не так просто. Их много. И они действительно могущественные. Болезнь императора — их вина. И я… я в их руках.
Это было так малодушно — сослаться на своё бессилие. Право слово, Лада последняя, перед кем я хотел признаваться в своей несостоятельности, но она слишком наивна, я должен объяснить ей, как обстоят дела, чтобы она действовала разумно.
И не винила меня так сильно.
Не смотрела с таким убийственным осуждением.
— Может, тебе кажется, что я, будучи герцогом, обладаю какой-то властью. Но это не так. Я почти ничего не могу. Даже выбрать свой дальнейший путь.
— Не верю, — прошептала Лада. — Ты такой сильный… как у тебя может не быть выбора?
— Лада, — болезненно выдохнул я. — Мой титул бесполезен без стоящей за ним власти…
Она замотала головой.
Наивная девочка.
Лада шагнула на встречу мне, покачивая головой, заглядывая прямо в глаза:
— Ты можешь сам сообщить о заговорщиках…
Как я мог ожидать понимания от неё, живущей в простом чёрно-белом мире под защитой стен её дома, вдали от интриг…
— …ты можешь попросить помощи у наследного принца, — Лада приблизилась ещё на шаг, — вы же друзья…
Мы враги… должны быть врагами…
Лада положила ладонь мне на грудь, прошептала:
— …ты можешь уехать на соседний континент. Там нет ни этих бунтовщиков, ни императорской семьи, зато есть много возможностей для хорошего фехтовальщика. Там ты бы мог затеряться.
Её губы дрожали:
— Что угодно лучше, чем идти на поводу у этих бессердечных, думающих только о своей выгоде бунтовщиках.
— Они думают не только о своей выгоде! — резко ответил я, и Лада вздрогнула. Я добавил мягче: — Не все. Мой отец думал о благе Бергхольда…
Большие глаза Лады влажно блестели, я утопал в их синей глубине, но продолжал объяснять:
— …всё ради Бергхольда и его населения…
Слёзы переполняли глаза Лады, вот-вот сорвутся с влажных ресниц.
— …ради их благополучия…
Правда?
Сердце кольнуло. Мысли перепутались. Я искал в памяти доказательства своих слов, хотел привести пример, но не находил чего-то достаточно яркого и всё оправдывающего.
Тогда я напомнил:
— Коренные имперцы относятся к жителям королевств как к драконам второго сорта…
Ко мне аристократы завоёванных королевств тоже отнеслись как в дракону второго сорта, едва я утратил власть.
— Они разрушают нашу культуру…
Для простоты объединения народов…
— Они взимают с нас повышенный налог, население беднеет…
Я не был в Бергхольде десять лет, понятия не имею, стало там хуже или лучше, я просто не помню, как дела обстояли до моего заточения в Золотом городе…
Слезинки стекали по щекам Лады, её рука соскользнула с моей груди:
— Ты защищаешь этих убийц, ты на их стороне…
Она вся задрожала.
— Нет! — я попытался схватить её за плечи, обнять, но Лада попятилась. — Нет, я не защищаю их. И не согласен с их методами, просто… просто…
Лада пятилась от меня, упёрлась в стену. Я не отступал, я надеялся объяснить. Хотел, чтобы она поняла. Чтобы чувствовала себя в безопасности, когда спрячу её ото всех.
Прижимаясь спиной к стене, Лада сдвинулась вправо. Я поставил руку на стену, блокируя побег. Лада подвинулась в противоположную сторону, и я поставил вторую руку. Навис над Ладой. В моей тени её лицо казалось совсем бледным. Она подрагивала, и эту едва уловимую дрожь выдавали отблески в дорожках слёз на щеках и её огромных бездонных глазах.
Мы стояли вплотную друг к другу. Сердце билось так сильно, что я не мог говорить. Я задыхался. Красноречие, аргументы, мысли — всё падало в какую-то бездну. Лада… Этот взгляд загнанного зверька, эта хрупкая фигура в моей тени, в плену моих рук напрочь лишали меня рациональности.
— Лада, я не знаю, что мне делать, — признался я. Набрал полные лёгкие и хрипло выдохнул: — Не знаю, какую сторону выбрать.
Меня затрясло, сердце ныло, словно сказанные слова что-то во мне ломали.
Ломали веру.
Смысл жизни.
Меня.
Я качнулся вперёд, сгребая Ладу в объятия, вцепляясь в неё, будто утопающий в спасательный круг. Она тоже дрожала. Весь мир померк. Я ничего не видел, только чувствовал цветочный тёплый аромат её кожи, мягкость прядей волос, бешеный стук её сердца. Я бесстыдно цеплялся за эту хрупкую девушку, в то время, когда сам должен быть опорой.
— Я запутался, — трясущимися губами пробормотал я.
— …я такой бессильный…
— …сомневаюсь во всём…
— …мне от этого не уйти…
— …какую бы сторону я ни выбрал…
Отпустят ли меня, если сбегу на другой континент?
Мысль обожгла, встряхнула.
Берги не убегают от проблем.
А я Берг. Последний. Честь моего рода теперь зависит только от меня.
— …Ты должен выжить любой ценой и исполнить свой долг перед нашим родом и землями Бергхольда.
Холодные сухие губы отца прижались к моему лбу.
— Я люблю тебя, сынок, — голос отца был нежен, как никогда, и дрожал. — Помни, что я тебе сказал…
Зубы сжались до скрипа. Дрожь тряхнула меня. Это прощание с отцом. То, как он, изломанный, лежал у ног бессердечного императора, хватался за его одежду и молил пощадить меня…
Можно такое забыть? Простить? Можно оставить без отмщения?
— Они убийцы, М-Марс, — прошептала Лада. До этого она сильно дрожала, но сейчас слова как будто подпитывали её силой, — они готовы жертвовать невинными… угрожают. Разве такие достойны править? Какое будущее бунтовщики построят после победы, если мы для них — ничто, и наши жизни ничего не стоят?
Её слова оглушили. Проникали в разум, но всё во мне кричало: не слушай! Она ошибается! Я прав! Я на верной стороне, она просто не понимает, не осознаёт, не видела настоящей жизни…
— Марс, пожалуйста, пожалуйста, не вставай на их сторону, — она потянулась руками к моему лицу. — Ещё не поздно всё изменить, ты же не такой безжалостный… Не такой, скажи мне…
Её дрожащие тёплые руки обхватили моё лицо, она заставляла меня смотреть в свои полные слёз глаза.
— Пожалуйста, Марс, скажи, что ты не хочешь устроить новый бунт, не позволишь повториться тому кошмару.
Я зажмурился. Её дрожащие пальцы обжигали моё лицо.
Она не права!
Кровопролитие никогда не было целью освободительного движения! Те беспорядки были случайностью… нет, не случайностью: необходимой жертвой. Погибали не только невинные подданные империи: основоположники освободительного движения, его самые сильные, активные и способные участники тоже жертвовали собой и своими семьями.
Жертвовали ради свободы и независимости таких же невинных подданных, только своих.
— Марс, разве нельзя жить мирно? Разве принадлежность к империи такая ужасная катастрофа, что лучше убивать и умереть, чем жить так? Что такого плохого в этой жизни?
Она действительно стала смелее.
Я снова посмотрел в глаза Лады. Она не боялась. Пусть она дрожала сильнее, чем при нашем первом общении, сейчас в ней не было страха, только какая-то отчаянная решимость. Непривычно упрямое выражение лица. Одухотворённость — такая же, которую я, наблюдая в глазок тайного хода, видел у некоторых сторонников отца, когда они обсуждали освобождение Бергхольда в его кабинете.
Та же вера в свои слова и готовность сражаться.
То, что меня восхищало. То, каким я представлял себя. То, каким у меня не получалось быть сейчас, когда я, наконец, мог пойти по стопам отца и выполнить его миссию.
Мы с Ладой стояли так близко, что ощущали тепло и сердцебиение друг друга, но наши души находились по разные стороны непреодолимого барьера.
На разных сторонах…
— Лада, — я потянулся погладить её по волосам и понял, что мои руки тоже дрожат. — Лада, послушай меня: освободительное движение имеет больше власти, чем ты можешь себе представить. Если попытаешься доложить об этом, окажешься в опасности. Я не могу этого допустить…
Её руки соскользнули с моего лица и вцепились в лацканы пиджака, Лада пронзительно смотрела на меня снизу вверх:
— Марс, мы должны их остановить. Они могли задумать что-то опасное, они…
— Я не могу! У меня нет сил! Нет власти! Если я это сделаю — меня убьют! Они или имперцы — кто-нибудь из них убьёт меня за предательство!
Лада сжимала пиджак, и он сдавливал меня, усиливая ощущение удушающей безысходности. Отчаянный дикий взгляд Лады сводил с ума. Даже ничего не говоря, она одним своим видом требовала от меня действий.
Умоляла.
— Ты хочешь моей смерти? — не выдержал я. — Хочешь, чтобы меня лишили всего и убили?
Пальцы на моём пиджаке ослабли, слёзы хлынули из покрасневших глаз Лады, капали с подбородка на грудь. Её искусанные губы приоткрывались, словно она хотела что-то сказать, но не находила слов.
Её губы…
Глаза… Безмолвный крик отчаяния и мольба в них.
Зажмурившись, я наклонился, зарываясь в её мягкие волосы, притягивая Ладу к себе. Соль её горячих губ обожгла привкусом крови. Лада хотела что-то сказать, но я не позволил, я терзал её губы, затыкал все её аргументы своим языком. Сердце разрывалось, и я не хотел — боялся — её просьб, слов, аргументов.
Она вырывалась. Ужом вилась в моих руках, сражалась языком, впивалась пальцами в плечи, выгнулась, и я остро ощутил рельеф её груди. Безумный жар затопил меня, толкая сильнее прижать Ладу к стене, подавить. Ногти царапнули шею, я перехватил её руку. Звериная суть требовала придавить запястья к стене, лишая Ладу подвижности, но я разжал пальцы и вместо этого обнял Ладу, поддержал её голову. Лада ещё трепыхалась, ещё несколько раз царапнула меня по шее, прежде чем её руки бессильно повисли.
Она больше не сопротивлялась.
Податливые губы, слёзы, взрыв чувств. Я целовал, забываясь, весь погружаясь в острые ощущения, в сладко-солёную близость. Я не дрожал — меня трясло. Я задыхался, сколько бы ни втягивал воздух в лёгкие — грудь слишком распирало от чувств, голова кружилась, в висках грохотало:
Тудум-тудум! Тудум-тудум!..
Тело горело. Я не мог остановиться. Не мог отпустить Ладу из объятий, не мог прекратить поцелуй.
Я так этого хотел!
Это всё, чего я на самом деле хотел в последнее время…
Я снова задыхался. Глаза щипало. Слов не было совсем. Поцелуи — я тонул в них. Забывался.
Как прекрасно было бы всегда жить так…
Мягкие губы Лады двигались в такт моим движениям.
Как было бы прекрасно, если бы в этом мире были только мы…
Её руки сжимали мои плечи, не отталкивая.
Как было бы хорошо, если бы все остальные оставили меня в покое!
Лада обхватила меня за шею, прижалась ко мне.
Но меня не оставят в покое…
Холод разлился в груди, я остановился. Уткнулся в шею Лады, тяжело дыша, обнимая её изо всех сил, зажмурившись, слушая стук её сердца, ощущая каждый её вдох, как свой собственный.
Боль разливалась в груди, сочилась по нервам морозным холодом.
Это блаженство поцелуя — только мгновение. Мимолётное счастье. Скоро всё вернётся на круги своя, жизнь снова понесёт меня в своём жестоком бешеном потоке.
Что делать?
Лада не укоряла и не уговаривала, она тяжело дышала и прижималась ко мне.
Как защитить её?
Боль в груди подавляла, сводила с ума ощущением надвигающейся катастрофы.
Я так слаб…
Плечи задрожали. Меня переполняло отчаяние глухое, леденящее и бесконечное.
Как всё изменить?
Меня снова трясло, но не от желания, а от безысходности. Таким никчёмно слабым я не ощущал себя даже в детстве, когда на моих глазах убивали отца.
Как с этим справиться?
Имперцы, освободительное движение — кажется, сейчас я ненавидел их одинаково сильно. Все они пользовались своей властью, пользовались проклятым Артефактом, исполняющим их неразумные желания…
Внутри всё внезапно опустело. Словно я стал оболочкой себя, а затем эту пустую оболочку стало заполнять дикое желание найти Артефакт.
Найти и загадать, чтобы все оставили меня и Ладу в покое, чтобы все катились в бездну: и имперцы, и освободительное движение, и все эти треклятые аристократы с их высокомерием и рациональностью, в которой не осталось места для простых человеческих чувств и всё диктует только выгода.
Где этот проклятый Артефакт? Я хочу загадать желание! Я готов пройти любые испытания!
— Лада! — я выпрямился.
Её руки остались на моих плечах, бессильно обнимая. Она смотрела на меня, а я только сейчас ощутил, что мои глаза тоже полны слёз. Вытер их, шумно вдохнул. Мышцы гудели от переполнявшей меня решимости. Лада смотрела на меня пронзительно, но этот взгляд больше не давил. Наверное, потому, что теперь я не чувствовал себя на непреодолимо противоположной стороне.
Артефакт может всё решить.
Лада. Её припухшие, искусанные губы, слипшиеся от слёз ресницы, решительный и уязвимый облик… буря чувств лихорадила моё сердце. Я вытер влажные дорожки с щёк Лады.
Пока придётся её спрятать от освободительного движения и цензоров в каком-нибудь надёжном месте, возможно, запереть, но прежде я должен всё объяснить. Должен снять тяжесть с её исстрадавшегося сердца.
— Лада, я найду Артефакт, — решительно пообещал я. — С его силами я смогу тебя защитить. Смогу вырваться из этого капкана. Смогу всё решить бескровно. Мы будем свободны. И тогда… — в горле вдруг пересохло, — мы сможем быть вместе.
Лада смотрела на меня. Я не понимал, злилась она ещё на мою прошлую нерешительность, приняла ли то, что мой отец был одним из зачинщиков прошлого восстания…
— Лада, — я обхватил её лицо ладонями, наклонился, — ты мне веришь? Ты согласна дать мне шанс?
Румянец разливался по её щекам, она всматривалась в мои глаза. Её губы приоткрылись, и я с трепетом ждал ответа на такой важный вопрос.
— Да.
Слабая улыбка тронула её истерзанные губы. Я наклонился, собираясь снова их поцеловать, обещая себе больше не забываться так сильно, напоминая об осторожности…
Звук за спиной был очень тихим, я даже не понял, что это. Резко обернулся, хватаясь за шпагу.
Дверь была приоткрыта. Под ударом адреналина картинка врезалась в сознание: Лонгвей стоял на крыльце и смотрел на нас. В его лице не было ни кровинки. Он словно находился в каком-то оцепенении, не моргая, не двигаясь, и с каждым мгновением бледность его усиливалась до неестественного, какого-то пепельного оттенка.
А затем в комнате взорвались кувшин с водой, чайник, чернильница. Брызги и осколки разлетелись, я накрыл Ладу собой, поднял руку, спасая лицо от осколков.
Земля задрожала. Снаружи гейзерами вырывалась вода, шипела и заливала всё вокруг, застучала каплями по крыше.
— Фенг Ин, нет! — Лада дёрнулась из моих рук.
Рефлекторно удержал её — там опасно. Она забилась сильнее, вырывалась. Через дрожь земли я чувствовал, как снаружи бушевала и кипела вода.
Не хотел принимать причину буйства родной Лонгвею стихии, но понимал. Почти сочувствовал. Перед глазами стояло его пепельно-бледное лицо, ошеломлённый взгляд. Не хотел бы оказаться на его месте.
— Догони его! Догони! — закричала Лада, ещё отчаяннее вырываясь.
Я посмотрел на неё и понял, что она так же бледна, как Лонгвей.