Глава 6

Голос тихий. Опасный в своей тишине. Он не требует. Он уже знает. А я стою перед ним, обожжённая, парализованная, вся до последней капли — во власти пепла от собственного сопротивления. Я не знала, что сказать. Слова метались внутри, как раненые птицы, бились в рёбра, оставляя синяки, но ни одно не решалось сорваться с губ. Ложь? Он почувствует её с первого вздоха. В его глазах — древняя мудрость зверя, вырванного из проклятия, бессмертного, опасного, всевидящего. Он знал мою плоть, мою кровь, мой пульс. И если я солгу — даже взглядом — он разорвёт меня без звука, только взглядом, только молчанием. Но правда… правда была страшнее. Потому что я не знала, что он сделает, если услышит её. Если признаюсь, что чужая рука касалась моей кожи, что Рахотеп был ближе, чем должен был быть. Пусть даже не по моей воле. Пусть даже я отшатнулась, возненавидела это прикосновение… Он не услышит “почему” — только факт. Только метка. Только предательство. А клеймо… клеймо пульсировало на коже, как предатель. Оно жгло, трепетало, отзывалось на него, будто подчинённое существо. Оно будто шептало ему всё, что я пыталась скрыть. Оно стало связью, которую я не просила, не принимала, не хотела. Я сделала полшага назад. Только полшага. Чисто инстинктивно. Не бегство. Просто — интуитивное движение в сторону света, в сторону воздуха, в сторону от него. И этого оказалось достаточно. Он схватил меня. Его рука обхватила мою руку, крепко, уверенно, без боли, но с такой силой, что я поняла — назад дороги нет. Он не дал мне вырваться. Не дал закончить движение. Он остановил мою попытку уйти, как приговор. И в этот момент я почувствовала, как всё замерло. Пространство, время, воздух. И я — между удавкой и желанием кричать. Но молчала. Потому что не знала, что страшнее — его ярость. Или то, что она мне… не до конца противна. Он прижал меня к стене — не резко, не с яростью, не с криком, но с такой медленной, неотвратимой силой, от которой перехватило дыхание и затряслись колени. Как прилив, который невозможно остановить, как горячая лавина, которая не уничтожает сразу, а сначала сжигает кожу, оставляя тебя живой, чтобы ты прочувствовала каждую секунду подчинения. Его тело не касалось моего напрямую, между нами всё ещё оставалось пространство, но его рука на моём горле — это была не угроза, а приговор. Не удушье. Нет. Он не душил. Он просто держал. Твёрдо. Властью. Правом. Тем самым древним, жутким «моё», которое он не произносил, но которое сочилось с его кожи, вибрировало в его дыхании, пульсировало в моей крови. Я не могла опустить взгляд. Он не позволял. Его пальцы будто приросли к моей коже, придавливая не только шею — память, гордость, волю. И он смотрел. Прямо в глаза. В самое нутро. Так, как никто никогда не смотрел. В его взгляде — расплавленное золото боли, пепел ярости, огонь древней одержимости. Он не был просто мужчиной. Он был стихией, проклятьем, воплощённым в теле, которое выбрало меня. В этот миг мне казалось, что он видит каждую мысль, каждую дрожь под кожей, каждое воспоминание, каждый след от чужого прикосновения — и выжигает их. Он не спрашивал снова. Ему не нужно было. Он уже знал. И это было страшнее любого крика. Он смотрел на меня, и что-то в его взгляде треснуло — не ярость, не злость, а нечто более древнее, животное, сырое. Мир вокруг будто рассыпался на песчинки, застывшие в воздухе. И в этот миг он изменился. Не внешне сначала — внутренне. Вибрация власти, силы, сущности стала другой. Тяжёлой. Хищной. Невозможной для человеческого тела. Я сделала полшага назад — и тогда он начал меняться. Не резко. Не в рывке. А медленно, грациозно, как нечто ритуальное. Как проклятье, оживающее в нём с дыханием пустыни. Сначала исчезло человеческое очертание ног. Его бёдра вытянулись, удлинились, покрылись чешуёй, сверкающей в полумраке бронзой и золотом, будто сама земля подарила ему кожу. Ноги слились в один мощный, упругий хвост — гибкий, опасный, безжалостно красивый. Он скользнул по полу, изогнулся, обвивая мои лодыжки, колени, бедра, а я вжималась в стену, как в последнюю защиту от того, что было слишком древним, слишком первобытным, чтобы быть человеком. Его торс остался человеческим — сильным, тяжёлым, мощным, как статуя божества, со смуглой, гладкой кожей, натянутой на тугие мускулы. Но плечи стали шире, кожа под ключицами затрепетала, как от поднимающейся энергии. Его глаза, и без того золотые, теперь горели — буквально. В них плясал огонь, древний, змеиный, божественный. Он не смотрел — он пожирал взглядом. Он поднялся, волнообразно поднимая тело, как кобра перед ударом, и приблизился ко мне. Хвост его извивался, охватывая меня медленно, с наслаждением, как будто он мог обвить не только моё тело, но и мою волю. Я пыталась дышать — но каждый вдох был горячим. Каждый сантиметр его тела излучал силу, первобытную власть и нечто непереносимо мужское. И тогда он наклонился. Его лицо оказалось рядом с моей шеей. Я не закричала. Я уже не могла. И когда его клыки вонзились в пульсирующее клеймо, я не почувствовала боли. Я почувствовала, как мир вокруг разлетелся на осколки. А внутри меня вспыхнуло нечто нечеловеческое. Я не закричала. Не от боли. Потому что боли не было. Было… иное. Тело выгнулось, как под разрядом тока, дыхание вырвалось судорожно, из глаз посыпались искры — не света, а наслаждения, дикого, постыдного, жгущего, как расплавленный мед. Это было не удовольствие, это было наваждение. Я чувствовала, как он пьёт меня, пьёт силу, память, душу — и каждое движение его челюстей отзывалось сладкой судорогой внизу живота, в коленях, в спине. Я застонала. Сдавленно. Позорно. Бессильно. Он зашипел. Не злобно — собственнически. Необратимо. — Ты моя… Шёпот проник в ухо, как яд, как приговор, как клятва. — Больше никто и никогда не сможет тебя коснуться. Он тянулся ниже, но остановился, напрягся, дыхание его стало горячее, слова — острее. — Иначе я убью тебя. И его. Я замерла. Он не лгал. — А я буду знать… Пауза. Его губы коснулись мочки уха. — Всегда. И в этот момент я поняла — назад пути больше нет. И свободы тоже. - В следующий раз это уже будут не оргазмы…это будет боль. **** Я не был рождён из любви. Я вышел из крови — древней, густой, благословлённой и проклятой одновременно. Моя мать была первой из жриц, носительницей змеиных знаний, обученной разговаривать с песком, звёздами и смертью. Отец — фараон, чья сила не знала пределов, но сердце его давно умерло в борьбе за трон. Я стал их наследием. Не сыном. Не человеком. Сосудом для чего-то гораздо большего. Моё тело носило форму мужчины, но в крови пульсировала память пустыни, голос древнего шипения, зов крови и песка, зов змея. Меня обучали не люди. Меня учили наги — старшие, ушедшие в глубины. Их язык я знал с пелёнок, их яд я чувствовал, как можно чувствовать пламя внутри костей. Я не боялся смерти, потому что был соткан с ней в один узел. Я вырос во дворце, полном золота и лжи. Меня окружали стены из мрамора и лицемерия. Я учился властвовать, разрушать, завоёвывать. Моё царствование было красивым снаружи — оно сияло, как обожжённая солнцем корона, и гнило внутри, как заброшенная гробница. Люди склонялись передо мной. Но не один из них не мог выдержать моего взгляда. Не потому что я внушал страх. А потому что я был не их. Не земной. Не человеческий. Я умел любить — страстно, целиком, до саморазрушения. Но я не знал, что значит быть любимым. Мои женщины восхищались мной, мои враги боялись, мои советники лгали мне в глаза. Я всегда был один. До неё. Не до Натальи. Нет. До неё — той, кем она была в прошлой жизни. Проклятие оставило мне обрывки: рабский ошейник, запутанные волосы, молчание в глазах. Я принимал эти осколки за целую правду и не замечал, что между ними зияют провалы. Но даже в искажённой памяти во взгляде Мерит жила неподвластная гордость. Она не поклонялась мне, а я впервые захотел стать для неё кем-то другим. И именно поэтому я проиграл. Тогда. Но не теперь. Она была не для него. Ни тогда, ни сейчас. Но тогда я ещё не знал, что значит — хотеть сердце, а не тело. Я знал только, что её дыхание колет воздух, когда она проходит мимо, что её тишина громче крика, что в глазах её — пески, не покорённые временем, и жара, что сжигает дотла.