Глава 3

А вот утром черничный джем пошел на ура — со свежими булочками и после картофельных драников. На вопрос Эда, как спалось, Лайза даже не имела возможности ответить, только довольно кивала, жевала булку и прихлебывала чай, и потому рассказывала я:

— Лайза отключилась сразу же, как коснулась кровати, а я еще полежала — мне все казалось, что по стене снаружи царапают чьи-то коготки. Я потом снова утром такой же звук слышала. Думаете, померещилось?

— Нет, не померещилось, — Эд усмехнулся, отчего сетка морщин на его лице углубилась — будто глина треснула. Блеснули светлые голубые глаза. — Это ящерки. Мелкие такие, их тут много. По стенам лазят, у белок еду воруют.

— У белок?

— Ага. Нисса для белочек рядом с подоконником насыпает иногда семечки, орешки, ягоды, вот ящерки и повадились их кормушку проверять. У них коготки цепкие, хорошо слышно, как по штукатурке скребут.

— А-а-а, вот, значит, кто это был.

Нет, я не испугалась ни ночью, ни утром, просто с любопытством прислушивалась, как к сопению подруги примешивается странный шорох. Слушала и гадала, кто это может быть? Про ящерок, признаюсь, не подумала.

— Ну что, девчонки, попробуем сегодня лошадей запрячь? Прокатимся хоть полчасика, в седле научу сидеть. Вот только сначала бока им почищу…

— Ой, а можно, я с вами? — с энтузиазмом запросилась Лайза.

— Лошадей чистить? Да я сам могу…

— Я тоже хочу!

— Так пойдем, кто ж против? Буду только рад.

И Эдвард широко улыбнулся. А я, оглядев гору посуды в раковине, оставшуюся еще со вчерашнего вечера, повернулась к Ниссе.

— А я на кухне помогу, ладно?

Та тут же замахала руками — ее рот, как до того у Лайзы, был занят булочкой. На жесты — мол, иди развлекайся, нечего тут торчать, — я не обратила ровным счетом никакого внимания.

— Мне хочется с тобой побыть, ну ведь можно?

Хозяйка дома улыбнулась и довольно кивнула.

Грохотала в мойке посуда, пузырилась и ловко мелькала в натруженных руках губка. Эд и Лайза отбыли в конюшню, а мы остались. Вытирая тарелки и стаканы вафельным полотенцем, я вдруг подумала о том, что никогда толком не общалась с Ниссой, не было возможности. Тогда, в палате Корпуса, мы обсуждали побег, и только — там было не до личных тем, после, когда сидели на лавочке, попрощались хоть и эмоционально, но коротко. Она и я — два, можно сказать, незнакомых друг другу человека, оказались очень родными — слишком многое преодолели вместе, слишком сильно изменили друг другу жизнь.

А теперь молчали.

Потому что комфортно, потому что хорошо. Наверное, так ощущают себя прошедшие через дремучий лес, овраги, водопады и болота отшельники — те, кто без лишних слов протягивал другому руку помощи и спрашивал не словами, но глазами: «Живой? И хорошо».

Вот и мы как те отшельники. В кухне светло, в кухне душевно, и тишина.

В какой-то момент молчание, однако, вызвало неловкость, и Нисса завела разговор первой.

— Как живете-то? — спросила просто.

Я почему-то без лишних слов поняла, что это она про меня и Рена.

— Хорошо живем, правда.

— Не ругаетесь? — Она спрашивала без праздного любопытства, но с тревогой — как человек, которому не все равно. — А то… суровый он у тебя.

— Не ругаемся.

Мы и правда не ругались. Не потому, что такие уж идеально совместимые, вовсе нет, а потому, что хорошо осознавали этот факт: что разные, что придется притираться, проявлять гибкость, терпение. Потому и не ругались.

— Он заботливый на самом деле. Хороший.

И суровый, да. Мой Рен. О нем я всегда думала с теплотой. Сегодня утром звонил, выспрашивал, как дела, чем собираемся заниматься, не обгорели ли вчера на солнце? Соврала, что не обгорели.

— Значит, не зря ты за него боролась.

Я помотала головой. Конечно, не зря. Как увидела, так и пропала сразу же — какая тут может быть ошибка? А что путь друг к другу оказался непростым, так он часто непростой. Зато вон как все закончилось — для нас совместной жизнью в городе, для Ниссы и Эда — на ранчо.

— А ты счастлива здесь?

— Очень. — Ответила и не соврала. — Знаешь, я никогда, наверное, так счастлива не была. Не в том дело, что здесь у меня есть все, о чем я когда-то мечтала, но здесь есть другое — больше. Тишина, покой, глубокая радость, которой раньше не было нигде.

— Это потому что Эд?

Ответ не понадобился. Что-то изменилось в ней, в Ниссе, в самой ее глубине. Как будто в том месте, где раньше была лишь скала, распустился вдруг теплый, живой и яркий цветок — зашелестел листьями, распустил лепестки, потянулся к солнцу. Такое всегда чувствуется, когда человек находит свое место.

— А ты так и создаешь витражи? Не ушла? Ведь, наверное, смысла работать сейчас нет.

— Нет, но я не ушла — люблю свою работу. Мне без творчества сложно.

— Вот и мне, как выяснилось, тоже.

Посуда сверкала вымытыми и вытертыми боками, заняли свое законное место чашки в шкафу и ложки в ящике стола, Нисса с довольным видом повернулась ко мне и качнула головой.

— Хочешь, покажу, как провожу досуг?

— Как расписываешь тарелочки? Конечно!

— Нет, как вышиваю. Я что-то в последнее время страшно полюбила всю эту кропотливую тягомотину, прямо души не чаю. Нет, ты могла представить меня с нитками? А оно вон как получилось.

Когда я наконец добралась до конюшни, лошади уже были вычищены, а Лайза обучена премудростям надевания и снимания сбруи. И теперь учила меня:

— Нет, вот это (этим оказалась металлическая палка-загубник) запихиваешь ей в рот…

Бедная Леди, на которую меня вскоре намеревались усадить, совершенно не желала разжимать зубы и потому недовольно мотала головой.

— Ну давай же, открывай. Твоя еще спокойная, а моя — Волнушка которая — так фыркнет, что хоть сразу через забор.

— Да они обе милые, — раздался из дальнего конца загона голос Эда. Он находился в кладовой, где подбирал нам по размеру шлемы для верховой езды. — Попробовали бы вы сесть на Арти…

— Ну уж нет, спасибо, — хохотнула Лайза, — мне и эта кажется настолько неуправляемой, что хоть не садись вообще.

— Да ладно тебе, нужно только найти, где руль, где переключаются скорости и какой заливать бензин, а там станет проще.

— Бензин? — Подруга выпучила на меня кажущиеся невероятно синими на фоне покрасневшей кожи глаза. — Да ты знаешь, как они с этой травы-бензина пердят? — В этом месте она понизила голос и перешла на шепот. — Когда я твою Леди чистила, она как «подвезла» — меня чуть не сдуло! До сих пор голова кругом…

Переданное мне в руки седло в эту секунду едва не выскользнуло из пальцев от хохота.

А потом была езда — настоящая. Когда земля плывет где-то далеко под ногами, когда спина покачивается в такт не твоим ногам, когда сзади то и дело мелькает, отгоняя мух, длинный конский хвост. Леди ступала мягко и даже грациозно, впереди маячил круп Волнушки, еще дальше — Кометы, на которой восседал Эд. А мимо плыли луга — бесконечные просторы некошеной травы и калейдоскоп красочных шапок диких цветов. Носились мимо беззаботные бабочки, скользили по небу, рассеивая свет, кучерявые облака, холмы казались залитыми всеми оттенками зеленого: изумрудным, охристым, травянистым, глубоким хвойным; синели и коричневели на горизонте кажущиеся полупрозрачными очертания гор. Пересеченное вдали извилистой лентой реки под жарким солнцем грелось, дремало плато — шелест ветра, тишина, застывшая вечность.

Мне вдруг стало понятно, как можно жить в этом месте. Нет, не так — стало понятно, как можно хотеть жить именно здесь, а не где-то еще, стали как никогда раньше ясны слова Ниссы про глубокий покой. В городе такого нет — в городе вечный шум, суета, погоня за совсем иными ценностями.

«А еще там Рен, там наш дом, там любимые улицы и магазины, там в саду растут клены…»

Да, везде хорошо по-своему.

В какой-то момент лошадь Лайзы сбавила скорость и поравнялась с моей. Теперь Леди и Волнушка шагали бок о бок и, кажется, были довольны. Наши с Лайзой стремена поскрипывали и почти соприкасались, изредка, чтобы проверить, что все в порядке, оборачивался Эдвард — его жилистая фигура статно смотрелась в седле, навевая мысли не то о фильме, не то о телевизионной рекламе.

— Ну что, это лучше, чем мотоцикл? — поинтересовалась я с улыбкой, макушку ощутимо припекало даже через панамку.

— Не знаю, я еще не поняла. Пока идем тихо — все спокойно, но сдается мне, что этот механизм сам решает, когда и на какой скорости ему ехать.

«Этот механизм» изредка косил на Лайзу карим глазом. По-доброму, в общем, косил, безобидно, но с некоторой хитрецой.

— Видишь? Я же говорю — морда хитрая. Кажется, что она слушается меня только для вида.

— Ну, лошади же живые, у них свои мозги…

— Вот это меня и смущает. Но все равно здорово.

Какое-то время мы ехали молча, любовались окрестностями, разглядывали проплывающие внизу ярко-оранжевые на зеленом шапки огоньков, дышали совсем не октябрьской жарой.

— Что будем делать, когда вернемся?

— На пруд точно не пойдем.

Это мы обсудили еще утром — за вчерашний день назагорались так, что теперь только в мешках из-под картошки ходить. Сегодня на нас были рубашки с длинным рукавом, льняные брюки по щиколотку и панамки в режиме «снимать строго запрещено».

— Хочу порисовать немного, сделать наброски Арти. Думаю, потом еще накидаю в общих чертах ранчо и когда-нибудь напишу для Ниссы с Эдом полноценную картину маслом.

— Пиши сразу две — я тоже такую хочу.

— Тогда три. А то и я бы себе в спальню повесила.

— Тогда точно три, — улыбнулась Лайза. — А я тогда возле тебя книжку почитаю. Ты говорила, у тебя есть какая-то.

— Лучше газету с вакансиями почитай.

— Элли, не будь занудой. Вернусь, тогда буду об этом думать. Не сейчас.

— Хорошо.

Я хотела добавить, что вовсе не хотела быть занудой и что просто забочусь о Лайзе, потому что она достойна большего, но в этот момент моя Леди издала абсолютно непристойный звук, напоминающий чахнущий драндулетный мотор.

Я прыснула.

— А ты говоришь, не похожа на мотоцикл!

— Вот видишь, как они пердят?

— Как будто ты так не делаешь!

— Ну не прилюдно же!

— А тут никого и нет — одни холмы кругом.

На этот раз, прежде чем расхохотаться в голос, лиловым глазом на меня покосилась подруга.

К разговору о Рене и его камнях Лайза вернулась сразу же, как только я взялась рисовать. Я едва успела нанести на бумагу пару штрихов, когда сидящая на раскладном стуле подруга уже захлопнула только что открытую книгу.

— Расскажи мне, что дальше, а?

К этому времени мы вернулись с прогулки, поели и теперь мирно расслаблялись в тени заботливо установленного для нас Эдом переносного зонта — такие часто раскрывают над столиками у летних кафе. Зонт был старым, его края трепыхались на ветру как флажки, а бордовая ткань давала отсвет на бумагу, но он мне не мешал — я все равно набрасывала карандашом.

— В смысле — дальше?

— Ну, с этими камнями и символами. За что именно они давались, что нужно было делать? Или Рен не говорил?

Почему же, говорил, и то, что он говорил, я почти дословно помнила до сих пор — уж слишком сильное впечатление на меня произвели его слова.

— Тебе по порядку?

— Да как угодно. А ты про все помнишь?

— Не про все, наверное, но про большинство.

Вскоре солнце «погасло», укрылось за тучей; я взглянула на небо и удивилась:

— Слушай, а вовремя мы свернули с прогулки. Посмотри на горизонт, кажется, будет нам к вечеру гроза.

— Ага, а то и гораздо раньше.

Действительно, вдали уже сгрудились стайками тяжелые дождевые облака, усилился ветер, зашелестел листами альбом, сильнее затрепыхался зонтик. Штрихуя круп нарисованного коня, я погрузилась в воспоминания. Странно, что Лайза об этой истории не забывала — что-то ее в ней держало. Меня, впрочем, тоже.

— А на чем я остановилась?

— На том, что он перевел, что именно написано на этих камнях. Ты назвала сами слова, а как и за что они давались, не сказала.

— Ладно, сейчас расскажу. В общем, насколько я понимаю, ни один из этих камней не достался Рену просто — за каждый пришлось заплатить и временем, и усилиями, а где-то и эмоциями.

«Частью себя».

— Он не говорил мне, как давно устроился работать на Комиссию, но я так понимаю, что давно. И тренировали его там какими-то сложными методами — не как обычного солдата, но как… машину, что ли.

— Ты это серьезно?

— Угу. — Я невесело кивнула. — И если для того, чтобы получить камень «аналитика» или «интеллект», ему пришлось сдать разбросанную во времени серию электронных тестов на компьютере, то с остальными, как я поняла, было сильно сложнее. Начальник хотел иметь не просто подчиненного-наемника, но кого-то со стальными нервами, головой-компьютером и телом, способным восстанавливаться в несколько раз быстрее.

— И потому проводил на Рене эксперименты? Как с мутантом?

— Нет, в плане физического тела не проводил, только как-то усовершенствовал процессы регенерации, а вот с мозгом…

— Что с мозгом?

Говорить ей или нет? Она моя подруга и, значит, поймет, не осудит. И все равно вспоминать было тяжело.

— Ну мне кажется, этот Дрейк над Реном издевался.

— Ты серьезно?

— Угу. Например, возьму самое простое. Помнишь камень «верность»? Перед тем как этот камень оказался в вазочке, происходили довольно интересные события, так говорил Рен. К нему приходили неизвестные люди со всякими предложениями о работе, обещали большие деньги, хорошие должности, неограниченную власть, просили переметнуться.

— А на кого еще можно работать на Уровнях, если не на Комиссию?

— Я не знаю, Лай, честно. Но Рен говорил, что предлагали ему очень много — просто какие-то бешеные бабки.

— И он отказался?

— Да, он отказал всем.

— Так это не издевательство, а проверка на лояльность. Так некоторые боссы проверяют своих сотрудников.

— Хорошо, тогда другое. Камень «внимательность». Знаешь, после чего он появился?

— Нет.

— Приходишь ты, допустим, домой. А у тебя там все то же самое, но ключ в сумке другой. И замок в двери тоже. Нет, надо что-нибудь другое в качестве примера, замок — это очевидно. Например, полотенце не того цвета в ванной или цветок на окне вдруг поменял форму лепестков. Вот ты это сразу заметишь?

— Возможно…

— А возможно, и нет.

— Только как такое может произойти? — Лайза отложила книгу на траву и подалась в кресле вперед, я тем временем продолжала вырисовывать коню копыта. — Цветок не может так просто поменять форму лепестков.

— Может. Если этим занимается Комиссия. Изменение и наложение реальностей одну на другую — так называемый «тест на внимательность». Рен говорил, что происходили странные вещи, которые порой наводили его на мысли о собственной шизе: вдруг менялись соседи, а если проверять, выяснялось, что они всегда там жили; или вдруг в саду то прибавлялось, то убавлялось деревьев, меняли цвет цветы на кустарниках…

— Клево…

Лайза — она и есть Лайза. Ей все, что необычно, — клево.

— Да что же клевого в том, когда заходишь в гараж, а там вроде бы твоя машина, только форма у нее чуть-чуть другая? И что, если подобные вещи меняются чуть ли не каждый день? Тут хочешь не хочешь, а начнешь считать себя шизиком. Не жестоко?

— Нет! Здорово. Хотя, наверное… так жить не очень просто. Действительно решишь, что потерял память.

— Ага, и так каждое утро.

Я выдохнула в раздражении — нет, подругу так просто не пронять, придется рассказать кое-что покруче — поднять тяжелую артиллерию.

— Ладно, сначала упомяну простое, чтобы потом не возвращаться. Рен говорил, камень «рациональное мышление» ему дали после серии сканов мозга при эмуляции определенных ситуаций — они там считывали уровень эмоций при принятии решений. А еще он говорил, что теперь бы тот же самый тест не прошел — не после того, как в его жизни появилась я.

— Почему?

— Потому что тот Рен, которого они хотели видеть, никогда бы не кинулся спасать девчонку из-под обломков, не припер бы ее домой, не стал бы лечить и не выжег бы ей свой телефонный номер в памяти. Ну и, соответственно, не надел бы ей после на палец свое кольцо.

— Потому что «машине» не нужны вторые половины?

— Ну, типа того.

— Тогда он точно не тот же самый Рен.

— Его Начальнику достаточно и «этого» Рена. Видимо, результаты остальных тестов остались прежними.

— Так что ты говорила про сложные, в которых над ним издевались?

Я перевернула листок и принялась набрасывать новый контур Арти, который к тому времени развернулся другим боком и теперь сонно кивал у забора.

— Ну смотри, тест «адаптивность». Знаешь, в чем он заключался?

— В чем?

— Например, тебе с периодичностью раз в неделю приходят и говорят следующее: «Лайза, отныне у нас меняются условия работы. Полностью».

— И?

— Теперь ты работаешь за зарплату в два раза меньше.

— Хм…

— Или: «Лайза, начиная с этого дня ты выходишь на работу по ночам». А еще ты переезжаешь жить в наше общежитие. А потом снова переезжаешь, причем в район, который тебе совсем не нравится. А затем за твоей дверью обнаруживаются соседи пьяницы, которых еще вчера там не было. А после тебе говорят, что отныне тебе предстоит работать в совершенно ином коллективе и на другой должности. А еще тебя временно заставят с кем-нибудь сожительствовать…

— Фу, фигня какая-то! Зачем?

— Да затем, чтобы посмотреть на уровень твоей эмоциональной устойчивости в момент стрессовых ситуаций.

— Да меня бы порвало! Уже на втором условии.

— А Рена, видимо, не порвало, раз камень ему все-таки дали.

— И он что, сожительствовал с кем-то?

— С каким-то дураком, который его сильно раздражал во всем.

Я знаю, о чем мы подумали одновременно — «Хорошо, что не с бабой». Да уж, это точно.

— Ну да, этот тест я бы, наверное, провалила. «Адаптивность». Фу.

Книга была окончательно забыта, теперь подруга то качалась в кресле, то поглядывала вдаль на облака, то погружалась внутрь себя, размышляла.

Мне, однако, удалось ее пронять. А ведь я рассказала еще не все.

— Перейдем к настоящим издевательствам?

— А были хуже?

— Спрашиваешь! Не буду брать «физическую подготовку», «точность» и «выносливость» — там все из названий понятно. А как насчет «эмоциональной устойчивости»?

— Он же только что был?

— Нет, то была «адаптивность», то есть приспособляемость к новым условиям жизни. А «эмоциональная устойчивость» — это другое. И это один из тестов, который я бы никогда не захотела проходить.

— Почему?

— Потому что там тебя лишают чего-то очень важного, ценного и следят за твоей реакцией. Ломают любимую вещь на твоих глазах, хамят тебе, выводят из себя.

— Если бы кто-нибудь сломал мой «Мираж», да еще на моих глазах!..

Краем глаза я увидела, как в негодовании сжались ее кулаки.

— Нет, Лайза, мы с тобой бы этот тест точно не прошли. Там не просто ломают, там, например, пытают твоего друга и просят тебя не вмешиваться. Или имитируют смерть близкого человека…

— Нет…

— Да. Я говорила, над Реном издевались. И был еще один тест — «контролируемая жестокость». Знаешь, что такое? Это когда надо самому кого-то пытать. Не потому что ты садист или потому что хочется, а потому что «надо».

— Не хочу слушать.

— А раньше хотела. Сама ведь спрашивала.

— Элли, ну зачем вообще кого-то пытать?

Да, я тоже задавалась этим вопросом. И потому задала его Рену, а теперь цитировала его ответ:

— «А что, если кто-то собирается взорвать торговый центр, где погибнут тысячи людей? Ты знаешь об этом, но не знаешь, где и когда это произойдет? Как получить информацию?»

— Неужели этот Дрейк не мог придумать какой-нибудь «укол правдивости»? Чтобы просто влить человеку — и тот сам все рассказал?

— Не знаю. Зато тебе теперь понятно, что это за камни и за что они достались Рену, точнее, какой ценой.

— Но это же ужасно!

Согласна. Вот теперь мы обе сошлись в одном и том же мнении, услышали эмоции друг друга и полностью их прочувствовали.

Наверное, разговор наш длился и длился — о подобных вещах можно говорить долго, но в тот момент, когда я намеревалась попросить Лайзу передвинуться ближе к лошади (хотелось детальнее прорисовать морду), из дома выглянула Нисса.

— Девочки, собираюсь закидывать белье в стиральную машину. Есть что постирать?

И мы отправились в комнату перебирать сумки.

А гроза в тот вечер действительно разбушевалась. Не гроза — грозища! И пока за стенами ранчо властвовала непогода — хлестал ливень, гнулись деревья и грохотал гром, — мы вчетвером играли в карты. Весело играли, с азартом. Иногда жульничали, иногда возмущались, а после хохотали, заедали все это плюшками, запивали компотом из ягод и раздавали карты по новой. И в который раз неслышно думали о том, что собраться вместе было хорошей идеей, замечательной. Несмотря на то, что мы с Лайзой были гостями, а Нисса и Эдвард хозяевами, никто не чувствовал дискомфорта. Мы не просили нас развлекать — находили занятия сами, а они не старались казаться излишне «добрыми» — просто оставались самими собой: тихой задумчивой Ниссой, любящей свои дела, и улыбчивым жженым от солнца Эдвардом, души не чающим ни в Ниссе, ни в лошадях.

Они действительно нашли свое место, нашли друг друга и занятие по душе. Сложно было смотреть и не радоваться, приятно понимать, что когда-то надеялся и старался не зря. Хорошие люди, хорошее лето, и мы были счастливы.

Вот только после нашего разговора у загона стала излишне задумчивой Лайза. Она прекрасно вливалась в общий ритм беседы, ничего не упускала, отлично жульничала, но я видела — что-то не дает ей покоя, будто теребит изнутри. Кажется, я даже знала что.

Все прояснилось, когда мы снова поднялись на чердак — посидеть, посмотреть на уходящую грозу, подышать свежестью.

— Элли, получается, он столько страдал…

— Знаю.

— Какая… поганая профессия!

— Да не поганая. Просто такая, какая есть. В каждой профессии требуется своя подготовка, а в этой она особенная — не всем по зубам.

— Жестокая.

— А я говорила.

— Слушай, ну… Ведь можно что-то сделать? Как-то…

Она не могла подобрать слов, а я абсолютно точно знала, о чем она думает. «Ведь нужно же чем-то компенсировать жестокость. Добром? Любовью?»

И я даже нашла способ, просто не успела ей об этом поведать.

— Но из этой истории вытекает и хорошее.

— Что именно? Она заставила тебя любить Рена еще сильнее?

— Да я и так люблю его, как дура. Куда уж сильнее?

Мы хихикали, наблюдая, как над мокрым лугом клубятся мутные ватные облака и стелется туман, дышали бодрящей травяной сыростью.

— Просто я понимаю, о чем ты говоришь. После того, как он все это рассказал, я тоже долго думала, что бы такого сделать, чтобы…

— Показать ему, что он не машина, а человек?

— Да.

— И что придумала?

— Я купила камни. Такие же черные, как были в вазочке, — почти такие же: гладкие, красивые, овальные, специально ходила за ними на ярмарку самоцветов. А потом заказала гравировку. Принесла ювелиру в качестве примера один из «старых» камней — ну, чтобы стиль сохранить, — и попросила нанести на «мои» камни совсем другие слова.

— Какие?

У Лайзы от возбуждения даже приоткрылся рот. Вдали еще погромыхивало, гроза уходила не спеша, с достоинством, с апломбом, будто говорила: «Видите, я еще никуда не тороплюсь. А захочу и вообще вернусь…».

Пусть бы возвращалась — мы были не против.

— Я попросила выгравировать слова «любовь», «доброта», «радость», «сочувствие», «чуткость», «внимательность», «отзывчивость», «мудрость», «справедливость», «мужественность» и «великодушие». И стала отдавать их в подходящих ситуациях. Например, когда однажды мы вернулись в бунгало, а вечером Рен накрыл ужин прямо на берегу — так красиво было: свечи, розы, лепестки на песке, — я подарила ему камень «любовь». И сказала, что он — тот, кто умеет любить по-настоящему, и потому камень с этим символом обязательно должен быть в его корзинке.

— А он?

— Он очень долго молчал.

А после моих слов долго молчали и мы. Потому что знали — Рен чувствовал многое. Дрейк никогда не подарил бы ему такой камень, не проводил бы тестов на «любовь», не тестировал бы «доброту».

— Взял?

— Взял. И куда-то дел все остальные. Не знаю, может, просто убрал? Но когда я проснулась утром, корзиночка была пустой, а на дне лежал только один камешек — мой. Как будто только он один был ему важен.

— А остальные? Когда ты подарила ему остальные?

— Я…

Ответить я не успела — нас позвали ужинать, и Лайза фыркнула:

— Блин! Опять на самом интересном месте!

Быстрый стук ложек о тарелки, хруст ломающегося ароматного хлеба, зачерпывания, прихлебывания, наши довольные лица и множество комплиментов хозяйке после. Как только ужин завершился, мы тут же перебазировались в спальню. Залезли на одну кровать, открыли окно, чтобы влажная свежесть наполнила маленькую комнату, и продолжили прерванный ранее разговор.

— А «доброту» ты ему за что подарила? — Лайза чесала укушенную коленку, в полумраке спальни ее глаза блестели любопытством.

— Я ее еще не подарила. Я ведь еще не все успела, только некоторые.

— А какие?

— «Чуткость» я отдала, когда Рен помог Антонио. Наш повар некоторое время назад присмотрел здание для ресторана, которое захотел выкупить, но владельцы по какой-то причине отказали ему. Причем сослались на глупую причину — я не сильна в бюрократии. Рен тогда почувствовал, что виранец грустит, разговорил его — а ты попробуй его разговорить! Он же вежливый вконец, все время тебе будет отвечать, что все хорошо, — и пошел вместе с ним разбираться.

— И что, они выкупили это помещение?

— А то! А после я сразу же принесла ему новый камень.

— И он обрадовался?

— Очень.

Мне опять вспомнился момент, когда круглый черный камешек лег в широкую теплую ладонь Рена. Выражение его глаз, застывшая в них глубина.

— И он положил его в ту же корзинку, где лежала «любовь»?

— Да.

— Увез в бунгало?

— Наоборот, привез эту корзинку домой. Сказал, что раньше не хотел держать ее на глазах, так как на некоторое время усомнился в ценности своих достижений.

— Почувствовал то же, что и мы? Что из него пытаются сделать машину?

— Наверное. Так вот после он ее увез, а теперь она у него в кабинете стоит.

— И сколько там всего камней?

— Пока только пять: «любовь», «чуткость», «отзывчивость», «сочувствие» и «мужественность».

— А «отзывчивость» за что?

— Будешь смеяться. Как-то раз я сама решила ему устроить искусственный тест.

— Вот же блин! Дрейка ему было мало!

— Да ты слушай! Ну да, я немного поиздевалась, но не сильно. Весь день дергала его с тупыми поручениями: сходи со мной в магазин, открой банку, помоги вытрясти половик, даже кисточки попросила помыть.

— Это еще не так много…

— Ага, это только за час или два. А за весь следующий день я попросила еще примерно сто тысяч вещей — это купи, то подай, тут сделай, там посмотри, здесь просто посиди со мной…

— И Рен не взорвался?

— В том-то и дело, что нет. Терпел. Было видно, что ему не нравится моя навязчивость, но, Лайза, он ни разу не рыкнул, не оттолкнул, не нашел причины, чтобы сказать «Нет», хотя мог бы. Причем мог бы просто отмахнуться — «Я занят», и тут бы я ничего не сделала.

— Не сказал?

— Не сказал.

— Золотой.

— И не говори. В тот день я тихонько добавила в его корзину еще один камень.

— И когда он его увидел?

— Через час. Пришел с ним в ладошке и нежно так меня поцеловал. Говорит: «Специально издевалась ведь день?» А я красная как рак. Он только рассмеялся.

Мы помолчали.

Я смотрела в окно и думала о том, как сильно соскучилась по нему — по своему нежному и сильному мужчине. А Лайза погрузилась в собственные мысли с тем же самым выражением на лице, какое уже появлялось на нем в самом начале моего рассказа про Рена, — мечтательным, мол, «надо же, они все-таки существуют».

Да, я бы тоже не поверила, если бы не познакомилась с одним. И не жила бы с ним теперь.

— А «сочувствие» за что?

По жестяному козырьку время от времени ударялись капли, стекали с кровли, разбивались на мелкие брызги и мокрой пылью оседали на полу.

— А помнишь, когда обрушилась крыша в торговом центре?

— В «Облаках»?

— Да. Там еще покалечило много народу.

— Помню.

— Я однажды увидела письмо-благодарность — несла Рену почту в кабинет, а оно лежало сверху.

— Ты прочитала его письмо?

— Оно было не в конверте! Просто лист, глянцевый такой, как будто рекламный. Я сначала хотела выбросить, а потом случайно увидела, что он именной, и застыла. Там говорилось: «Уважаемый Рен Декстер, благотворительный фонд „Возрождение“ выражает Вам свою благодарность за помощь пострадавшим во время катастрофы, которая случилось такого-то числа. Деньги в размере… которые Вы перевели на наш счет, будут использованы для помощи больным и покалеченным людям, а также для реконструкции помещения с учетом… бла-бла-бла». Не помню дословно.

— А сумма-то какая стояла?

Я медленно втянула носом воздух и не спеша выдохнула. Знала, какой эффект это произведет на Лайзу.

— Двести тысяч.

— Двести тысяч?! Ты шутишь?

— Нет. Он перевел им двести тысяч — этим людям, которые попали в больницу. И для того, чтобы это здание больше не рушилось.

— Слушай, — у Лайзы в мозгах беспокойно ворочалась какая-то идея, — а может, он сам должен был предотвратить обрушение и не смог?

Я невесело усмехнулась — нет, мы с ней точно были похожи, потому что в какой-то момент эта мысль тоже приходила в мою голову.

— Нет, я спрашивала. Я тогда принесла ему эту бумажку и спросила. Он ответил «Нет» — не стал бы врать.

— Ничего себе.

Я согласно кивнула.

— Блин, Элли, а ты молодец.

— Почему?

— Знаешь, я не уверена, что додумалась бы до такой идеи о камнях. Просто переживала бы, наверное, что мой мужчина пережил все эти тесты, но не додумалась бы выгравировать новые символы.

— Не принижай свои способности, уж я-то их знаю. Ты много до чего додумалась бы.

— Ну… Не знаю, не уверена. И все равно ты молодец. Вот сильно-сильно. А про последний расскажешь?

— Про «мужественность»? — тут я захихикала.

— Ты чего хихикаешь? Это что, хихикательный камень? Мужественность ведь за что-то брутальное дается? За то, что может только мужчина?

— Я подарила ему его за стриптиз!

— ЧТО?!

Я расхохоталась в голос.

— ЗА СТРИПТИЗ?

— Да. Как-то Рен вернулся домой в подпитии, а у меня было странное настроение — хотелось чего-то жаркого, страстного и…

— Не продолжай, я уловила.

— В общем, я попросила стриптиз. А камень ему отдала со словами: «Только ты умеешь, танцуя в пьяном угаре, оставаться таким же непристойно привлекательным, брутальным и по-мужски красивым».

— И он взял?!

— Взял! Ты бы видела, с какой гордостью!

— Ой, мужики они и есть мужики! Пьяный Рен в трусах, с камнем и гордым видом!

— Без трусов!

— Это я представлять не буду, оставлю тебе!

И мы обе принялись хохотать.