Глава 2

— Что, все такой же?

Такой же. И нет.

Он спросил так, потому что поймал мой зачарованный изучающий взгляд, приклеившийся к загорелому испещренному морщинами лицу, а я никак не могла оторваться — рассматривала его и улыбалась. Эд, передо мной сидел Эд. Тот самый Эдвард, который когда-то пергаментной мумией лежал на кровати в палате Корпуса, который отвлек на себя охранников, который помог бежать… Тем самым, однако, его теперь можно было назвать с большой натяжкой. Да, тот же хромающий «кирзовый сапог» — жилистый, тощий, нескладный, — но теперь неуловимо изменившийся, помолодевший где-то внутри. Выгоревшие вихрастые песочные волосы, широкая улыбка, облупившийся нос, печеный затылок, сверкающие от радости глаза — он не просто помолодел, он ожил.

Именно таким я хотела видеть его, когда мерзла в тоненьком пальто, пытаясь открыть ржавый замок центральных ворот, когда ковыляла через черный лес, когда ловила в ночи попутку. Тогда, помнится, не грело ничего, кроме мысли «Если смогу выбраться я, то, может быть, смогут и они?».

Они выбрались — смогли — и стали такими, какими я, несмотря на абсурдность собственных желаний, мечтала их видеть. «Однажды они сбегут. Будут жить свободными, счастливыми, не сломленными».

И они жили. В этой прекрасной и какой-то доброй деревянной кухне, в этих уютных комнатах со скрипучими полами, окруженные запахом сена, пирожков, луговых трав и радости. Все так, как мне мечталось, — нет, лучше, много лучше!

«Рен, спасибо, что ты помог. — Добрых слов в адрес Дрейка я все еще сказать не решалась. — Помог не только мне, но и им, видишь? Как много радости…»

А Нисса изменилась тоже — набрала вес, чуть округлилась, но не приторно, а сочно, аппетитно, правильно. Налились впавшие когда-то щеки, по-новому, свежо заблестели черные волосы, разгладился лоб. Тоже загорелая, довольная, говорливая.

А ведь раньше она всегда молчала. Только обладала боевым нравом — это я сразу заметила.

— Вы еще не придумали, чем займетесь сначала? Осмотри те ранчо, Эд все покажет, зайдите к лошадям — их как раз через час на поле надо, пробегитесь по округе. Если хотите, покажу, как пройти к пруду, тут недалеко. И вы ешьте-ешьте!

Она готовила, наверное, с самого утра. Пекла блинчики, пирожки, сладкие крендельки, доставала из-под пола джемы, варенья, накрывала на стол, старалась. И если я, наученная горьким опытом вечно полного холодильника (это все Антонио!) не спешила пихать в рот больше положенного, то Лайза наворачивала за нас двоих — зачерпывала джем ложкой, густо мазала его на масляный блин и откусывала так смачно, что Нисса откровенно млела. «Молодец, девочка, — читалось в ее темных глазах, — надо есть, когда дают».

А Эд тем временем обвел ладонью кухню.

— Хорошо живем, да?

«Спасибо тебе, — я слышала это без слов, — все благодаря тебе».

«Да не мне, — хотелось возразить, — нам! Ведь мы вместе, все вместе…»

Эх!

— Здорово!

А кухня мне и вправду очень нравилась: тесная, но теплая и домашняя, с деревянными стульями и столом, развешанными по стенам чугунными сковородками, теснящими друг друга ящиками и полками, с настоящей открытой печью (вот в ней, наверное, пицца выходит обалденная!). Помимо кухонной утвари, стены украшали керамические тарелочки с росписью — душевно, изысканно, со вкусом.

— Сама рисует! — гордо пояснил Эд, проследив за моим взглядом. — А если бы ты видела, какие Нисса орнаменты на подушках вышивает…

— Эти тарелочки — всё сама? И подушки?!

Я восхищалась. Нисса рукодельничала? Едва ли я когда-то могла представить ее за кропотливой работой, склонившейся над тканью с иглой в руках, но времена меняются. Спокойная жизнь, счастливый покой на сердце, и душа рвется творить — знакомо. Выплескивает все в цвете, в рисунках, в строчках на бумаге, в новой мелодии — у кого в чем, главное — выпустить вдохновение на волю. Вот поэтому и у меня в сумке лежали альбомы — а вдруг увижу что-то красивое? Ведь рука сразу потянется зарисовать…

Когда все наелись, Нисса вновь вернулась к вопросу о планах нашего дня.

— Ну так что, девчонки, куда сегодня? Кататься на лошадях? Бродить по плато? На речку?

По нашим счастливым физиономиям она поняла — нам хотелось всего и сразу.

Но от верховой езды мы в этот день отказались — решили подождем. Сначала присмотримся к лошадям, послушаем Эда, вызубрим правила поведения на «четвероногих» транспортных средствах, немного поладим. И потому сразу после осмотра ранчо — дома, амбара, конюшни, склада, загона, хозяйственных построек и гаража — мы вместе отправились на луг, где огражденные тройной лентой тонкой проволоки под напряжением уже ждали те, к кому нам предстояло привыкать, — кобылы.

Наверное, мы забавно смотрелись — в шортах, в панамках, с закатанными рукавами тонких рубашек, с круглыми от удивления и восхищения глазами, с вечно приоткрытыми ртами. Эд похихикивал. По-доброму журил нас, чтобы не забывали мазать открытые части тела защитным кремом, предупреждал, чтобы смотрели под ноги — кое-где камни, коряги, — попутно рассказывал про питомцев.

— Волнушка самая спокойная, — он указал морщинистым пальцем туда, где у дальнего края пастбища паслась гнедая лошадь с волнистым хвостом и гривой, — характером мягкая, ступает легко, плавно, на ней сидеть легко, никогда не гонит вперед, от громких звуков не шарахается.

Лайза случайно задела коленкой проволоку, ойкнула и тут же отскочила прочь. Волнушка дернула ушами и лениво повернула голову.

— А-а-а, забыл сказать, что проволока под напряжением. Небольшим, чтобы не навредить, но для лошадей этого достаточно.

— Для меня тоже достаточно! — Лайза потерла коленку и от кусачего заборчика на всякий случай отступила еще на шаг.

— Не убьет, не переживай, просто неприятно.

— Ага, уже поняла.

Я сделала вид, что не хихикаю в кулак, а просто закашлялась. Над нашими головами совершенно по-летнему сияло солнце, травяной ковер прел под ногами, гудел насекомыми, цвел и пах так насыщенно, как никогда не пахнут клумбы в городе. От запаха земли и цветов кружилась голова, хотелось раскинуть руки, кружиться и петь.

«А Рен, наверное, уже дома. Нормально ли добрался? Нужно позвонить».

— Комета довольно дерзкая и быстрая, любит галоп, с Леди попроще, она хорошо слушается.

— А жеребец?

Я временно оставила мысли про Рена и указала на черного статного коня, наблюдающего за «дамами» через деревянный забор.

— Ну, на Арти я бы кататься пока не рискнул — чуть позже, когда наберетесь опыта.

— Ясно.

Статный норовистый конь тут же перекочевал в моей голове из разряда «возможных средств передвижения» в объект для визуального любования. Ну и ладно, просто зарисуем.

— А что мы сегодня будем делать?

— Хотите, зайдем внутрь, познакомимся, погладим? Пусть привыкают к вашему присутствию и запаху. Дам вам яблок, моркови, научу, как правильно кормить.

Мы хотели. И потому вслед за Эдом внутрь огражденного периметра шагнули с оптимизмом и, несмотря на всякое отсутствие опыта, почти без страха.

А после проведенного с лошадьми часа, после звонка домой, после того, как упаковали в выданные Ниссой рюкзачки бутерброды и воду, мы с Лайзой брели по вершине холма.

Шлепки в руках, босые ступни утопают в траве, голые коленки щекочет теплый ветер. Вокруг пасторальные пейзажи: далекий горизонт, волнистая линия холмов, редкие рощицы, высокая трава, безоблачное небо, кажущийся бесконечным день.

— И не скажешь, что октябрь, да?

Лайза думала о том же, о чем и я. Мы шли к пруду — Нисса дала нам карту.

— Ага. Тут всегда так, представляешь?

— Не представляю. Здорово, но я бы быстро заскучала по снегу.

— Я тоже. Но здесь очень здорово, очень.

Здесь, в «Зеленых холмах», всегда царило лето — настоящее, жаркое, густое на запахи, пестрящее цветами и бабочками, колосящееся вымахавшей по пояс пшеницей, безоблачное и беззаботное.

— Представляешь, как здесь красиво, когда идет гроза?

Наверное, над плато клубятся темные тучи, молния бьет прямо в пашни, лошади жмут уши к голове в загоне, а по крыше амбара стучит ливень. Здорово!

— Может, увидим одну?

Мы оставались неисправимыми романтиками, а романтикам всегда хочется перемен: новых чувств, впечатлений, эмоций. Но в эти редкие минуты, когда мои босые ноги утопали в примятой траве, когда скользили по щиколоткам колокольчики, когда вокруг жужжали шмели, мне хотелось находиться только здесь и сейчас — быть, чувствовать, дышать. Совсем как в далекие затертые памятью времена, когда на душе было так же тепло, мирно, легко.

— Удивительно, да? Мы живем у твоих знакомых — тех самых, которых ты вытащила из Корпуса.

Лайза вновь читала мои мысли. Точно, я уже думала об этом — о том, что все могло повернуться иначе. А что, если бы я запнулась у ворот и меня поймали санитары? Что, если бы Эду переломали обе ноги, и теперь он сидел бы в инвалидном кресле, капая слюной, «залеченный» до невменяемости? Что, если бы Нисса не смогла отключить камеры слежения? Что, если бы не принесла пальто? Да сколько всего таких «если бы» существовало в виде риска? Миллионы. А если бы меня вернули обратно? Если бы Комиссия отказалась исполнить мою просьбу? Что, если бы мне просто ответили: «Вас отпускают — радуйтесь. Катитесь отсюда колбаской, а те, кто должен сидеть в Корпусе, будут в нем сидеть…».

И холодный блеск на дне равнодушных глаз. Ужас.

— А за что они туда попали?

Подруга, вдохновившись моим примером, тоже стянула с ног шлепки и теперь осторожно пробовала почву пяткой на ощупь.

— Не бойся, тут мягко. За что? Не знаю, если честно, я никогда не спрашивала.

— А я бы спросила.

— Да как-то не до того было… — Вспомнились встроенные в стены микрофоны, белая палата, ровный ряд коек, безучастные неживые лица. Как же хорошо, что я больше не там, а здесь, далеко от Корпуса на расстояние жизни. — Может, когда-нибудь. Да и не так это важно. Они — хорошие люди, а остальное не так важно.

— Хорошие, согласна.

Лайзе Нисса и Эд нравились, я знала. Но все равно она добавила: «А мне все равно любопытно».

Чудище. И ведь не угомонится, пока не выяснит.

— А ты так и собираешься работать в этой конторке?

«Конторкой» я называла нынешнее место работы Лайзы: тесную конуру с четырьмя столами, пыльными компьютерами, вялыми сотрудниками и требовательным шефом-сумасбродом. Зарплата маленькая, премий нет, обед за свой счет, отпускные не платят. Агентство «Полиграф Плюс», если официально. Уже который месяц я пыталась убедить подругу уйти оттуда и найти что-нибудь поприличнее.

— Жду зарплаты, хочу навернуть «Мираж». Если еще пару месяцев потерплю, то куплю ему новые диски.

— Зачем ему новые диски? Если ты просидишь там еще пару месяцев, то тебе новые глазные протезы придется купить.

Да-да, я видела их помещение — окна маленькие, вечная темень, мониторы плохие, изображения размытые.

Но Лайза любила свою машину больше жизни. «Она — мой единственный и самый верный друг. После тебя, конечно». Ну да, после меня. А сама Лайза числилась в этой очереди третьей по счету.

— Лучше бы накопила денег и записалась на курсы по трехмерке. Ведь давно хотела?

— Хотела, да.

— Наверняка таким специалистам куда больше платят.

— Не терзай мне душу.

К этому времени мы добрались до пруда и теперь валялись, раскинувшись на одеяле, на его берегу. То был не пруд даже — заводь. Протекающая поодаль речка резко изгибалась, совершала разворот и в углублении — закутке, куда она затекала, — образовался водоем. Хрустально чистый, прозрачный, без тины и без спешного течения, теплый и спокойный. В общем, совершенно идеальный. На дальней его стороне шумел не то тростник, не то камыш, но он не портил общий вид, лишь добавлял очарования берегу — в нем прятались и изредка выплывали наружу мелкие коричневые уточки.

Шорох ветра в траве, бесшумно плывущие в вышине облачка, синева, стрекот сверчков, плеск воды. Время от времени на рюкзак садился жучок или муха — я лениво сгоняла их рукой. Одетая в белый с синими полосками купальник Лайза втирала в кожу солнцезащитный крем. Изредка она бросала взгляд то на воду, то на окруживший нас простор, то вверх, в небо — на яркое солнце.

— Красота! Кто бы думал, что где-то на свете есть такое место.

— И не говори. — Я лежала на животе, впечатавшись щекой в одеяло, и сквозь полуприкрытые веки лениво созерцала жесткую ткань сумки, собственные шлепки и покачивающуюся позади них траву. Пекло спину, пекло ноги, от ласковой жары млела душа.

— Жаль, что Рен не остался, да?

— Он не мог.

— Да, я помню, работает. Но все равно он молодец — согласился отпустить тебя, довез нас и вообще…

В этом «вообще» крылось куда больше, нежели обычная благодарность, — в нем крылся неслышный вздох, мечта, кружение фантазии. Я не ошиблась.

— Вот бывает же так: остановится машина, а там мужчина мечты…

«Ну-ну, одно время он мне мужчиной мечты не казался. Если только на вид».

— …и в бухту тебя привез, и любил, и защищал потом…

— И в Корпус сдал.

Я это добавила беззлобно и даже не ворчливо, что было — то прошло. Мы все ошибаемся.

— Ну это ведь не он сдал, а тот, как его… Дрейк. Знаешь, мне не верится, что всего два с половиной месяца прошло, Элли. Два месяца, фигня какая, да? А кажется, еще совсем недавно мы вызывали тебе сенсора, ты ездила в Минбург, собиралась умирать.

— Найдешь, что вспомнить…

— Да я не об этом. Лучше расскажи мне еще раз!

— О чем?

— О том вечере, когда вы познакомились. Как это было? Как он привез тебя в бухту? Расскажи про утро — все-все впечатления, хочу еще раз послушать.

— Вот утро мне запомнилось не меньше ночи, это точно.

— Почему?

— Да все из-за того камня в вазочке, который я пыталась стащить.

— Да, что-то припоминаю, ты говорила.

— Ага, они самые. Интересная с ними оказалась связана история, между прочим…

— Расскажешь?

— Расскажу. — Я перевернулась, приподнялась на локтях и, жмурясь, посмотрела на пруд. — Только сначала давай искупаемся.

Двадцать минут спустя мы, покрытые бриллиантами-капельками воды, вернулись обратно на одеяло. Пруд оказался теплым, просто парным. Блестела на коже влага, блестели от радости наши глаза, стекали с бретелек капли, волосы были мокрые — хоть отжимай.

Улеглись, достали из рюкзака бутылку с морсом, и я принялась говорить.

Сколько раз одну и ту же историю может рассказывать влюбленная женщина, особенно если это история знакомства с самым лучшим мужчиной в мире? Бесконечно. Я серьезно. И всякий раз она будет припоминать все новые детали, все больше впечатлений и собственных мыслей, все больше украшать, дополнять — и все правдиво!

— Вот что меня толкнуло в ту ночь идти через пустые кварталы? Это все вино, а ты же знаешь, я обычно не пью… А они там! Еще ведь думала — надо бежать, а толку-то? Куда только все мозги делись?

— А он тебя сразу заметил?

— Не знаю, не уверена. Нет, не думаю, я же была в тени…

— Но он ведь профессионал?

— Ага. Тогда, может, и заметил — он так и не признался.

Вопросы «А он?», «А ты?» длились бесконечно — Лайза была жадным слушателем. Не знаю, что именно ей нравилось в этой истории больше всего, но слушать ее она была готова так же часто, как я рассказывать. Кружил голову брутальный главный герой? Вряд ли. Удивляло мое поведение? Нет, она всегда была за меня горой. Скорее, ее восхищал сам факт того, что такие диковинные истории случаются на самом деле. Не описаны в книжке, не показаны в фильме, а происходят по-настоящему, причем со знакомыми людьми. Думаю, это давало ей силы верить в грядущие чудеса в собственной жизни. Нет, Лайза никогда не числилась в дурнушках, наоборот, она настоящая красавица — длинноволосая брюнетка, загорелая, синеглазая, стройная и притом фигуристая, — но вот «тот самый» ей пока так и не встретился.

А рассказ тем временем продолжался.

— Я бы и не посмотрела на те камни, знаешь? Ну, камни и камни, пусть даже с символами. Просто Рен в то утро ясно дал понять, что новых встреч не будет. Я к нему и так, и эдак, и спросила про Антеру, и про пляж — кому принадлежит?.. В общем, по его ответам стало ясно, что останутся мне только воспоминания и то, что унесу с собой. Вот я и решила унести один из этих камешков…

— А он не позволил!

— Какое там! Когда спросил «Что у тебя в руке?» — как вообще заметил? — так у меня чуть все в плавки не осыпалось.

— Которых на тебе не было!

— Не-а.

Лайза вертелась на одеяле, подставляя солнцу то один бок, то другой, жевала бутерброд и хихикала.

— Догнал, навалился сверху и отобрал же, блин! Знаешь, ради того, чтобы почувствовать на себе его вес, я готова была что угодно спереть — по мне, лежал бы он сверху и лежал…

На этом месте подруга от смеха подавилась бутербродом, и мы захихикали вместе.

— Думаю, ему не камень нужен был назад. Просто чтобы я ничего не унесла в качестве вещественного доказательства того, что Рен Декстер существует на самом деле. Вдруг я бы по этим камням что-нибудь выяснила? Это я тогда так думала.

— А что, была другая причина?

— Была. Я о ней позже узнала, когда мы снова вернулись в бунгало.

— Когда он на пляже убрал из твоей головы ловушку?

— Нет, еще позже. Уже после того, как мы стали вместе — совсем вместе: с кольцом, переездом и прочим. Недели через две.

Тот день я помнила исключительно хорошо. И не из-за погоды (мол, потому что надрывно скрипели пальмовые стволы, а океан швырял на берег мутные волны) — нет, погода стояла обычная — солнечная, ясная, вполне себе спокойная, — а потому что в тот день состоялся наш первый «серьезный» разговор. Не ссора, но разговор, который показал, что между нами может быть доверие — настоящее, глубокое и честное.

Когда сходятся двое — это всегда сложно, потому что два человека — это два мира, два противоположных берега, два набора жизненных принципов, установок и совершённых дел. И сложно представить, что кто-то может принять тебя таким, какой ты есть. Таковы люди — они всегда боятся. И потому что боятся, начинают прикидываться кем-то другим, лгать во благо, притворяться, подстраиваться, и все для того, чтобы любили больше. Так нам часто, дуракам, кажется.

Мы с Реном изначально были очень разными: я — художник, он — наемник. Не думаю, что хоть один психолог или астролог, увидев нас, выдал бы благоприятный прогноз на совместную жизнь, скорее, наоборот. Мол, какие у вас общие интересы? О чем вам говорить? Чем заниматься вместе (помимо постели), когда характеры такие разные?

Признаться, этого поначалу боялась и я. Мы с Реном были не просто двумя разными планетами — мы были двумя галактиками, расположенными на противоположных концах Вселенной. Но, так или иначе, я верила, что у нас получится, просто потому, что все получается у тех, кто верит и кто по-настоящему этого желает. И тот день стал тому подтверждением.

В бунгало мы тогда заехали не для того, чтобы провести там время — искупаться, расслабиться, отдохнуть, лежа на песке, — вовсе нет. Все куда банальнее: Рену требовалась какая-то забытая папка с документами из ящика.

Он собирал бумаги, я ждала, а пока ждала, снова наткнулась взглядом на те самые камни в вазочке. Подошла к ним ближе, взяла один в руки, принялась рассматривать — вновь колыхнулось любопытство.

— Рен…

— М-м-м…

— А что нарисовано на этих камнях? Почему я не могу понять ни один символ?

— Потому что они написаны не на человеческом языке.

— А на каком?

— Да оставь их, малыш, сейчас уже поедем.

Почему он всегда избегал разговоров о них? Как будто силился проскользнуть сквозь эту тему, старался не впечататься в нее носом, жалел, что не убрал вазу куда подальше.

Полумрак комнаты, косые солнечные лучи сквозь щели у двери, пятно света на столе. И камень на моей ладони, который интересовал еще больше, чем раньше.

— А кто рисовал эти знаки?

Ровные, идеально начерченные, чуть вдавленные.

— Я нашел папку.

— Рен?

— Что?

— Пожалуйста, расскажи мне.

Он какое-то время стоял ко мне спиной — неподвижный, хмурый (я чувствовала), почему-то напряженный.

— Что такого с ними связано?

И Рен развернулся, подошел, усадил меня на кровать. Отложил все дела, спешку, найденную папку, долго смотрел в глаза, о чем-то думал, как будто даже переживал. Хотя как тут скажешь наверняка, когда человек исключительно хорошо владеет эмоциями? Лишь интуитивно.

— Эти камни связаны с тем, кто я есть, Элли. С моей работой.

Первой мыслью, которая скользнула мне на ум, была «Господи, надеюсь, это не имена жертв…».

— Это… убитые?

Спрашивать не хотелось, но я не могла не спросить.

Он фыркнул сразу же.

— Нет. Создатель, о чем ты думаешь?

— Ты сказал, что это связано с твоей работой.

— Да, давай на этом остановимся.

Рен уже хотел подняться, вытянуть руку из моих ладоней и уйти, но я не дала.

— Как связано? Что на них?

То был момент честности — либо да, либо нет. Такие моменты случаются у любой пары, когда каждый должен сделать выбор — открыться или нет? Я ждала. Ждала с напряженной спиной, нервами и гулко стучащим сердцем. Верит он мне или нет? Если да, то насколько?

— Зачем ты хочешь это знать?

— Я хочу понять тебя.

— Кто я есть?

— Да, кто ты есть.

— Я — тренированный солдат, Элли. У меня сложная работа и такой же характер.

Он коснулся моей щеки и тут же убрал руку, как будто стеснялся. Только стеснялся — я вдруг поняла — не меня, себя. Того, кто он есть.

— Рен, — я сильнее сжала длинные теплые пальцы, — в каждой системе есть люди, которые помогают служить правосудию.

— Чистильщики?

Кривая усмешка, ставший жестким взгляд.

— Называй их так, если хочешь. Они нужны, потому что если «не чистить», можно потонуть в грязи среди бандитов, торговцев наркотиками, беспредела.

— Ты пытаешься меня оправдать?

Скользкая тема, опасная. Если скажешь «пытаюсь» — значит, осуждаешь внутри. Если осуждаешь, то зачем вообще со мной? Если скажешь, что не пытаешься оправдать, значит, даже не пытаешься понять или, как мирное растение, все принимаешь таким, какое оно есть. Я же хотела понять не столько профессию — оправдать или осудить, — сколько почувствовать доверие любимого человека.

— Я всего лишь хочу сказать, что ты не делаешь это… с любыми, — я имела в виду «на заказ», — не берешь в руки любое фото, приложенную в конверте сумму денег, а после не пускаешь пулю в лоб. Бездумно, по чьей-либо… просьбе.

— И тем не менее я подчиняюсь приказам.

— Да, но ты подчиняешься Начальнику — человеку, знающему, как навести порядок на Уровнях. Ты перед этим анализируешь, думаешь.

— Вот как раз это не приветствуется. Думать нам не запрещают, но мысли строго контролируют. С этим и связаны камни.

— С чем?

— С заслугами.

— Какими заслугами?

— Каждый камень — награда Комиссии за пройденный тест. За то, что я думал и вел себя так, как они того хотели.

— В смысле — тест?

Рен долго смотрел мне прямо в глаза. Смотрел тяжело, чуть зло и печально. Затем вздохнул.

Лайза больше не жевала бутерброд — кажется, один за другим она съела их все. Теперь из-под козырька панамки на меня смотрели ее огромные и полные любопытства широко распахнутые глаза.

— И что? Что он ответил?

— Слушай, ты не обгорела? У тебя вся спина красная, ты скоро пузырями покроешься.

— Эй, ты как Рен! Не уходи от темы, на самом интересном месте остановилась, блин!

— Да расскажу я дальше, не волнуйся. Но может, напоследок искупаемся, а потом пойдем и поищем лес, про который говорила Нисса? А то уже четыре часа, пока доберемся туда, пока назад. А там и поговорим.

Этот лес Нисса обозначила для нас на карте кружком, сказала, что там много черники.

— Если наберете, сделаю джем для булочек — вкусный, пальчики оближешь.

Нас привлекал не джем, но сам процесс. Лежать на берегу надоело, захотелось полазить на корточках, пособирать ягоды, в конце концов, банально хотелось в тень.

И потому мы принялись собираться. Быстро обкупнемся, быстро снимемся с места.

— Элли, так что это были за тесты, он рассказал?

Я кивнула.

— Рассказал.

— И что значили символы на камнях, тоже рассказал?

— Ага.

— Ну тогда поделись.

— Купаемся — и в лес. Там поговорим.

Лес оказался редким и светлым и пах так густо, что хотелось втянуть в себя все запахи и парить-парить-парить с глупыми от счастья глазами. Все-таки природа — волшебница. Ничто на свете не пахнет лучше прогретых смолянистых стволов, теплой коры, покрытой мхом земли и раскинувшегося ковром разнотравья. И черники здесь росло действительно много. Стоило ступить на опушку, как ни шагу не обходилось без того, чтобы мы не приседали в траву.

— Смотри, какой куст! Тут с одного полмешочка будет!

Полиэтиленовые мешочки Нисса предварительно сложила нам в кармашки рюкзаков — обо всем позаботилась, — теперь мы собирали в них пухлые сизые ягоды. Теплые на ладонях, сочные на языке.

— Сладкая какая…

Кажется, Лайза на время забыла о собственном любопытстве — изредка почесывала покрасневшую кожу плеч, отмахивалась от мошек и складывала в рот все, что срывала с куста.

— Так ты в мешочек не насобираешь.

— Зато я насобираю в себя, — она улыбнулась, — и вообще, тут ее столько, что всему Уровню бы хватило. Может, начнем продавать?

— Возить отсюда и торговать черникой на рынке?

Я представила нас — обожженных, в кепках и с облупленными носами — с лотками у прилавка. Довольных, сытых, вечно пахнущих хвоей.

— Хи, а почему нет?

Мы балдели. Слишком тепло, слишком хорошо и невероятно легко на душе. Наверное, вот так надо жить, когда счастлив. Еще бы так получалось всегда…

— А что там про эти тесты?

Она не забыла; я почесала щеку.

— Оказалось, что каждый камень значит какое-то слово. Их гравировала Комиссия, и поэтому они такие гладкие и странные, нечеловеческие. Я попросила Рена тогда прочитать мне все слова…

— И он прочитал?

— Угу.

На ветках прямо надо мной заливисто пели птицы, я на мгновенье заслушалась.

— Выяснилось, что каждое слово — это указание на то, за что именно был дан камень. Например, «верность», «рациональное мышление», «внимательность», «адаптивность», «осознанность», «аналитика», «интеллект», «эмоциональная устойчивость», «прагматичность», «выносливость», «динамика и сенсорика», «интуиция», «контролируемая жестокость».

— Жестокость?

— Да.

Теперь я понимала, почему Рен тогда вздыхал. Ведь теперь я знала, чему и как именно его обучали в серых стенах невидимого здания.

Ягод получилось набрать два мешка. С горкой. Мы несли их в руках, чтобы не помять, — даже завязать не получилось. Вернулись довольные, умиротворенные, напрочь объевшиеся, на лицах улыбки, под ногтями чернильные разводы. И сейчас сидели на чердаке, свесив ноги в окно, смотрели, как над холмами гаснет день.

Медленно синело небо, густел воздух, тонкой, почти невидимой пеленой расстелился над полем туман. Посвежело. Пахло стружкой, досками, разбросанным по полу сеном, а еще джемом, который на первом этаже варила Нисса.

— Хорошо здесь, да?

— Хорошо.

Наши красные лица багровели даже в неверном вечернем свете. Мы обе смотрели вдаль на неровную, но завораживающе-плавную линию холмов, которую уже зрительно выучили наизусть.

— Куда завтра?

— Поможем Эду в конюшнях. А потом, может, выдвинемся с ним на конную прогулку?

— А давай, — согласилась Лайза после паузы. Я уже знала, что этой ночью она будет стонать и просить намазать ее смягчающим кожу кремом — все-таки перележала на солнце. — Возможно, четвероногий друг понравится мне больше мотоцикла?

— Ага, и больше «Миража».

— Ну щас! Ничто и никогда не понравится мне больше «Миража».

В этом я не сомневалась.

Вечер был хорошим. Ласково обдувал разгоряченную кожу ветер, скользили по плечам волосы, засыпали укрытые синевой луга, снизу светились окна. Справа свистел сверчок — пока еще один, без проснувшихся и присоединившихся к нему собратьев.

— Ты джем будешь? — спросила я негромко.

— Не сегодня, — довольно икнула Лайза. — Сегодня с меня хватит черники.