Глава 14 Надвигается гроза

Когда вышли на улицу, повеяло такой свежестью, что перехватило дыхание. Холодный ветер рванул юбку. Зашелестели кусты, скрипнули флюгера на крышах. Фонари качнулись, и круги света на мостовой принялись зловеще метаться из стороны в сторону.

Погода испортилась: первые капли дождя пробарабанили по мостовой, со стороны озера громыхнуло. Остро запахло сиренью и влажной землей. Аннет обхватила себя руками и поежилась. Максимилиан снял пиджак, набросил на плечи спутницы, твердо взял ее за локоть и повел прочь от толпы взволнованно переговаривающихся механисбуржцев.

Вспышка зарницы выхватила из сумерек согбенные от ветра фигуры. Аннет успела заметить, как Карл махнул ей рукой на прощание. Ветер поднял полы его плаща и растрепал волосы, отчего механик стал похож на измученного ночного демона. Рядом стояла угрюмая Луиза. Подле нее суетился пьяненький Форс, все стремился поцеловать суровой библиотекарше руку, а та отмахивалась и тревожно поглядывала на небо. Полицейский кивнул в сторону Аннет и что-то сказал бургомистру. Гильоше кисло улыбнулся, его дочь засмеялась в голос. Хорошенькую Линду даже непогода не брала. Ветер трепал прически и одежду, превратив людей в пугала, но локоны неугомонной блондинки он перебирал осторожно, поднимал в воздух, словно играя. Платье красиво трепетало вокруг ее ног. Линда была оживлена и весела, и смех ее звенел как колокольчик.

«Надо мной потешаются», решила Аннет, из последних сил гордо выпрямилась и пошла на ватных ногах вверх по улице.

Едва они успели войти в двери гостиницы, разразилась буря. Гром взревел, как сотня пушек в разгар битвы, на мостовую обрушился дождь. В вестибюле гостиницы метался взволнованный управляющий и хлопал ставнями. В эту ночь городу придется туго.

На второй этаж поднимались молча. Аннет ускорила шаг: ей не терпелось остаться в одиночестве со своими мыслями. Когда дошли до ее номера, Максимилиан заговорил:

— Я попрошу, чтобы горничная принесла чай и позаботилась о вас. Боюсь, эта ночь выдастся для вас беспокойной. Утром мы уедем.

— Вы это всерьез? Про отъезд? — спросила Аннет, остановившись и впервые после происшествия в картонном лесу заглянув ему в глаза.

Он посмотрел на нее холодно, отстраненно, как на проштрафившуюся служащую. От его взгляда Аннет поежилась и сникла.

— Разумеется. Распоряжусь, чтобы Лазурного поэта привезли в столицу позже. Вам в этом городе нельзя оставаться. События принимают дурной оборот. Эта история с Пильщиком…

Аннет глубоко вздохнула и призналась:

— Ничего этого не было. Они правы. Я видела галлюцинацию. Я выпила эту приторную гадость, и мне весь вечер мерещилась ерунда. В воздухе летали пчелки, Форс превращался в подсолнух, а вы…

Она смущенно кашлянула.

Максимилиан наклонился и глянул на нее испытующе:

— Галлюцинация? Вы в этом уверены?

— А вы нет?

— Нет.

У Аннет вытянулось лицо, Максимилиан поспешил ее успокоить:

— Разумеется, вариант с галлюцинацией исключать нельзя. Но я ни разу не слышал о такой логичной и последовательной галлюцинации. Вполне возможно, что какие-то события произошли в реальности, а какие-то дорисовал ваш одурманенный разум. Вряд ли вас действительно хотели убить таким варварским способом. Мощности автоматона не хватило бы, чтобы причинить вам реальный вред. Это же не циркулярная пила на лесопилке, в конце концов. Скорее всего, вас хотели напугать. Или подшутить. Или что-то отобрать. Говорите, черный человек вас обыскал? Вряд ли его интересовало ваше пенсне. Которое, кстати, все еще лежит в моем кармане.

Аннет вспыхнула, вспомнив, при каких обстоятельствах оно туда перекочевало. Максимилиан невозмутимо продолжал:

— Думаю, хотели забрать брелок Жакемара. Барт Биркентон разыщет шутника и хорошенько его проучит. Нет, пожалуй, я сам сделаю это. Кстати, вы очень храбро вели себя сегодня. Заставили этих твердолобых поволноваться, — закончил он неожиданной похвалой, и Аннет растеклась от его слов как кисель.

Она не стала говорить, что Пильщик выглядел удивительно мощным и… как это выразиться… целеустремленным. Она верила, что сил в его механических руках вполне хватило бы, чтобы нарезать ее ломтями. А если бы он не справился, его работу довершил бы тот черный человек. Но ничего этого она не сказала. Она протянула Максимилиану пиджак, зашла в комнату, захлопнула дверь и закрыла ее на два оборота. А потом еще и тяжелое кресло придвинула. Вторым креслом забаррикадировала балконную дверь, и лишь потом переоделась и забралась под одеяло. Присланная Максимилианом горничная робко постучала, глухо позвала из-за двери и ушла.

Уснуть не получилось. Гроза набирала обороты. Стены гостиницы сотрясались от раскатов, дождь лупил в окна, сквозняк рвал занавески.

Аннет было грустно, одиноко и страшно. Она вылезла из-под одеяла, немного походила по комнате, торопливо затыкая пальцами уши, когда за окном грохотало. Затем окончательно обессилела. Опустилась на холодный пол, обхватила колени и захлюпала носом. Ей казалось, что жизнь зашла в беспросветный тупик. С ней произошли ужасные вещи, но странное дело — больше всего ее огорчил тот тон, которым разговаривал с ней Максимилиан, и его новое, отстраненное отношение. Впрочем, она его заслужила. Пусть она вела себя глупо, взбалмошно, пусть ей привиделись все кошмары, но в этот момент ей очень хотелось, чтобы ее утешили, выслушали, погладили по спинке и дали чистый носовой платок.

Кто-то уверенно постучал в дверь, выбив костяшками затейливый марш.

Аннет так перепугалась, что чуть не нырнула под кровать, где ее, разумеется, не нашел бы ни один преступник. Она упала на четвереньки, больно стукнулась о кроватную ножку и тоненько ойкнула.

— Эй! У вас все в порядке? Мне в номере через стенку слышно, как вы мечетесь. Откройте! — потребовал из-за двери нетерпеливый голос Максимилиана.

Она не откликнулась, потому что яростно растирала лоб. Из глаз сыпались искры.

— Если не откроете, я выйду на улицу и заберусь к вам на балкон по пожарной лестнице, — не унимался босс. — Учтите, она скользкая от дождя. Если сорвусь, сломаю себе шею. Моя гибель будет на вашей совести.

Вам до конца своих дней придется таскать мне на могилку цветы!

Аннет поднялась, накинула халат, и кое-как отодвинула сооруженную ей баррикаду. Приоткрыла дверь и настороженно поинтересовалась:

— Ну? Что вы хотите?

Дверь сильно подалась вперед, Аннет еле успела отскочить. Вошел Максимилиан, беззаботно заложив руки в карманы брюк, оглядел ее и моментально отметил распухший нос и слипшиеся ресницы.

— Плакали. Так и знал. А это что за красное пятно над бровью? Неужто в отчаянии бились лбом об стену? Это уже слишком, знаете ли. Надевайте туфли и идем на верхнюю террасу. Такое зрелище нельзя пропустить. Гроза — время праздника в Механисбурге. Жители не спят, все стоят у окон и любуются на Часовую башню.

Ошарашенная Аннет не сдвинулась с места. Максимилиан вздохнул, прошел в номер, отыскал туфли и поставил ей под ноги.

— Поторопитесь. Гроза вот-вот закончится. Не переодевайтесь, идите прямо так.

Максимилиан поманил ее рукой и вышел в коридор. Спорить не было сил, и она хмуро повиновалась.

Действительно, в гостинице не спали. Из номеров доносились голоса и смех. Горничная шла по коридору с тележкой, нагруженной напитками. Однако на террасе было пусто и темно.

— Я попросил управляющего, чтобы сюда никого не пускали, — пояснил Максимилиан. — После вчерашнего он был только рад услужить.

Официант торопливо выставил на стол бутылку с игристым вином, пару фужеров, пепельницу, и зажег свечу под стеклянным колпаком. Поклонился гостям и поспешил прочь. Аннет и Максимилиан остались одни. Аннет робко подошла к стеклу. Перед ней открылась картина ночного грозового города. От страха и восторга замерло сердце. Дождь шумел по крыше, на пол возле окон натекли лужи. Приятно пахло мокрыми деревянными досками и зеленью.

В домах не горели огни, а вдалеке, за крышами, волновалось темное пространство — озеро. На его поверхности танцевали всполохи, когда в громоотвод Часовой башни ударяла молния. Сама же башня преобразилась и поражала. На ее стенах медленно, как сотни разноцветных светляков, загорались фонарики. Каждый удар молнии зажигал новые, они карабкались выше, до самой крыши, складывались в причудливые узоры, пока башня не превратилась в волшебный дворец.

Аннет прижалась носом к стеклу и охнула от удивления.

— Это придумал внук Жакемара, — пояснил Максимилиан. Он тихо подошел, встал позади Аннет и продолжил:

— Внук Жакемара увлекался электричеством. В башне установлены особые аккумуляторные банки, которые накапливают разряды молний и заставляют огоньки загораться. Очень красиво.

— Красиво, — подтвердила Аннет и тяжко вздохнула.

Воцарилось молчание. Впрочем, говорить под аккомпанемент грозовой музыки и дребезжание стекла было сложно.

Максимилиан отошел и расположился в плетеном кресле за столом. Он достал трубку, потянуло приятным ароматом: не табаком, а смесью черной смородины и вишни. Босс со вкусом затягивался и выпускал клубы дыма. Некая странная мысль мелькнула на задворках ее сознания — уже не впервые — но Аннет не успела схватить ее за хвостик. Максимилиан потянулся к бутылке, звякнул стеклом и разлил шипящий напиток в бокалы. Пододвинул один к краю стола и приглашающе кивнул. Девушка вздохнула и опустилась во второе кресло.

Потягивая вино, они любовались грозой и огнями на башне. Впрочем, Максимилиан не пил: покрутил бокал, вдохнул аромат, пригубил и поставил обратно на стол. Ударил гром; Аннет непроизвольно вздрогнула, Максимилиан спросил:

— Вы боитесь грозы?

— Обычно нет, — ответила она. — Но такой сильной я никогда не видала.

— А я видал. В джунглях. Было одно приключение… рассказать?

— Да, пожалуйста.

— Я сопровождал археологическую экспедицию. Разбили лагерь на ночь. Небо хмурилось, но мы не беспокоились: палатки у нас были крепкие, а место лагеря выбрали на возвышенности. Поужинали, выставили часового и сладко уснули. Среди ночи просыпаюсь от того, что на лицо мне льется вода. Первая мысль: крыша палатки порвалась. Продираю глаза, а крыши-то и нету. Равно как и палатки. Лежим на матрасах на голой земле. Оказалось, тамошние аборигены — ужасное ворье — подобрались к нам ночью, воспользовались тем, что часовой задремал, тихо вытащили нас из палаток прямо на матрасах — и ведь как ловко это проделали, черти, ни один не проснулся! И дочиста обокрали. А тут и гроза разразилась. С неба лился океан. Кое-как пережили ту ночь. Все у нас забрали: оружие, кухонные принадлежности, одежду, археологические находки.

— Кажется, я слышала похожий анекдот…

— Как вы думаете, откуда берутся анекдоты? Из жизни. Все правда, до последнего слова.

— И что ж вы сделали?

— Кое-как добрались до фактории, оттуда вызвали местных полицейских. Вернулись, отыскали жуликов и сдали всех властям. Они месяца три сидели в местной кутузке. Все племя. А кутузки у них — вырытые в земле ямы. Не позавидуешь. Но ничего, поделом. Мы чуть не погибли.

— Говорят, вы с ними воевали… отбирали у них изделия и драгоценности…Обижали их, — упрекнула Аннет.

— Я!? — поразился Максимилиан. — Это нас постоянно обижали. Воровали все, что плохо лежит. А когда мы нанимали помощников из местных, горько об этом жалели.

Работать они совершенно не умеют. Честно, не раз хотелось пустить в ход кнут, но заканчивалось все перебранкой и показательным изгнанием. Правда, однажды я не сдержался. Пересчитал зубы местному царьку. Он лупил свою жену и детей почем зря, а те завели привычку прятаться у нас в лагере. Ужасно нам мешали, вот и пришлось разобраться. Царек оказался не прост: пожаловался миссионеру, что я не чту местные обычаи. Миссионер обозвал меня колонизатором и проклятым империалистом, а затем настрочил жалобу в посольство. Вот и пошли слухи. Не люблю я этот южный континент… Знаете, что там самое ужасное?

— Львы? Ядовитые змеи? — с любопытством спросила Аннет.

— Москиты. Назойливые твари. Хуже них только пьяные аборигены. А вот еще был случай… в пещере «Слезы павиана», где местные проводят всякие забавные и жуткие обряды…

Аннет увлеченно слушала, подперев щеку ладонью, и смотрела на ночной город сквозь запотевшие стекла. Наплывал шум дождя, ворчали громовые раскаты.

Оранжевое пламя свечи трепетало под колпаком, истории шли одна за другой. Максимилиан рассказывал остроумно, лаконично и красочно, иногда делая выразительный жест рукой с зажатой трубкой. Cлушать его звучный баритон было отдельным удовольствием. Однако в груди Аннет росло неуютное чувство, причину которого она определила не сразу.

Ее мучили угрызения совести. «Я черствая, эгоистичная особа, — покаянно думала Аннет, украдкой посматривая на профиль собеседника. — Молинаро возится со мной, как с дурным котенком. Из кожи вон лезет, чтобы утешить и развлечь, не обращает внимания на мои выкрутасы. Терпения ему не занимать. Неважно, какие у него мотивы. Я теперь ясно вижу, что вовсе он не негодяй».

Когда он закончил очередной рассказ, Аннет вздохнула и произнесла:

— Простите меня, Максимилиан.

Он так изумился, что чуть не выронил трубку.

— За что? — спросил настороженно.

— За то, что плохо к вам относилась, — повинилась Аннет, трусливо опустив глаза. — Вы постоянно заботитесь обо мне. Стараетесь помочь и ободрить, когда я раз за разом попадаю в нелепые ситуации. Максимилиан, я знаю, что живу в мире фантазий, — заговорила она порывисто, сжав руки на коленях, — это плохо. Верно вы тогда сказали! Я бегу от реальности. Все переворачиваю с ног на голову. От меня никакого толку.

— Я не говорил, что жить в выдуманном мире — плохо, — медленно сказал Максимилиан и прищурился. — Да, я резко отозвался о ваших мечтах и теперь жалею. Я не всегда прав. Мне тоже есть, за что просить у вас прощения. Возможно, лишь наши мечты заслуживают уважения. Как вы думаете, кто меняет наш мир к лучшему — мечтатели или реалисты?

— Конечно, реалисты, — сердито ответила Аннет и даже ногой притопнула.

— Черта с два. Реалисты трезво оценивают свои возможности и не лезут на рожон. А мечтатели действуют очертя голову. Кидаются переделывать реальность так, чтобы она соответствовала их мечтам. Конечно, не всем это удается. Есть два вида мечтателей. Одни действительно предпочитают до поры до времени прятаться в своей скорлупе. Однако те, кто решаются из нее выйти, оказывают человечеству огромную службу. Всего-то нужно — немного храбрости и безрассудства. А у вас этого в избытке.

— Во мне в избытке трусости, наивности и романтизма. Куда больше, чем здравого смысла. Я вижу свою жизнь как синематографический роман, и это глупо, — упрямо возразила Аннет. Она изнывала от жалости к себе.

— Да кому нужен этот скучный здравый смысл! — отмахнулся Максимилиан. — Вы можете перекроить сценарий вашего фильма по своему усмотрению. Можете превратить драму в комедию, сделать из фильма ужасов детский мюзикл. Вы артистичны, полны авантюризма, а значит, готовы действовать нестандартно и идти своей дорогой.

Аннет недоверчиво покачала головой. Ей хотелось верить тому, что он говорил. Максимилиан подождал, пока затихнет очередной громовой раскат, откинулся в кресле и продолжил:

— Я же вижу, что вы боец по натуре. Хоть и трусоватый. Но это нормально. Храбрость приходит с опытом. Переступите через себя разок-другой, а дальше все пойдет как по маслу. Пара неудач, пара побед, потом победы будут приходить все чаще… сами не заметите, как ваши мечты превратятся в реальность.

Уже который раз он поучал ее, но Аннет, как оказалась, привыкла к его наставлениям и даже научилась их ценить и не воспринимать в штыки.

Несколько секунд она молча переваривала услышанное, затем вздохнула и последовала его совету: собрала мужество, переступила через себя и перешла к теме, которую боялась поднимать. Но сделать это было необходимо. Самый подходящий момент: под звуки грозы, дождя, ветра. Как в кино.

— Простите, что я назвала вас свиньей, — сказала она совсем тихо, — Я знаю, вы не применяли ваш талант тогда, в картонном лесу. Я просто растерялась.

Аннет выпалила все на одном дыхании, руки ее при этом нервно комкали халат на коленях.

Ей было бы легче, если бы Максимилиан отвел глаза и отпустил ничего не значащую шутку, но он смотрел на нее пристально и ждал продолжения. Аннет почувствовала острое желание исповедаться. Она набрала воздуха и заговорила:

— Я рассталась с Бастианом — со своим другом — полгода назад. Он мне изменял. Мне было больно, и я поняла, что не создана для таких вот… необременительных отношений. Сегодня я в этом убедилась окончательно.

— Что ж, я могу это понять, — задумчиво сказал Максимилиан и затянулся трубкой. — Вот и вторая моя ошибка: я принял вас за девушку иного склада… в отношениях с мужчинами, я имею в виду. Видать, не так уж я много знаю о женщинах, как думал. Готов извиниться еще тысячу раз за то, что оскорбил вас своими… кхм… домогательствами.

— Расскажите про свою жену, — потребовала Аннет, сердясь на себя. Просить об этом было стыдно, но ей очень хотелось докопаться до сути. — Вы упомянули Эдиту, и что я поначалу показалась вам непохожей на нее. Что она за женщина? Почему вы развелись?

Гроза передумала уходить. От порыва ветра задрожали стекла на террасе, пламя свечи под колпаком затрепетало. Аннет ждала ответа, затаив дыхание.

Максимилиан пожал плечами.

— Не сошлись характерами. Мы были обручены с детства. Эдита из рода обедневших аристократов. Моя семья радовалась этому браку. Род Молинаро древний, но титулов мы никогда не имели. Мои предки служили придворными антикварами, художниками, скульпторами. Иначе говоря, мы богатые ремесленники и торговцы высокого ранга, поэтому нас так тянет заключать браки со знатью. Я был влюблен в Эдиту лет с четырнадцати, хотя вращались мы в разных кругах и не проводили время вместе. Нас поженили, когда я вернулся из армии. Первые месяцы я был на седьмом небе. Эдита… она очень красивая, холеная блондинка. Грешен: всегда испытывал слабость к блондинкам.

Он смущенно прокашлялся.

— Однако скоро выяснилось, что общего у нас с женой было мало. Эдита любит, чтобы жизнь была как на картинке журнала «Светская львица». Во всех комнатах серые обои оттенка «голубиная шейка», а ковры розовые, оттенка «веселая вдова». Не дай бог перепутать с оттенком «резвая пастушка», знакомые не одобрят. По коврам обязательно бегают две собачки породы «хохлатый феникс». Черт, сколько лет прошло, а я все еще помню эти дурацкие названия… Ну а муж должен быть подле ее руки и знать свое место. Нарядно одетый, модно причесанный и почтительный бездельник. Чтобы все смотрели, восхищались и говорили: да, мадам Молинаро — столп светского общества. Она пыталась отвадить моих армейских друзей — тех, кто не дослужился до высоких чинов, — а торговлю, пусть даже произведениями искусства, считала вульгарным занятием.

Он на миг прикрыл глаза, словно вспоминая.

— Эдиту изводила скука. Чувство юмора ей заменяло насильно привитое светское остроумие. Она ничем не интересовалась, кроме сплетен и журналов мод. У нее был талант релаксатора, но она отказалась его развивать. К любому делу остывала очень быстро. Бралась за благотворительность, пробовала рисовать, учиться пению… когда ничего не выходило, искала виноватых. Эдит и самокритика — два слова, которые не стоит употреблять в одном предложении.

Максимилиан досадливо щелкнул языком и добавил.

— Я, конечно, тоже хорош. Хотел, чтобы она в одночасье стала другой. Постоянно ее вышучивал, даже не пытался сделать ее счастливой. Во время ссор доводил ее до слез. Вел себя, как бессердечный чурбан. Став старше я, конечно, понял: когда любишь, не стремишься переделать человека, а помогаешь ему найти и развить его лучшую сторону. Собственно, любви в нашем браке не было никогда. С моей стороны было юношеское увлечение, которое прошло очень быстро. С ее же стороны было увлечение связями и деньгами моей семьи.

Мы все меньше времени проводили вместе. Я не вписывался в установленные ей рамки и поэтому сильно раздражал. В конце концов, она захотела жить отдельно, но развелись мы лишь спустя пару лет, после того, как я предложил ей хорошие отступные. Причиной назвали мою неверность, иначе знакомые бы ее осудили. А так все сложилось хорошо. Сейчас она собирается замуж за пожилого дипломата.

— Значит, вы ей не изменяли? Все это досужие сплетни? — с надеждой спросила Аннет. Максимилиан прищурил глаза, и Аннет поняла, что сейчас она услышит то, что ее не обрадует.

— Конечно, я ей изменял, — ответил он тоном взрослого, который без всякой радости сообщает ребенку, что новогодних эльфов не существует, а подарки под елкой купила бабушка на распродаже. — Хотел убедиться, что на свете еще остались веселые и понимающие женщины.

Сердце Аннет упало. Максимилиан глянул искоса и потер подбородок.

— Я не обманщик, — твердо заявил он. — Пустых обещаний никому не давал, правила оговаривал сразу и не тянул женщин в постель ради галочки. Встречался лишь с теми, кто мне был интересен. Уверяю, таких женщин было немного. Чтобы их пересчитать, хватит пальцев на моей правой руке.

Он помахал кистью, на которой было четыре пальца и обрубок вместо мизинца.

— Я сразу поставил Эдиту в известность о своих похождениях. Она восприняла это равнодушно. У нее тоже были… друзья мужского пола. Предложил ей развестись, но в тот раз она и слушать не пожелала. Ей нравился статус замужней женщины. Потребовалось немало времени, чтобы ее уговорить.

— И все же измена — это гадко, — сказала Аннет обиженно. — Не могу относиться к этому спокойно.

— Я и не оправдываюсь. Осуждайте на здоровье, не стесняйтесь.

— А та девушка в приморском отделении? Ванесса рассказывала, что она прижила от вас ребенка, и вы ее уволили. Это тоже правда?

— Напомните мне вырвать Ванессе язык, когда вернемся в столицу, — попросил Максимилиан и потер висок. — Ребенок не от меня. Я всегда осторожен, и своего ребенка ни за что бы не бросил. Катерина спуталась с рассыльным, тот сбежал. Сама мне призналась. Я дал ей денег, она уволилась и вышла замуж за богатого лавочника. Возможно, действительно отправила ребенка в воспитательный дом, я не интересовался.

— Катерина? Значит… с ней вы тоже были близки?

— Был. Целых два месяца, уже после развода.

Аннет бросила на собеседника взгляд, в котором было так много льда, что хватило бы заморозить вино в бокале на столе. Откровения Максимилиана удручали. Что делать: сама напросилась. Особого сочувствия к его жене и легкомысленной Катерине она не испытывала, но все же до сего момента втайне надеялась, что Ванесса наврала ей с три короба. Увы, врак набралось на лишь один короб. Максимилиан невесело усмехнулся и предложил:

— Ну же, давайте. Самое время сказать какую-нибудь банальную фразу из дешевой пьесы. Все вы мужчины одинаковы, например. Или: я всегда знала, что вы такой, и счастлива, что не попала в ваши сети. Мне нечего будет вам возразить. Все это будет правдой.

Максимилиан принялся выбивать трубку и сделался такой мрачный, что у Аннет мурашки побежали по коже. Гроза окончательно выдохлась, а на душе, напротив, сгустились серенькие тучи.

— Что ж, — сказала она с деланным спокойствием. — По крайней мере, вы вели себя ответственно. Кто я такая, чтобы вас осуждать? Спасибо, что ответили на мои вопросы и были откровенны. Пойду-ка я к себе, уже поздно.

Она поднялась и сделала шаг к выходу.

— Погодите, — остановил ее Максимилиан. Встал, пошарил в кармане и протянул руку. — Вот ваше пенсне.

А затем заметил тихо:

— Вы ужасно близорукая, верно?

Аннет выдернула очки из его пальцев и возразила:

— Я не так уж плохо вижу. Стоит мне прищуриться, и я…

— Я не только о глазах.

Они сердито уставились друг на друга, и Аннет показалось, что гроза просочилась на террасу и сейчас между ними ударит молния. Пока она соображала, что он именно значили его слова и как правильно на них ответить, Максимилиан с досадой напомнил:

— Не забудьте собрать вещи. Завтра мы уезжаем.

Обескураженная Аннет повернулась и поспешила прочь так быстро, что потеряла туфлю. Неловко нашарила и хлопнула дверью.

Утром выяснилось, что возвращение в столицу откладывается на несколько дней. Горничная сообщила, что из-за грозы озеро залило дорогу, а на станции канатной дороги произошел несчастный случай. Трос оборвался, механизм вышел из строя. Механисбург оказался отрезанным от мира, и покинуть его не мог никто.