Глава 14. Открытая дверь

Это случилось на седьмой день. Или на восьмой — я сбилась со счёта. Дни здесь не отличались друг от друга: красный полумрак, гул ошейника, стерильная тишина лабораторий за стеной, серая каша в металлической миске. Но этот день я запомнила навсегда.

Меня снова вели на осмотр.

Обычный маршрут: левый коридор, красная труба, поворот направо, зал с мохнатыми. Я шла, прижимая к груди зайца, и смотрела под ноги. Щупальцевый держал меня за плечо холодным щупальцем. Клыкастый шагал впереди, сверяясь с планшетом.

Всё было как всегда. Привычно. Почти рутинно.

А потом одна из дверей открылась.

Не та, в которую мы должны были войти. Другая — боковая, неприметная, которую я раньше не замечала. Она открылась резко, с металлическим лязгом, и из неё вышел Мохнатый. Огромный, выше всех, кого я видела. Его тёмно-бурая шерсть свалялась, мокрая от пота. Он тяжело дышал, как после тяжёлой работы, и его жёлтые глаза были мутными от усталости. Он застёгивал что-то на поясе, не глядя по сторонам, и чуть не налетел на Клыкастого.

— Смотри, куда прёшь, — рыкнул Клыкастый, отталкивая его плечом.

Мохнатый огрызнулся — низким, утробным рыком — и пошёл дальше по коридору. Он даже не заметил меня. Я была слишком мелкой. Слишком незначительной.

Дверь за ним не закрылась. Замерла вполовину открытой. И я увидела.

Комната была маленькой. Тускло освещённой, с гладкими серыми стенами и полом, покрытым стерильным белым покрытием. Там стоял тяжёлый запах — озона, антисептика и чего-то сладковато-химического, от которого желудок сжался в тугой комок. Он был плотным, почти осязаемым, и от него першило в горле.

В центре комнаты, на низком металлическом столе, лежала девушка. Землянка. Молодая — лет семнадцать, может, восемнадцать. Она была в сером комбинезоне, чистом, без единой складки. Руки и ноги зафиксированы мягкими ремнями — не грубыми, не металлическими, но неподвижными. Над ней нависала сложная конструкция из линз, датчиков и тонких игл-сенсоров, которые касались её висков и шеи.

Она не кричала. Не вырывалась. Просто лежала, глядя в потолок широко раскрытыми, сухими глазами. Из них текли слёзы — медленно, капля за каплей, скатываясь по вискам на холодный металл. Губы шевелились, беззвучно повторяя одно и то же слово, как молитву, которую никто не слышал.

В углу комнаты стоял Красноглазый. Он не участвовал в процессе — просто стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на планшет. Его красные глаза горели в полумраке, отражая бегущие строки данных. На тонких губах играла едва заметная улыбка. Не улыбка удовольствия. Улыбка исследователя, который только что получил интересный результат. Как будто он смотрел не на живого человека, а на удачный график.

Время остановилось.

В голове что-то замкнуло. Мысли разлетелись искрами и погасли. Я не могла отвести взгляд.

Девушка медленно повернула голову. Каждое движение давалось ей с трудом, словно она плыла сквозь густой клей. Её глаза — пустые, заплаканные — встретились с моими. По губам пробежала дрожь. Она попыталась что-то сказать.

Я не слышала слов. Но прочитала по губам. Одно слово.

«Помоги».

И тогда что-то во мне вспыхнуло.

Горячее. Злое. Чужое. Я не знала, что это. Может, просто ярость. Может, просто страх. Может, что-то ещё. Оно поднялось откуда-то из глубины — из-под рёбер, из-под сердца, из-под того места, где я всегда чувствовала пустоту. Тёплое. Живое. Как будто что-то, что спало во мне всю жизнь, на секунду открыло глаз.

Я сжала кулаки. Дрожала. Но ничего не произошло. Тепло ушло. Спряталось. Глубоко. Туда, откуда пришло.

Пока.

— Дверь! — рявкнул Клыкастый. Он резко развернулся, заслоняя собой проём, и толкнул меня в плечо так, что я отшатнулась и чуть не упала. — Закрыть дверь, идиоты!

Красноглазый в комнате медленно, лениво перевёл взгляд на нас. На секунду его глаза встретились с моими. Улыбка стала чуть шире — он узнал меня. Ту самую, с «потенциалом». Потом он неспешно протянул руку к панели на стене и нажал кнопку. Дверь начала закрываться — медленно, слишком медленно, — и я всё видела.

Как девушка на столе снова попыталась что-то сказать. Как её губы беззвучно шевельнулись. Как линзы над ней продолжали жужжать, безразличные к её слезам, продолжая свою работу по извлечению того, что делало её человеком.

Дверь захлопнулась.

Я запомню её.

Её лицо. Её слёзы. Её губы, которые шептали одно слово. Помоги.

Я запомню всех. Всех, кого видела здесь. Всех, кого ещё увижу.

Я не забуду. Никого.

— Ничего ты не видела, — процедил Клыкастый. Его голос был холодным, но в нём появилось что-то новое — не угроза, а почти тревога. — Поняла? Ты не видела ничего. Иди молча.

Щупальцевое щупальце сжало моё плечо сильнее и потащило вперёд.

Я споткнулась. Ноги стали ватными, непослушными. Перед глазами всё ещё стояла та комната. Девушка на столе. Равнодушное жужжание машин. И Красноглазый, прислонившийся к стене и улыбающийся своим данным.

Мы завернули за угол. Конвоиры остановились — Клыкастый что-то негромко сказал Щупальцевому, тот издал короткий, вибрирующий звук в ответ.

И тут меня вырвало.

Резко, без предупреждения. Желудок сжался в спазме, и меня согнуло пополам. Каша, которую я съела утром, выплеснулась на пол — серая, водянистая, с желтоватыми прожилками. Кислый запах ударил в нос, смешиваясь с тем химическим смрадом, что всё ещё стоял перед моими глазами.

Я упёрлась ладонью в холодную стену. Пальцы дрожали. Тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь — не от холода. От чего-то другого. От того, что я увидела. От того, что я поняла.

Мне было девять лет. Я не знала точного названия тому, что они делали с той девушкой. Но я знала — каждой клеткой своего тела, каждым сжавшимся внутренним органом, — что это было что-то ужасное. Что-то, от чего люди ломаются не снаружи, а изнутри. Что-то, что стирало её прямо сейчас, пока я стояла и смотрела. Они не причиняли ей боль ради боли. Они просто убирали её. Как стирают ненужную запись. Как форматируют диск.

А я ничего не сделала. Я даже не закричала. Просто стояла и смотрела. А потом меня увели.

И ещё одна мысль — острая, как нож, — вонзилась в голову: «А мама? Где моя мама? Они делают это с ней?»

Меня вырвало снова. На этот раз — одной желчью, горькой и обжигающей. Я сплюнула на пол, слёзы потекли по щекам — горячие, злые, бессильные.

Клыкастый что-то раздражённо бросил Щупальцевому. Меня дёрнули за плечо, заставляя выпрямиться. Ноги всё ещё дрожали. Голова кружилась. Но меня тащили дальше — к лаборатории, к столу, к линзам.

Когда меня пристегнули ремнями и линзы зажужжали над головой, я почти не чувствовала их. Перед глазами всё ещё стояла та комната. Та девушка. И её губы, беззвучно шепчущие: «Помоги».

«Я не смогла, — билось в голове. — Я не смогла помочь. Я просто стояла и смотрела. А когда меня увели — её так и оставили там. Под линзами. И она продолжала лежать на холодном столе и смотреть в потолок пустыми глазами, а машины продолжали жужжать, и никто не пришёл. Никто не спас её».

И ещё — «А мама? Где моя мама? Они делают это с ней?»

Ночью, в клетке, я не спала. Гул за стеной, который я слышала каждую ночь, теперь обрёл смысл. Теперь я знала, что он значит. Это был не звук боли. Это был звук работы. Звук того, как из людей делают пустые оболочки. И от этого он стал в тысячу раз страшнее.

Я лежала на грязном матрасе, прижимала к груди зайца и давала себе клятву. Тихо. Одними губами. Чтобы никто не услышал.

— Я выживу. Я вырасту. Я найду вас всех. Всех, кто это делал. Всех, кто на это смотрел и улыбался данным. И вы заплатите. За каждую ночь. За каждую стёртую душу. За каждую каплю слёз, которая стала для вас просто цифрой на экране. За «помоги», которое я услышала, но не смогла ответить. Вы заплатите. Я клянусь.

Заяц молчал. Но я знала: он согласен. Он видел то же, что и я. И он тоже не забудет.