Глава 16. Колония-7
Корабль, на котором нас везли, назывался «Милосердный». Я узнала это позже, от Тайрин. А тогда просто запомнила слово, вышитое на нашивках у членов экипажа. Оно было странным, непривычным — но лучше, чем «Образец».
Сам корабль был не похож на тот, где меня держали раньше. Не чёрный, ребристый, с пульсирующими красными символами и запахом озона, от которого першило в горле. Этот — светлый. Гладкие кремово-белые стены. Мягкая подсветка, не режущая глаза. Пол тёплый на ощупь — не ледяной металл, а что-то вроде плотного пластика, пружинящего под босыми ногами. Воздух пах не гарью и не химией, а чем-то сладковатым, похожим на больничный антисептик, но мягче. Безопаснее.
Нас разместили в просторном отсеке с рядами кресел — не клеток, не коек с ремнями, а настоящих кресел с подголовниками и ремнями безопасности, как в самолёте. Я помнила самолёты. Когда-то мы летали на море. Тогда мне было шесть. Тогда всё было по-другому.
Кресла стояли полукругом, лицом к большому панорамному иллюминатору. За ним — космос. Настоящий. Чёрный, бездонный, усыпанный звёздами. Я смотрела на них и не могла оторваться. Там, на том корабле, иллюминаторов не было. Только стены. Только красный полумрак. А здесь — звёзды. Те самые, на которые я смотрела с папой, когда мы ездили за город. Те самые, на которых он показывал мне Большую Медведицу. Теперь я летела среди них. И от этого было странно, горько и немного страшно.
— Красиво, да? — раздался голос рядом.
Я обернулась. Рядом со мной сидела девочка. Примерно моего возраста. Тёмные волосы, заплетённые в неровную косу — видно, заплетала сама, без маминой помощи. Худое лицо с острым подбородком, на щеке — длинная царапина, уже начавшая заживать. Одежда чистая, но явно с чужого плеча — рукава подвернуты. И глаза. Серые. Смотрели на меня не с любопытством, а с пониманием. Как будто она уже знала обо мне всё, что нужно знать.
— Меня зовут Лира, — сказала она. — Ты тоже с Земли?
Я кивнула.
— И у тебя тоже... — она запнулась, подбирая слово, — забрали родителей?
— Да. А у тебя?
— И у меня.
Мы замолчали. Говорить о родителях было больно. Но молчать вместе было почему-то легче, чем молчать одной.
Полёт до Колонии-7 занял несколько часов. Всё это время члены экипажа — тальвы и мирты — ходили между рядами, проверяли, не нужно ли кому из раненых помощь. Я заметила, что они не носили оружия. Совсем. На поясах у них были только какие-то приборы — сканеры, аптечки, коммуникаторы. Это было странно. На том корабле все ходили с оружием. Даже Щупальцевые, хотя у них вместо рук были щупальца.
Один из спасителей — тот, с зелёными глазами и шрамами на лице, — остановился у моего кресла. Мирран. Я запомнила его имя ещё там, в дыму и грохоте. Он был высокий, широкоплечий, с синеватой кожей и острыми ушами. На левой скуле — три параллельных шрама, как от когтей. На правой руке — браслет с тускло светящимся камнем. От него пахло озоном и чем-то ещё — горьковатым, как дым после пожара.
— Как ты? — спросил он. Голос был низким, но не грубым.
Я пожала плечами. Слова всё ещё застревали в горле, когда я пыталась говорить со взрослыми.
— Понимаю, — сказал он. — Не хочешь говорить — не говори. Просто знай: ты в безопасности. Мы летим на Колонию-7. Это станция для беженцев. Там тебя осмотрят, дадут одежду, еду, место для сна. Никто тебя не тронет.
Я хотела спросить: «А что потом?» Но не спросила. Просто смотрела на него.
— Твои родители, — сказал он, помолчав. — Мы не нашли их. Но это не значит, что они погибли. Списки ещё обновляются. Возможно, они на другой станции. Или их подобрал другой корабль. Не теряй надежду.
— Я не теряю, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я найду их.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.
— Верю.
И отошёл.
---
Колония-7 встретила нас тишиной.
Когда корабль пристыковался и шлюз открылся, я ожидала увидеть что угодно: холодные металлические стены, тусклый свет, может быть, даже клетки. Но вместо этого передо мной открылся широкий, светлый коридор с высоким потолком и мягким освещением. Стены были не серыми — они были тёплого, песочного оттенка, с плавными изгибами, как будто станцию не строили, а выращивали. Под потолком висели растения — живые, настоящие, с длинными зелёными листьями, свисающими вниз. Я не знала, как они называются, но от одного их вида становилось чуть легче дышать.
Пол здесь был выложен плитами — не холодными, а слегка тёплыми, как будто под ними проходили трубы отопления. Воздух свежий, с лёгким запахом зелени и чего-то цветочного. Не как в больнице. Как в оранжерее.
Нас вели по коридору, и я смотрела по сторонам — не из страха, а из любопытства. Здесь всё было по-другому. Не так, как на Земле. Не так, как на том корабле. Здесь было спокойно.
По пути нам встречались другие обитатели станции. Тальвы — высокие, стройные, с голубоватой кожей и острыми ушами. Они двигались плавно, бесшумно, и их глаза — большие, бирюзовые — смотрели на нас с сочувствием. Мирты — с синеватой кожей и вертикальными зрачками. Рольды — огромные, мохнатые, похожие на медведей, вставших на задние лапы. Но эти рольды были не как те, на корабле. Те были грязными, злобными, с жёлтыми клыками и голодными глазами. Эти — в чистой одежде, с инструментами на поясах, с нашивками, как у членов экипажа. Один из них — огромный, с тёмно-бурой шерстью и добрыми карими глазами — нёс на руках маленького ребёнка. Землянина. Ребёнок спал, прижавшись к его груди, и рольд ступал осторожно, стараясь не разбудить.
Я смотрела на них и не могла отвести взгляд. Рольд. Заботящийся о человеческом ребёнке. Там, на том корабле, рольды были зверями. Здесь — спасителями. Как такое может быть? Как одни и те же существа могут быть такими разными?
Лира шла рядом и, кажется, думала о том же. Она взяла меня за руку. Я не отняла.
Нас привели в просторный зал. Он был огромным — гораздо больше, чем отсек на корабле. Высокий куполообразный потолок, с которого свисали светильники, похожие на гроздья светящихся плодов. Вдоль стен — настоящие растения в больших кадках: кусты с мелкими синими цветами, деревца с серебристыми листьями, даже что-то похожее на пальмы, только с перламутровой корой. Свет был мягким, рассеянным — он шёл откуда-то сверху, но не слепил. Под потолком, между растениями, порхали маленькие крылатые существа — не птицы, что-то другое, с разноцветными крыльями. Позже Тайрин сказала, что это тийи — местный вид насекомых-опылителей, которых завезли сюда с одной из миртийских планет.
В зале рядами стояли койки. Не матрасы на полу. Не холодные столы с ремнями. Настоящие кровати — с подушками, с одеялами, с чистыми простынями. У каждой койки — тумбочка, на тумбочке — графин с водой и стакан. Я остановилась в дверях и не могла заставить себя войти. Это было слишком... слишком похоже на нормальную жизнь. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— Заходи, — раздался мягкий голос.
Я обернулась. Женщина. Мирт. У неё была синеватая кожа, которая в мягком свете отливала перламутром, большие зелёные глаза с вертикальными зрачками, высокие скулы и длинные тонкие пальцы с аккуратными ногтями, покрытыми полупрозрачным лаком. Одета она была в простую светлую тунику с мягким воротником и свободные брюки. От неё пахло чем-то тёплым, цветочным — не химией, не озоном, не страхом. Она опустилась на корточки, чтобы её лицо оказалось на одном уровне с моим, и улыбнулась. Улыбка была мягкой, но глаза оставались внимательными. Профессиональными. Она смотрела на меня не как на образец. Как на пациента. Как на ребёнка, которого нужно лечить.
— Меня зовут Тайрин, — сказала она. — Я психолог. Мирт. Я здесь работаю. Помогаю таким, как ты. Ты можешь не говорить, если не хочешь. Просто заходи. Выбери любую койку. Отдохни. Потом принесут еду.
Я не ответила. Просто стояла и смотрела на неё. На её синеватую кожу. На её странные глаза. На её улыбку, которая не исчезала, даже когда я молчала.
Тайрин не давила. Она просто ждала. И я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Потом прошла к дальней койке — той, что стояла в углу, у стены, под серебристым деревцем в кадке. Там было безопаснее. Я села на край, прижала зайца к груди и стала смотреть на остальных.
В зал заходили другие дети. Они были разные: мальчики и девочки, от малышей до почти подростков. Все — земляне. Все — выжившие.
Одного мальчика — худого, с тёмными кругами под глазами, в измятой, но чистой одежде — пришлось нести. Его ноги были перебиты, и кто-то наложил на них аккуратные регенерационные шины с голубоватыми индикаторами. Он не плакал. Просто смотрел в потолок и молчал. Я узнала этот взгляд.
Девочка лет шести сидела на койке, раскачиваясь вперёд-назад, и тихо скулила. В руках у ней был плюшевый котёнок с оторванным хвостом — почти как у той, первой, из изолятора. Рядом с ней сидела Тайрин. Она не говорила — просто была рядом. Иногда протягивала руку, но не касалась. Ждала, пока девочка сама захочет взять её за пальцы.
Близнецы — мальчик и девочка лет восьми — сидели на соседних койках, держась за руки через проход. У них были одинаковые светлые волосы и одинаковые голубые глаза. Я узнала их — они были в изоляторе, в клетке напротив. Помню, как они вздрагивали. Теперь они просто сидели и молчали.
Я смотрела на всё это и не понимала. Почему они такие добрые? Что им от нас нужно? Бесплатно никто ничего не делает. Это я уже усвоила.
Принесли еду. Настоящие подносы с отделениями: суп в глубокой тарелке, от которого шёл пар и пахло овощами, хлеб — мягкий, белый, не чёрствый, кусочек масла в фольге, даже что-то сладкое в маленькой чашечке. Я смотрела на поднос и не могла заставить себя есть. Мне казалось, что в еде что-то есть. Какое-то лекарство. Или яд.
— Ешь, — сказала Тайрин, проходя мимо. — Это просто еда. Никаких добавок. Обещаю. Если хочешь — могу попробовать первой.
Она взяла ложку из моего подноса, зачерпнула суп и съела. Потом отломила кусочек хлеба. Тоже съела. Я смотрела на неё во все глаза.
— Видишь? — она улыбнулась. — Со мной ничего не случилось. Теперь твоя очередь.
Я не ответила. Но когда она отошла, я попробовала. Суп был тёплым и вкусным — не как та серая каша. Хлеб был мягким. Сладкое оказалось чем-то вроде пудинга — нежным, ванильным, тающим на языке. Я съела всё. И мне стало немного легче.
Первая ночь в Колонии-7 была тихой. Свет погасили не резко, а медленно, плавно — как будто давали время привыкнуть. Сначала потускнели светильники на потолке, потом погасли лампы у коек, и только маленькие ночники у входа остались гореть — тусклые, жёлтые, как светлячки. Я лежала на койке, прижимая к груди зайца, и смотрела в потолок. Он был гладким, белым, с едва заметными прожилками — как мрамор, только мягче.
Рядом, на соседней койке, кто-то тихо плакал. Я повернула голову. Лира. Она лежала, свернувшись в комок, и вздрагивала.
— Эй, — прошептала я. — Ты чего?
Она затихла. Потом повернулась ко мне.
— Не могу спать, — прошептала она. — Мне снятся они. Каждую ночь. Стены. Лампы. И крики. Я слышу крики, даже когда не сплю.
— Мне тоже, — сказала я.
Повисла пауза. Потом Лира спросила:
— А у тебя кто-нибудь остался? Ну, из родных?
— Мама и папа. Их забрали. Но я не знаю, где они. Может, живы. Может, нет. Я найду их.
Она повернулась на бок, лицом ко мне.
— Моих тоже забрали. Вместе со мной. Мы были в одном отсеке, но потом нас разделили. Я не знаю, куда их увели. Я спрашивала, но никто не отвечает. Все говорят: «Ждите. Списки обновляются».
— И ты веришь?
Она помолчала.
— Не знаю. Но хочу верить. А ты?
— Я должна, — ответила я. — Если я не буду верить, то зачем всё это? Зачем выжила? Зачем прошла через всё это?
Лира долго молчала. Потом тихо сказала:
— Ты сильная.
— Я не сильная. Я просто злая.
Она чуть улыбнулась — в темноте было почти не видно, но я почувствовала.
— Может, это одно и то же, — сказала она.
Мы замолчали. Но теперь тишина была не такой страшной. В ней был кто-то ещё. Кто-то, кто тоже не спал. Кто-то, кто тоже помнил.
Я закрыла глаза и попыталась представить речку. Солнце. Папин смех. Мамину колыбельную. Но перед глазами всё равно стояли чёрные стены и красные лампы. И девушка на полу, шепчущая: «Помоги».
Я не могла ей помочь. Но, может быть, я смогу помочь себе. И Лире. И всем остальным.
Когда-нибудь.
---
Утром пришла Тайрин и сказала, что сегодня будут занятия.
— Какие занятия? — спросил кто-то из детей.
— Мы будем учиться жить здесь, — ответила она. — Это не Земля. Здесь другие правила, другие расы, другие законы. Мы расскажем вам о галактике. О том, кто в ней живёт. О том, что произошло с вашей планетой. И о том, что делать дальше.
— Я не хочу знать, — сказал мальчик с перебитыми ногами. — Я хочу домой.
Тайрин подошла к нему. Опустилась на корточки — как тогда со мной.
— Я знаю, — сказала она мягко. — Все хотят домой. Но дома больше нет. Есть только здесь и сейчас. И мы должны научиться жить в этом «здесь и сейчас». Ради себя. Ради тех, кто выжил. Ради тех, кого вы ещё можете найти.
Мальчик ничего не ответил. Но, кажется, услышал.
Занятия проходили в светлой комнате с большими окнами, выходящими в звёздное поле. Это был учебный класс: мягкие коврики на полу, голографический проектор в центре, стеллажи с книгами и учебными планшетами вдоль стен. Мы сели в круг. Тайрин сидела с нами — не за кафедрой, не сверху, а рядом, на том же уровне.
— Галактика, в которой мы живём, огромна, — начала она, и над проектором вспыхнула голографическая карта — россыпь звёзд, цветных точек, линий. — В ней сотни обитаемых миров. Тысячи рас. Некоторые из них — ваши союзники. Некоторые — враги. Сегодня я расскажу вам о тех, кто помог нам спасти вас. О тальвах. О миртах. О рольдах. И о тех, от кого мы вас спасали. О Повелителях.
При слове «Повелители» несколько детей вздрогнули. Лира сжалась в комок. Мальчик с тёмными кругами под глазами закрыл лицо руками. Я не вздрогнула. Я просто смотрела на Тайрин и ждала. Запоминала.
— Повелители — это древняя раса, — продолжала она. — Они питаются страхом и болью других. Они поработили десятки миров. Земля стала одной из их целей.
— Почему они напали на нас? — спросила я. Мой голос был ровным. Слишком ровным.
Тайрин посмотрела на меня долгим взглядом.
— Этого мы до конца не знаем, — сказала она. — Возможно, они искали ресурсы. Возможно — что-то другое. Но одно мы знаем точно: они не остановятся, если их не остановить.
— Кто может их остановить? — спросила Лира.
— Есть Орден, — ответила Тайрин. — Орден Авдеев. Они сражаются с Повелителями уже много столетий. Они владеют особой силой — Клоссом. Тем, что помогает им противостоять врагу.
Клосс. Это слово я уже слышала. Там, на корабле. Красноглазый говорил его. «Чистейший Клосс». «Такого потенциала не видели со времён Падения». Я ничего не сказала. Но внутри что-то дрогнуло. Значит, у того, что живёт во мне, есть имя. Значит, есть и другие, такие как я.
После занятий нас повели на обед, а потом — в общую комнату отдыха. Там были игрушки, книги, голографические экраны для рисования. Лира нашла плюшевого котёнка — почти как тот, что был у девочки в изоляторе, — и прижала его к груди. Мальчик с перебитыми ногами сел у окна и стал смотреть на звёзды. Я взяла карандаш и бумагу. Хотела нарисовать речку. Солнце. Маму и папу.
Вместо этого на бумаге появились чёрные стены. Красные лампы. Прутья клетки. Лицо Красноглазого — без глаз, просто овал, но я знала, кто это.
Я посмотрела на рисунок. Потом скомкала его и выбросила в мусорный контейнер у стены.
Вечером, когда все уснули, я достала новый лист и начала рисовать снова. На этот раз — речку. Солнце. Маму и папу. Я рисовала долго, тщательно, высунув язык от усердия, как в детстве. Получалось не очень. Но это была моя речка. Мои родители. Моя память.
Тайрин проходила мимо. Увидела. Ничего не сказала. Только положила на краю стола ещё несколько чистых листов. Молча.
Я подняла на неё глаза. Она улыбнулась — всё той же мягкой, понимающей улыбкой — и отошла.
Я продолжила рисовать.