Глава 28. Третьи три года

К пятнадцати годам я поняла, что высокой не буду.

Рост замер на ста шестидесяти пяти сантиметрах — макушкой я едва доставала до плеча Грона, а Мира, которая была старше меня всего на год, возвышалась надо мной почти на голову. Я была тонкой в кости, с узкими запястьями и острыми ключицами, и со стороны казалась хрупкой — той, кого можно сломать одним ударом.

Это обманчивое впечатление много раз играло мне на руку.

На спаррингах противники, видя перед собой невысокую худую девчонку, расслаблялись. Они думали, что лёгкая победа у них в кармане. А через минуту уже лежали на матах, пытаясь понять, как эта «хрупкая» только что опрокинула их на спину и приставила тренировочный нож к горлу.

— Ты как пружина, — сказал однажды Грон, потирая ушибленное плечо после того, как я в очередной раз использовала его инерцию против него самого. — С виду маленькая, а бьёшь — будто грузовой дроид въехал.

Я не возражала. Мне нравилось, что меня недооценивают. Это давало преимущество.

---

Из нашей группы в двадцать три человека к этому времени осталось четырнадцать. Остальных отчислили — кто-то не справился с нагрузкой, кто-то сломался психологически, кто-то просто не дотянул до нужного уровня. Мы, оставшиеся, стали друг другу ближе, чем родные. Мы знали, что такое терять, и держались за тех, кто ещё был рядом.

Мира по-прежнему была моей лучшей подругой. Торин вырос в настоящего командира — хладнокровного, расчётливого, но при этом способного на редкие, неожиданные проявления тепла. Грон стал ещё огромнее, и его добродушие скрывало страшную боевую мощь. Кира была нашей королевой неба — никто не летал лучше неё, и она начинала это понимать, расправляя крылья своей уверенности. Зейн молчал целыми днями, но когда открывал рот, все слушали.

А я всё ещё была самым нестабильным звеном. И самым сильным. И все это знали.

---

Однажды ночью, после особенно изматывающей тренировки, мы собрались в каюте Миры.

Это было запрещено — ученикам не разрешалось покидать свои комнаты после отбоя. Но мы научились обходить патрули. Знали, в какие часы коридоры пустеют, где висят камеры, а где — слепые зоны. И примерно раз в неделю, когда напряжение становилось невыносимым, мы собирались у кого-нибудь в каюте, чтобы просто поговорить. Не о тактике. Не о симуляциях. О себе.

В тот вечер нас было пятеро: я, Мира, Грон, Кира и Зейн. Торин отсутствовал — у него была ночная смена в командном центре. Мы сидели на полу, скрестив ноги, потому что койка не вмещала всех желающих. В углу тускло горела лампа, отбрасывая на стены длинные тени. Пахло разогретым концентратом — Мира раздобыла где-то банку настоящего какао, и мы пили его по очереди из одной кружки.

— Ладно, — сказала Мира, обводя всех взглядом. — Тема сегодняшней ночи: кем бы вы стали, если бы не война?

— В смысле? — переспросил Грон, который как раз пытался устроить своё огромное тело на крошечном участке пола.

— В прямом. Если бы не было Повелителей. Если бы нас не забрали в Орден. Если бы мы выросли дома. Кем бы вы стали?

Повисла пауза. Вопрос был странным — мы никогда не говорили о такой жизни. О жизни, которой у нас не было и никогда не будет.

— Я бы стал пилотом, — первой нарушила молчание Кира. Она говорила тихо, но в её бирюзовых глазах загорелся огонёк. — Гражданским. Возил бы пассажиров между системами. Или грузы. Что-нибудь простое. Чтобы просто летать. Просто быть в небе.

— Ты и так в небе, — заметила я.

— Это другое. Там, — она кивнула в сторону иллюминатора, — я лечу, чтобы убивать. Или чтобы не убили меня. А я бы хотела летать, чтобы просто... летать. Понимаешь?

Я кивнула. Понимала.

— А я бы стал фермером, — неожиданно произнёс Зейн.

Все уставились на него. Зейн — аналитик, который никогда не говорил о себе, который всегда сидел в углу с планшетом и отделывался короткими фразами, — добровольно поделился чем-то личным.

— Что? — он пожал плечами, заметив наши взгляды. — У моего деда была ферма на Эридане-Прайм. Я проводил там лето, когда был маленьким. Там пахло землёй и свежей травой. И тишина была другая — не как в космосе. Живая. С насекомыми, с ветром. Я любил эту тишину.

— Ты? — Грон даже перестал возиться со своим углом. — Фермером?

— Да. Выращивал бы что-нибудь. Может, овощи. Может, цветы. Что-нибудь, что растёт. Что не нужно анализировать и просчитывать. Просто ухаживать и смотреть, как оно становится больше.

Мы молчали, переваривая этот образ. Зейн — тихий, незаметный, вечно усталый — на фоне бесконечных зелёных полей. Это было так неожиданно и так... правильно.

— А я бы стал кем-то вроде Борга, — прогудел Грон. — Ну, не Мастером. Просто... тренером. Учил бы молодых рольдов драться. Без оружия. Без Клосса. Только сила и техника.

— Ты и так нас всех учишь, — заметила Мира.

— Это другое. Я учу вас, потому что мы — команда. А я бы хотел учить тех, кто только начинает. Смотреть, как они растут. Как из неуклюжих новичков становятся бойцами. Это... — он запнулся, подбирая слово, — это приятно. Когда видишь результат.

— Никогда бы не подумала, что ты сентиментален, — усмехнулась я.

— Я не сентиментален. Я просто люблю, когда всё работает как надо. А молодые рольды, которые не умеют держать кулак, — это непорядок. — Он помолчал. — Но да, наверное, я сентиментален. Только никому не говорите.

— Мы никому, — пообещала Мира. — А я... — она задумалась, глядя в потолок. — Я бы стала художницей.

— Кем? — Грон даже привстал.

— Художницей. У меня мама рисовала. До того, как Повелители сожгли нашу колонию. У неё были такие картины... огромные, во всю стену. Пейзажи Эридана. Закаты, рассветы, поля. Я часами сидела и смотрела, как она работает. Она говорила, что рисование — это способ остановить время. Поймать момент, который никогда не повторится, и сохранить его навсегда.

В каюте стало тихо. Мы редко говорили о родителях — это было слишком больно. Но сегодня был особенный вечер.

— Ты никогда не рассказывала, — тихо сказала я.

— Я не люблю об этом говорить. — Мира пожала плечами. — Но раз уж мы тут мечтаем о несбыточном...

— Это не несбыточное, — возразил Зейн. — Это просто... другая жизнь. Которая могла бы быть.

— Но не будет, — закончила Мира.

Снова повисла пауза. Потом Грон повернулся ко мне:

— А ты, Айва? Кем бы ты стала?

Все посмотрели на меня. Я молчала. Этот простой вопрос застал меня врасплох. Кем бы я стала, если бы не война? Если бы не было Повелителей, если бы меня не забрали в Орден, если бы я выросла дома, с мамой и папой?

Я попыталась представить. Школа, выпускной, университет... Что я выбрала бы? Кем бы стала?

И не смогла. Слишком много всего случилось. Слишком далеко я ушла от той девочки, которая когда-то мечтала о речке и сладкой вате. Я не знала, кем бы я стала в мирной жизни. Потому что мирная жизнь была для меня такой же абстракцией, как сказка.

— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, кем-то, кто помогает другим. Врачом. Или спасателем. Тем, кто вытаскивает людей из беды.

— Почему? — спросила Кира.

Я помолчала, подбирая слова.

— Потому что меня никто не вытащил. Когда мне нужна была помощь, никто не пришёл. Я была одна. И я не хочу, чтобы другие чувствовали то же самое. Если бы я могла изменить это для кого-то — я бы изменила.

Они не стали расспрашивать дальше. Они знали: есть вещи, о которых я не говорю. Но Мира чуть придвинулась ближе и легонько коснулась моего плеча — молчаливый жест поддержки.

— Значит, решено, — подвёл итог Грон, отхлёбывая какао из кружки. — После войны Кира становится гражданским пилотом, Зейн выращивает цветы, я учу молодых рольдов махать кулаками, Мира рисует закаты, а Айва всех спасает. Отличный план.

— А Торин? — спросила Кира.

— Торин станет... — Грон задумался. — Дирижёром. Или главнокомандующим. Что-то такое, где нужно всеми командовать. Он без этого не сможет.

Мы рассмеялись. Тихо, чтобы не привлечь патруль, но искренне. Это был хороший смех — не над кем-то, а просто от тепла, которое мы чувствовали друг к другу.

— Ладно, — сказала Мира, поднимаясь. — Отбой через час. Пора расходиться, пока нас не поймали.

Мы выскользнули в коридор по одному, с интервалом в несколько минут. Я вернулась в свою каюту, легла на койку и ещё долго лежала без сна, глядя в потолок.

Кем бы я стала, если бы не война?

Я не знала ответа. Но теперь, после этого разговора, я хотя бы знала, что я не одна. Что где-то в соседних каютах спят люди, которым не всё равно. Которые спрашивают. Которые слушают. Которые смеются над шутками Грона и мечтают о несбыточном.

Моя команда. Моя стая.

Может быть, это и есть ответ. Может быть, не так важно, кем бы я стала. Важно, кем я стала сейчас. И с кем.

---

На шестом году обучения нас начали учить пилотированию.

Это было не похоже на обычные тренировки. Никаких матов, никаких спаррингов, никаких медитаций. Только ты и машина. Сначала — симуляторы, где мы часами отрабатывали базовые манёвры: взлёт, посадка, стыковка, уход от преследования. Потом — учебные челноки, маленькие и неповоротливые, как консервные банки с двигателями. И наконец — настоящие истребители, быстрые и смертоносные.

Кира летала с самого начала так, будто родилась в кабине пилота. Она чувствовала машину инстинктивно, как птица чувствует ветер. Её манёвры были плавными, грациозными, почти музыкальными. Инструктор Борг, наблюдавший за нами с земли, однажды сказал, что никогда не видел такого природного таланта.

Я летала иначе.

Первые несколько месяцев я была худшей в группе. Мои манёвры были рваными, непредсказуемыми — я то запаздывала с разворотом, то слишком резко уходила в вираж, перегружая двигатели. Кира обходила меня на каждом упражнении с лёгкостью, от которой хотелось скрежетать зубами.

— Ты пытаешься управлять кораблём как продолжением своего тела, — сказал Борг после очередного провального зачёта. — Но ты не чувствуешь его. Ты борешься с ним.

— Я делаю всё, что написано в инструкции.

— Инструкция — для тех, у кого нет чутья. А у тебя оно есть. Просто ты им не пользуешься.

Я не поняла, что он имел в виду. Но его слова засели в голове.

Неделю спустя, во время очередной тренировки, всё изменилось.

Я сидела в кабине учебного челнока, отрабатывая проход через астероидное поле на симуляторе. Камни летели со всех сторон — маленькие, большие, вращающиеся в безумном танце. Я пыталась уворачиваться, но каждый раз запаздывала на долю секунды. Челнок трясло, сирена выла, система фиксировала столкновение за столкновением.

И тогда я перестала пытаться. Просто закрыла глаза и позволила себе почувствовать.

Это было странное ощущение — как будто я не сидела в кабине, а была самой машиной. Я чувствовала каждый вибрационный импульс двигателей, каждое микроскопическое изменение гравитационного поля, каждый астероид, приближающийся к корпусу. Я знала, где они находятся, ещё до того, как радар успевал их зафиксировать. Знала, как они движутся, какую траекторию выберут в следующую секунду.

Мой Клосс. Он работал. Не вырывался наружу, не крушил всё вокруг — просто тихо, незаметно соединял меня с машиной.

Я открыла глаза. Астероиды всё так же летели со всех сторон, но теперь я видела их по-другому. Не как угрозу — как танец. Как сложный, но предсказуемый узор, в который нужно вплестись. Мои руки двигались сами, без участия сознания. Челнок нырял, уходил в сторону, проскальзывал в щели между камнями, которые, казалось, были слишком узкими для него. Сирена замолчала.

Я прошла поле. Без единого столкновения.

Когда симуляция закончилась, я ещё несколько минут сидела в кабине, пытаясь осознать, что произошло. Челнок всё ещё гудел, системы переходили в режим ожидания, а я смотрела на свои руки и не могла поверить, что они только что сделали это.

Борг ждал меня у выхода. Его мохнатое лицо было непроницаемым, но в маленьких умных глазах я заметила что-то новое. Интерес.

— Ты использовала Клосс, — произнёс он. Не спросил — констатировал.

— Я не знаю, как это получилось. Я просто перестала думать и начала чувствовать.

— Именно так и нужно. Корабль — не инструмент. Это продолжение тебя. Если ты научишься чувствовать его так же, как чувствуешь собственное тело, ты станешь лучшим пилотом из всех, кого я видел.

— Даже лучше Киры?

— Кира летает инстинктом. Ты — Клоссом. Это разные вещи. Инстинкт можно обмануть. Клосс — нет.

С того дня я проводила в ангаре каждую свободную минуту. Сидела в кабине челнока, клала руки на штурвал, закрывала глаза и пыталась почувствовать машину. Не как набор деталей и проводов, а как живое существо. Как зверя, с которым нужно подружиться.

Это занимало недели. Месяцы. Но постепенно я научилась.

К концу седьмого года я уже уверенно пилотировала малые корабли. К концу восьмого — освоила средние. Я чувствовала корабль как продолжение себя — каждую вибрацию, каждый перегрев, каждую микротрещину в обшивке. Я знала, что двигатель откажет, за секунду до того, как срабатывал аварийный датчик. Я чувствовала, куда попадёт вражеский залп, и уводила машину из-под огня раньше, чем это делали приборы.

Однажды Борг вызвал меня после особенно сложного упражнения — полёта через астероидное поле с отключёнными навигационными системами. Я прошла трассу вслепую, ориентируясь только на Клосс. Когда я выбралась из кабины, мокрая от пота, с трясущимися руками, он долго смотрел на телеметрию, потом на меня, потом снова на телеметрию.

— Ты не должна была это сделать, — сказал он наконец. — С отключённой навигацией это невозможно. Но ты прошла.

— Я чувствовала камни, — ответила я. — Через Клосс. Они были как будто я их видела, только не глазами.

Борг покачал головой.

— У тебя редкий дар. Развивай его. Когда-нибудь он спасёт тебе жизнь.

Я запомнила.

---

Кира, наша лучшая пилотесса, однажды после учебного боя, в котором я обошла её на вираже, фыркнула:

— Ты жульничаешь. Ты используешь Клосс, чтобы чувствовать корабль. Это нечестно.

— Честно, — ответила я. — Я не виновата, что ты чувствуешь только приборы, а я — сам корабль.

Она фыркнула, но без злости. Кира была прирождённым пилотом и знала это. А я была той, кто чувствовал машину как живое существо. Мы никогда не стали соперницами — скорее, двумя сторонами одной медали.

---

Боевая подготовка становилась всё жёстче.

К восьмому году нас ставили против взрослых оперативников — настоящих Авдеев, прошедших десятки реальных боёв. Мы проигрывали. Почти всегда. Но с каждым разом — всё дольше. С каждым разом — всё достойнее.

Мой Клосс всё ещё был проблемой. Я научилась не устраивать выбросы. Я могла ударить — мощно, сокрушительно. Могла поставить щит — плотный, почти непробиваемый. Но всё тонкое, ювелирное, требовавшее изящества, давалось мне с огромным трудом. Илана говорила, что это потому, что я всё ещё не до конца доверяю своей силе. Что я боюсь её.

— Ты относишься к своему Клоссу как к дикому зверю, которого нужно держать в клетке, — сказала она однажды после медитации. — А нужно — как к партнёру. Как к части себя. Ты не дрессировщик и не надзиратель. Ты — это твой Клосс. И пока ты этого не примешь, он будет сопротивляться.

Вейл работал со мной лично. Индивидуальные занятия стали не просто частью расписания — они стали моей второй жизнью. Мы уходили в отдельный зал после ужина и занимались до отбоя. Иногда — дольше. Он заставлял меня делать то, что у меня не получалось: удерживать щит разной плотности в разных точках одновременно, воздействовать на сознание, не причиняя боли, плести тонкие сети из Клосса вместо того, чтобы бить кувалдой.

— Ты привыкла, что можешь смести любое препятствие, — говорил он. — Но что ты будешь делать, если препятствие нельзя смести? Если за ним — заложники? Если малейшая ошибка — и погибнут невиновные?

Я училась. Медленно, с бесконечными срывами и повторениями. Иногда мне казалось, что я никогда не смогу делать то, что с лёгкостью получается у других. Но Вейл не сдавался. И я не сдавалась.

Однажды, после особенно трудной тренировки, у меня впервые получилось удержать щит сразу на трёх уровнях плотности — плотный в центре, мягкий по краям, почти прозрачный на периферии. Я смотрела на это сияющее в воздухе чудо и не верила своим глазам. Вейл долго молчал. Потом сказал:

— Ты не безнадёжна. Ты просто другая. Твой путь — не путь тонких манипуляций. Твой путь — это абсолютная сила, доведённая до совершенства. Не пытайся стать кем-то другим. Стань лучшей версией себя. Прими свою природу. И тогда ты будешь непобедима.

---

Нас продолжали ломать.

К девятому году симуляции допросов стали почти неотличимы от реальности. Тебя привязывали к стулу — по-настоящему, с ремнями, которые врезались в запястья. Вокруг — полная темнота. И голос. Всегда один и тот же — спокойный, безэмоциональный. Он знал, что сказать. Знал каждую трещину в твоей броне. И бил по этим трещинам без жалости.

«Твоя мать молила о смерти, когда её насиловали. А ты сидела в клетке и ничего не делала».

«Сергей умер, потому что ты закричала. Ты всегда приносишь смерть тем, кто рядом».

«Ты думаешь, ты станешь Авдеем? Ты — монстр. Ты — оружие. Ты никогда не будешь человеком».

Я молчала. Сжимала зубы до скрежета, до боли в челюстях. Иногда слёзы текли по щекам — но я не всхлипывала. Они не должны были слышать. Они не должны были знать, что попали в цель. Я смотрела в темноту и повторяла про себя: «Это неправда. Это симуляция. Я выдержу. Я всегда выдерживаю».

После одной такой симуляции я не могла встать с койки целый день. Мира пришла вечером. Она не стала спрашивать, что случилось. Просто села рядом, взяла меня за руку и молча держала, пока я не перестала дрожать.

— Мы все через это проходим, — тихо сказала она, когда я немного успокоилась. — И каждый справляется по-своему. Грон после допроса час лупит грушу в спортзале. Зейн сидит в библиотеке и читает стихи. Кира летает — берёт челнок и гоняет по симулятору, пока не выбьется из сил. А Торин... Торин, кажется, вообще ничего не чувствует. Или просто не показывает.

— А ты? — спросила я.

— Я плачу, — просто ответила она. — Запираюсь в душе, включаю воду на полную и реву. Полчаса. Иногда час. А потом умываюсь, смотрю в зеркало и говорю себе: «Ты всё ещё здесь. Ты всё ещё жива. Значит, ты сильнее, чем они думают». И это помогает. Не всегда. Но помогает.

Я сжала её руку. Она не спрашивала, что конкретно сказал мне голос в симуляции. Не пыталась вытащить из меня подробности. Просто была рядом. И это было именно то, что мне нужно.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. Мы — команда. Помнишь?

— Помню.

---

Нас учили выживать в любых условиях. В открытом космосе, где кислорода хватало на считанные минуты. На враждебных планетах с ядовитой атмосферой и хищной фауной. В тылу врага, без оружия, без связи, без надежды на помощь. Нас выбрасывали на поверхность с одним ножом и одним аварийным пайком — и мы должны были вернуться. Через три дня. Через неделю. Через месяц. Любой ценой.

Но самым трудным было другое. Нас заставляли принимать решения, к которым невозможно подготовиться. Выбирать. Кого спасти, если спасти можно только одного. Чем пожертвовать — припасами, оружием, товарищем, частью себя. Нас ставили перед моральным выбором, у которого не было правильного ответа, и смотрели, как мы справляемся.

Это ломало. Не тело — душу. И те, кто не мог с этим справиться, уходили.

К концу девятого года из нашей группы осталось одиннадцать человек. Мы, выжившие, стали больше, чем командой. Мы были семьёй — израненной, потрёпанной, но сплочённой.

---

К восемнадцати годам во мне не осталось ничего от той девятилетней девочки, которая плакала в клетке. Я всё ещё была невысокой — метр шестьдесят пять, — всё ещё тонкой в кости, с узкими запястьями и острыми ключицами. Со стороны я казалась безобидной — хрупкой, почти изящной. Но внутри жила сталь. И Клосс — моя вечная буря, которую я училась направлять.

Я стояла у иллюминатора в своей каюте и смотрела на звёзды. Где-то там, за миллионы световых лет, была Земля. Мой дом. Моя комната, заросшая пылью и плесенью. И Бублик, сидящий на кровати, ждущий меня все эти годы.

Я думала о родителях — и это причиняло боль. Острую, режущую, от которой перехватывало дыхание. Я запретила себе думать о них слишком часто. Это была роскошь, которую я не могла себе позволить. Память о маме и папе была раной, которая никогда не заживёт, — и я научилась обходить её стороной, как обходят яму с острыми кольями. Не смотреть. Не касаться. Не вспоминать.

Но о Бублике я думала иначе.

Он не был раной. Он был тем, что осталось от дома. Не просто игрушка — друг. Единственный, кто был со мной с самого начала. Кому я шептала свои страхи в темноте. Кто впитывал мои слёзы, когда мне было страшно. Кто сидел рядом, пока я засыпала. Он был моим свидетелем. Моим хранителем. Моим домом, который можно было обнять.

— Я скоро вернусь, — прошептала я. — Осталось совсем немного. Последний экзамен — и я стану Авдеем. Я смогу летать куда захочу. И тогда я приду за тобой. Обещаю.

Звёзды молчали. Впереди был последний экзамен. Я знала, что он будет самым трудным. Знала, что могу не справиться. Но я должна была попробовать.

Я прошла через ад и выжила. Я стала сильнее. И я была готова.

Почти.