Глава 38. Затравленный зверь

Тишина в каюте была звенящей, натянутой, как струна перед разрывом. Ни звука снаружи, только гул генераторов на холостом ходу — «Серый Рассвет» пристыковался к «Омеге-7».

Он запер меня. Как опасный груз. Как образец, который вот-вот передадут в чужие руки. Слова Вейла «ты мне ещё нужна» висели в воздухе ядовитым туманом. Обещание? Угроза? Неважно. Петля на шее уже затягивалась.

Паника поднялась чёрной волной — и тут же была подавлена. Холодная ярость стала якорем. Он думал, что контролирует всё: дверь, корабль, меня. Он не учёл одного — отчаяния. И уроков, выученных не в тренировочных залах, а в крови и боли.

Взгляд скользнул по стенам, потолку, вентиляционной решётке. Слишком мала. Слишком очевидно. Панель управления освещением и жизнеобеспечением — стандартная модель, как на десятках других кораблей.

Воспоминание пришло внезапно. Чужое, смутное, подхваченное краем сознания во время одного из первых сеансов с Клоссом. Олов, согнувшийся над такой же панелью в машинном отделении, его щупальца вскрывают кожух. Скрежет, искры. Бормотание: «...дурацкая система резервирования. Весь контур завязан на главный щиток. Рубильник на B-4 снесло — и всё, свет и связь тут, но замки... замки на отдельном контуре. Глупость».

Сердце заколотилось чаще. Отдельный контур. Дверь заблокирована дистанционно, через систему безопасности. Но если обесточить всю каюту — замки перейдут на аварийное питание. Или отключатся вовсе.

Авантюра. Безумие. Можно спалить проводку, вызвать короткое замыкание, привлечь внимание. Но другого выхода нет.

Пальцы дрожали, когда ножны отстегнулись от пояса. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Кончик ножа вошёл в щель между пластиной и стеной — нажим, треск, крепления лопнули. Панель отвалилась, обнажив клубок проводов и микросхем.

Дыши. Вспоминай. Синий — основное энергоснабжение. Красный — резерв. Жёлтый — связь. Зелёный — управление. Толстый синий кабель от главного рубильника. Красный, тоньше, — аварийный аккумулятор.

Секунда тишины. Снаружи — ни звука. Все заняты стыковкой, грузом, своими делами. Моя участь решена, зачем за мной следить?

Крик вырвался вместе с ударом ножа в пучок синих и красных проводов.

Искры брызнули веером, ослепляя. Запахло горелой изоляцией и озоном. Свет погас, погрузив каюту в кромешную тьму, прорезаемую лишь треском короткого замыкания. Вентиляция затихла. Тишина стала абсолютной.

Ослеплённая вспышкой, отпрянула, наткнулась на койку. Зажмурилась, пытаясь протереть глаза. В ушах звенело.

И тогда — другой звук. Тихий, но такой желанный. Щелк-ш-ш.

Замок на двери, лишившись питания, сдался.

Рывок вперёд, ручка в темноте. Дверь поддалась, отъехала с лёгким скрипом. В коридор лился аварийный красноватый свет.

Выскользнула из каюты, прижимаясь к холодной стене. Коридор пуст. Где-то в глубине корабля завыла сирена — сигнализация о возгорании и отказе системы. Секунды на исходе.

План всплыл в памяти. Док-клапан. Технический тоннель номер четыре, рядом с грузовым отсеком. Олов показывал его, ворча, что это дыра, которую давно надо заварить. Олов. Имя обожгло, как удар хлыста. Он дал мне шанс на побег, сам того не зная. А теперь его нет. Из-за меня.

Бегство не было бесшумным и плавным — оно было диким, отчаянным, как у затравленного зверя. Спотыкаясь, отталкиваясь от стен, хрипло дыша. Клосс внутри ликовал, чувствуя свободу.

Из динамиков на потолке — голос Вейла. Спокойный, с ледяной сталью.

— Айва. Остановись. Это приказ.

Скорость увеличилась. Сердце выскакивало из груди.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Вернись.

Поворот за угол — и вот он, тяжёлый люк с маховиком, помеченный цифрой «четыре». Панель управления рядом.

— Последнее предупреждение.

Рука поднялась не для точного удара — для дикого, слепого выброса. Волна силы ударила в механизм замка. Металл взвыл, смялся, и люк с скрежетом отскочил, открывая чёрную пасть тоннеля и вид на освещённую платформу «Омеги-7» с суетящимися фигурами.

Сзади — быстрые, тяжёлые шаги. Обернулась. В конце коридора — высокая фигура Вейла. Каменное лицо. Бластер в руке.

Взгляды встретились на мгновение. В его глазах — не ярость, не разочарование. Холодное, безжалостное понимание: игра только началась.

Шаг в проём — и прыжок вниз, на холодный металл платформы.

Перекат, вскок, бег. Петляла по переходам, спускалась по лестницам, уходя от дока. Вейл не побежит за мной в толпу, но механизм запущен. Моё лицо — у каждого патрульного. Идентификатор — в чёрном списке.

Нужно затеряться.

Узкий коридор жилого яруса. Темнее, грязнее. Тусклые лампы гудят под низким потолком, стены покрыты граффити и разводами сырости. Запах пота, дешёвого табака, кислятины. Пьяный крильт прошёл мимо, даже не взглянув. Стена — холодная, шершавая.

Из соседнего проулка — ритмичные звуки. Шлепки тела о тело, прерываемые женскими стонами.

Остановилась. Не могла не посмотреть.

Узкое пространство между двумя грузовыми контейнерами. Женщина — молодая, бледная, тёмные волосы в небрежном узле. Комбинезон спущен до пояса, обнажая худые плечи и грудь. Сзади — крильт, крупный, с жёлтыми глазами и когтистыми лапами на её бёдрах. Он двигался ритмично, тяжело, рыча на своём гортанном языке.

Она не молчала. Стонала громко, с придыханием, с теми интонациями, которые крильты принимали за искреннее удовольствие. Голова откинута назад, глаза полуприкрыты, на губах — лёгкая расслабленная улыбка. Руки опирались о контейнер, тело двигалось в такт его толчкам — не механически, а с отработанной податливостью.

Она делала свою работу. Или не работу. Или выбор. Или отсутствие выбора.

Я не знала. Я не могла знать.

Может быть, она пришла сюда сама. Может быть, это был единственный путь, который ей оставили. Может быть, она ненавидела каждую секунду. А может, ей было всё равно. Я не знала её истории. Не знала, что привело её в этот проулок. Не знала, хотела ли она этого или просто смирилась.

И это незнание было хуже всего.

Потому что я стояла и смотрела — и не могла сказать, вижу ли я жертву, выживальщицу, профессионалку или просто женщину, которая делает то, что должна, чтобы увидеть завтрашний день. И все эти варианты были возможны. И все они были одинаково страшны.

Я могла бы сказать себе, что она — жертва системы. Что её сломали, заставили, использовали. Или могла бы сказать, что она сделала свой выбор сама, как умела, как могла, и в этом её право. Но я не знала. И не имела права решать за неё.

Я — Авдей. Меня учили защищать. Но защищать от чего? От выбора, который она, возможно, сделала сама? От пути, который она, возможно, выбрала? От реальности, в которой у неё не было других вариантов?

Я не знала ответа.

А потом я поняла другое.

Это не нейтральный сектор. Это территория Совета. Здесь, под их защитой, под их флагами, под их законами, люди и не только идут на такое, чтобы выжить. Идут на большее. На худшее. На то, что даже даверсы не предлагают своим женщинам. Даверсы хотя бы честны — они говорят: «Мы — хищники, мы берём, мы правим». У них нет иллюзий, нет лицемерия. Они не называют рабство свободой и не прикрывают насилие заботой.

А Совет? А Орден? Они называют себя защитниками. Они вешают портреты героев и читают речи о свободе. Но здесь, в их тылу, женщины продают себя, чтобы не умереть с голоду. Дети рождаются в грязи, чтобы стать солдатами или контрабандой. Люди ломаются, предают, умирают — и это называется «цивилизация».

Чем мы лучше даверсов? Тем, что называем это по-другому? Тем, что верим в свою исключительность? Тем, что оправдываем жестокость красивыми словами?

Нет. Мы не лучше. Мы — те же самые. Просто даверсы не притворяются. Они говорят: «Мы — хищники, мы берём, мы правим». А мы говорим: «Мы — защитники, мы спасаем, мы строим». И при этом делаем то же самое. Просто прячем за флагами и декларациями.

Я смотрела на неё и не знала, что чувствовать. Не знала, жалеть ли её, уважать ли, презирать ли систему или её саму.

Знала только одно: я не хочу быть частью этого. Не хочу быть оружием, которое защищает то, во что не верит. Не хочу быть щитом для мира, который я не выбирала. Но я не знала, что хочу вместо этого. Не знала, есть ли у меня выбор. Не знала, смогу ли я когда-нибудь найти ответ.

Я сжала кулаки и пошла дальше. Не потому что нашла ответ. Потому что не могла больше стоять и не знать. И потому что каждый сам определяет свой путь. Даже если этот путь — проулок между контейнерами. Даже если этот путь — бегство с корабля, на котором тебя держали в клетке. Даже если ты не знаешь, куда идёшь.

---

Адреналин выветрился. На смену пришла леденящая трезвая ярость и животный, всепоглощающий страх. Он был здесь. Где-то здесь. Дыхание на затылке, холодный взгляд в спину.

«Омега-7» — не станция, а чудовищный многоуровневый улей. Сталь, неон, враждебная жизнь. Воздух гудел от тысяч голосов, скрежета машин, дребезжащей музыки. Запахи: жареное масло, выхлопы, озон, пот. Шершавая стена технического выступа, воротник куртки, стащенной с грузчика. Сжаться в комок, занять меньше места, стать невидимой.

Они ищут. Уже здесь.

Знакомых лиц не видно, орденской связи в эфире не слышно. Но чувствовалось: давление в воздухе, натянутость перед грозой. Вейл не побежит за мной с бластером — запустит механизм. Местные власти, обязанные Ордену. Наёмники, которым предложат кредиты за «потерявшуюся девочку». Информаторы на каждом углу. Описание уже разослано по всем каналам. Молодая, землянка, короткие тёмные волосы, глаза — выдают. Слишком дикие. Слишком много боли.

Отряд частных охранников прошёл мимо — шлемы сканировали толпу. Не за мной. Пока.

Укрытие. Не бар, не хостел, не место, где требуют идентификатор. Дыра. Место, куда не суются сильные мира сего. Крысиное право.

Память выдала обрывок карты станции, виденной мельком на мониторе Вейла. Нижние уровни. Инженерные палубы, системы жизнеобеспечения. Там, где текут трубы, гудит вентиляция, живут те, кого цивилизация не замечает. Там искать сложнее. Там свои правила.

Спуск — вечность. Каждый лифт, каждый трап — ловушка. Перебежками, в тенях, задерживая дыхание при виде униформы. Ворованный сканер пищал, показывая активность сканеров Ордена на верхних уровнях. Сеть затягивалась. Но здесь, внизу, сигнал слабее. Помехи от энергетических магистралей создавали слепые зоны.

Нужный сектор. Воздух гуще, насыщен влагой и запахом металлической пыли. Гул машин оглушителен. Свет тусклый, мерцающий, кое-где погасший. По узким проходам, заваленным ящиками и кабелем, сновали фигуры в промасленных комбинезонах. Никто не смотрел. У каждого свои дела и свои секреты.

Шла, пока ноги не подкосились, а в глазах не поплыли круги. Почти случайно: аварийный отсек, помеченный знаком биологической опасности. Дверь заброшена, замок сломан и заклинен в полуоткрытом положении. Внутри — теснота, запах старого металла и пыли. Груда списанных деталей, порванный брезент. И главное — никаких камер. Только щель в полу, откуда доносился далёкий гул циркуляционных насосов.

Не убежище. Нора. Моя нора.

Вползла внутрь, оттащила самый большой ящик, закрыв проход. Свет — через щели, полосатые узоры на ржавом полу. Тишина нарушалась лишь ровным биением станции.

Стена холодная. Сползла по ней на пол. Дрожь, сдерживаемая всё это время, вырвалась наружу. Сжалась в комок, стиснув зубы. Слёз нет. Только сухая спазматическая дрожь и оглушительный гул в ушах.

Они ищут. Он ищет. Не остановится.

Пайк. Безвкусная серая масса. Заставила себя есть, давясь каждым куском. Еда — топливо для бегства. Для мести.

Клосс внутри затих, притаился. Он был частью меня. Проклятием и единственным оружием.

Тряска прошла, сменившись ледяной пустотой. И ясностью. Я — крыса в лабиринте. Но эту крысу загнали в угол. И у неё были зубы.

Лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию станции. Где-то наверху начиналась «ночная смена». Сквозь гул систем пробивались голоса — пьяный смех, обрывки торга, хриплые команды. А потом — женский плач. Тихий, скулящий, почти животный. Доносился из вентиляционной шахты, многократно искажённый металлом, и от этого казался безнадёжнее.

Уши закрыты ладонями — не помогало. Этот плач был частью станции, как гул генераторов. Женщина там, наверху, сейчас так же, как и я, мечтала об одном: чтобы этот кошмар закончился.

Шаги снаружи? Нет. Только гул.

Глаза закрылись не для сна — для слуха. Слушать станцию. Слушать новый, враждебный дом. И ждать. Момента, чтобы снова бежать. Или нанести удар.