Глава 23

Как говорил классик, никогда такого не было, и вот опять! У большинства парней, стремящихся к интимной связи со своей девушкой случаются подобные сцены. Вот вроде всё сейчас случится, но приходят они — мама и папа!

— Ой, дети... дома! — изобразила удивление Наталья Александровна, переступая порог.

— Это мы вовремя... пришли, — начал говорить Константин Юрьевич, но получил слабый, еле заметный, толчок от мамы Жени. — Мы же не помешали?

Конечно, нет! С чего это вдруг? Мы ж уроки собирались делать. Интересно, зачем люди в такие моменты задают подобные риторические вопросы.

— Нет, — выдохнула Женя, подняла цветы и направляясь на кухню.

— А это вам, Наталья Александровна, — протянул я ей тюльпан. — Хотел оставить, раз не застал вас дома. Но... хорошо, что вы сами пришли.

— Сергей, это очень мило. Не надо было тратиться. Вы ещё учитесь и довольствие у вас небольшое. Мы просто..., — начала говорить она, но Юрьевич стал разуваться и снимать своё пальто. — А ты чего?

— Как чего? Ты же пирог купила «Невский». Надо чай попить с молодёжью, — сказал отец семейства и удостоился гневного взгляда от своей супруги.

— Вообще-то, Костя, мы с тобой... кое-куда собирались, помнишь? — продолжила она намекать Константину Юрьевичу о том, что им пора исчезнуть.

— Да, вы же в цирк... театр собирались, правда? — вышла с небольшой вазой и моими гвоздиками Женя. — Тебе же очень нравится эта постановка, как там?

— Вот нет такой постановки «как там», — заворчал Юрьевич, одевая тапки. — Мы с вами лучше посидим, правда, Наталья? А этот спектакль мы уже несколько раз смотрели. Женька, чайник иди, ставь. Мы на «Три сестры» пойдём через 2 часа.

Мама Жени посмотрела на нас и расписалась в собственном бессилии. Константин Юрьевич совершенно не понимает намёков. Будто молодым не был! Одно радует, что продержаться надо пару часов.

Чаепитие проходило в формате монолога. Меня, конечно, радовал вкус пирога и приятный аромат чая «со слоном», но вот мои потребности были в другом. Да и Женю это томительное ожидание ухода родителей не радовало.

— Костя, может, пойдём? Идти долго, опоздаем, — сказала Наталья Александровна, собирая посуду со стола.

— Подожди, я ещё Сергею не рассказал о новых подробностях, которые я собрался отобразить в своём новом труде. Итак, империя Тамерлана..., — продолжал рассказывать папа Жени о статье, которую он собрался отправить в журнал.

Отец Жени взахлёб рассказывал об этой работе и о поисках в Узбекской ССР следов этого известнейшего полководца. Говорил, что в следующем году планируется экспедиция по местам, где шли его полчища.

— Мне интересна его борьба с Тохтамышем и с Золотой Ордой в целом.

— Костя, время уже идти, — продолжала настаивать Наталья Александровна.

— Не перебивай, Сергей, как я вижу, очень заинтересован моей работой...

Ага! Так заинтересован, что просто готов слушать часами про жизнь замечательного Тамерлана. Я люблю историю, но прямо сейчас мне бы не хотелось слушать про то, как Тимур ака Тамерлан увлекался игрой в шахматы и всех там побеждал.

— Дальновидный правитель и организатор. Шахматы..., — рассыпался в эпитетах Константин Юрьевич.

— Вообще-то, тогда шахматы назывались шатрандж, если мне память не изменяет, — сказал я, и это было ошибкой.

Юрьевич с удвоенной энергией продолжил рассказ, не забывая говорить, какой я красавчик, что интересуюсь историей.

— Костя, время, — более настойчиво, сказала Наталья Александровна. — Выбирай — или я, или этот твой Тамерлан.

Только теперь, папа Жени опомнился, что они могут опоздать. Перед выходом, он ещё пару десятков раз вспомнил про главную тему обсуждения и называл имя полководца чуть ли не в каждом предложении. Как только дверь закрылась, Женя выдохнула и повернулась ко мне.

— А ты в душ не хочешь? — спросила она, подмигнув мне.

— Дважды спрашивать не надо, — сказал я, и собрался обнять её.

— Тут подожди. Сначала я, а потом душ твой, — сказала она и пошла в сторону ванной.

Как только она скрылась за дверью, мне на голову прилетело её платье. Вот умеют же девушки заводить. Зашумела вода, я решил больше не ждать. Свою одежду скинул, пока шел в ванную, оставив на себе военные чёрные трусы.

Эта модель нижнего белья курсантов всегда должна быть по колено и на размера три-четыре больше твоих ягодиц. Ничего не должно мешать и сдавливать — такой видимо принцип пошива трусов.

Женечка уже стояла под тёплой водой, нежно намыливая себя и поглаживая своё изящное тело. Сначала она игриво посмотрела в мою сторону, а затем картинно прикрыла свою грудь и... пикантное место.

— И как вам не стыдно, товарищ курсант? Почему вы ещё в своих... парашютах? — улыбалась она.

— Вас смущает размер трусов или величина того, что под ними? — сказал я, указывая на изрядно растянувшуюся переднюю часть трусов, превратившуюся в солидный бугор.

— И то, и другое.

— В авиации всё должно резервироваться. Если откажет катапульта или не раскроется парашют, у нас всегда есть запаска модели ТВЧ — трусы военные чёрные.

Женечка засмеялась, убирая руки со своих прелестей.

— Они тебе мешают. Снимай, чтобы они всегда были сухими и в нужный момент ты их смог применить, — сказала она и слегка прижалась к стенке, пока я залезал к ней.

Пока мы целовали друг друга и ласкали, я чувствовал, что она хочет мне что-то сказать, но от наслаждения и моих поцелуев, это вышло не сразу.

— Серёжа, обещай, что ты будешь себя беречь всегда, — прошептала она мне на ухо. — Я не смогу без тебя...

— Не волнуйся. Я уже могу и без двигателя летать и садиться. На всё остальное есть трусы-парашюты.

— Дурачок.

— Повернись и дай мне мочалку, — сказал я и прижал спиной к себе Женю.

— Это... необычно, — вдохновенно прошептала она, когда я медленно намыливал её.

Пена и вода стекают по нашим телам. Мои руки переплетаются с её руками, продолжая ласкать её округлости и спускаться к самым потаённым местам женского тела. На то они и потаённые, что их никогда не видно под одеждой, да и не всегда рассматриваешь их во время занятий любовью.

Женя поглядывала в зеркало, наблюдая со стороны своё обнажённое тело, а также как я её обнимаю. Будто следит за мной, чтобы я всё делал как надо. Чувствовалось небольшое стеснение в её движениях и неуверенность. И когда стекло полностью запотело, она перестала стесняться нашей с ней молодости и своей неопытности. Хотя, мы же не первый раз с ней уединились.

— Ты будто не первый раз в ванной этим... занимаешься, — сказала она, поворачиваясь ко мне лицом.

— Только если в прошлой жизни.

— Это что ж за жизнь такая?

— Без тебя — никакая. Её и не было.

Не дожидаясь, что скажет она, медленно подхватываю за ягодицу. Аккуратно, чтобы она не поскользнулась прислоняю к стенке, и немного приподнимаю, чтобы слиться с ней воедино.

— Зна...ешь, — шепчет она, двигаясь вместе со мной, — такое... более наполненное чувство. Так не было... раньше.

— Это всё наше... огромное желание...

Её левая нога обвивает меня. Нежные пальцы и ладошки ласкают мою грудь, плечи, спину, и спускаются на ягодицы, помогая мне двигаться. Это заводит меня ещё больше, но и не могу оставаться в стороне. Нежные прикосновения нужны и телу Женечки.

Я не могу отказать себе в удовольствии поцеловать её шею и мочку уха, одарить ласками её грудь и продолжать целовать её.

И вот страсть натекает, движения всё быстрее, а воздуха начинает не хватать. Горячая вода превращает ванную в подобие хамама, погружая всё вокруг в туман. Вот-вот от наслаждения у меня подкосятся ноги. Глаза сами закрываются, и сейчас наша бешеная гонка закончится таким долгожданным финишем...

Ноги дрожали от такого напряжения. Медленно я начал сползать вместе с Женей вниз. Обнявшись, мы так и опустились в чугунную ванную, тяжело дыша.

— Серёжа, давай откроем... дверь, — сказала Женя. — Только давай ты. Я устала.

Конечно, заниматься этим стоя весьма энергозатратно. Я слышал от многих, что ничего сложного в этом нет. Брехня! Однако, ощущение после — неземное.

Собравшись с силами, я толкнул незапертую дверь. Из ванной повалил пар, окутавший всё вокруг нас. Свежий воздух давно не был для меня таким живительным.

— А почему ты заговорил про какую-то прошлую жизнь? — спросила Женя, ногой переключая поток воды с душа на обычный кран.

— У буддистов есть какие-то поверия, что наша душа перерождается и переходит в другое тело. Вот и я также считаю.

— Знаешь, — сказала Женя, затыкая слив и прикладываясь на меня. — Ты и правда другой.

— И как ты это определила?

— Ты смотришь на мир не как все. Другой бы боялся отца, стеснялся бы моей мамы. Ребята говорят, что ты даёшь очень взрослые советы и... ты летаешь без страха, не переживаешь неудачи.

— Так у меня их нет. И кто тебе сказал, что я не боюсь?

— Я вижу отсутствие страха в твоих глазах. Фронтовики, видевшие войну, смотрят также. Ты будешь себя беречь, Серёжа?

При этих словах я вспомнил свой недавний сон. Что я видел? Может ли это быть предзнаменованием? Как-то же я попал в этот мир и живу в нём. Даже здравствую!

— Я заговорённый, Женечка, — сказал я и поцеловал её.

С началом новой недели началась подготовка к новым упражнениям по программе нашего Курса. После завтрака и построения, Нестеров решил провести с нами «инструктаж» перед сегодняшним полным разбором, который Ребров собрался проводить после такого же полкового мероприятия.

— Я сейчас отойду на разбор. Меня там провернут на всём, что может у меня поместиться в том самом месте, и я вернусь.

— А у нас, что будет на разборе? — спросил Артём.

— Что будет? Там у Реброва целое дело скопилось по итогам прошедшей недели. Разбираться замучаемся, — вступил в разговор Швабрин.

— Вынужден сегодня с Иваном Фёдоровичем согласиться. Новиков уже готовит речь по итогам наших замечаний, — согласился с ним Нестеров.

— Пётр Николаевич, а по полётам что? Что за новый распорядок смен у нас? — снова спросил Артём.

— Чего ты не понял, Тёмыч?! — сказал я. — Будем летать ночные полёты. Или ты не готов?

— А спать как же?

— Рыжов, кончай паниковать. Умная мысль есть про ночные полёты, — сказал Нестеров, поднимая вверх указательный палец. — Знаете, кто летает ночью?

— И кто? — поинтересовался Артём. — Лётчики?

— Ой, Рыжов. Ночью тот летает, кому днём стыдно.

Программа полётов ночью простая. Круги, зоны и маршруты займут примерно 4 лётных часа или чуть больше того.

Иван Фёдорович, он же Швабра, начал постепенно превращаться во вполне себе нормального парня. Может ему на пользу пошёл уход на «запасной» и время, проведённое с такими «зубрами» как Новиков и Нестеров? Даже в своей лётной группе он мог обсудить женский пол, да и анекдоты рассказать.

— Итак, раз уж про девушек заговорили, у всех есть или у кого-то нет? — спросил Швабрин.

— С девушками у нас проблем нет. У нас времени на них не хватает. Увольнений мало дают, Иван Фёдорович, — начал жаловаться Артём.

— Знаешь, Рыжов для того чтобы...

Швабрину не дал договорить Нестеров, влетевший в кабинет с задумчивым видом. Похоже, разбор прошел, и свой отпечаток на нашем инструкторе он оставил.

— И как? — спросил Швабра.

— Никак. Не было разбора. Сейчас будет наш эскадрильский в расширенном составе. Граблин с Добровым придут, — ответил Нестеров, присаживаясь за свой стол.

— Ну, Николаич, не первый раз косячим. Что у нас так прям много...

— Много.

— Ну, не больше чем у всех.

— Больше, — хором ответила наша группа вместе с Нестеровым.

— Ой, да ладно вам. Не больше чем, у всех вместе взятых, — отмахнулся Швабрин.

— Даже так больше, чем у всех, — в унисон повторил весь класс.

— Я, походу, перепил на выходных, да?

— Вы, Иван Фёдорович нет, а вот Валентиныч...

Нестеров как в воду глядел. Дверь распахнулась, и в наш класс вошёл усталого вида командир звена с несколькими листочками, исписанными от руки.

— Николаич, а чего вы так накосячили-то в моём звене, а? С тобой лично всё понятно, — махнул он на Нестерова. — Да и ваши две группы не самые лучшие, судя по замечаниям. А с остальными чего делать?

— Роман Валентиныч, это вы ещё не все листочки взяли. Здесь только от группы руководства замечания, — сказал Нестеров.

У Новикова вид был не весёлый. На разборе было мертвецки тихо. Все ждали каких-то вступительных фраз от командира полка и его заместителя по лётной подготовке, но приветственное слово произнёс Ребров.

— Каковы проблемные вопросы в эскадрильи? — спросил он. — Есть ли предложения у командиров звеньев или у кого-то ещё? Что ж, товарищ командир...

— Товарищ подполковник, вы садитесь. Я вот в глаза пришёл посмотреть этим гвардейцам, — сказал Добров, встав со своего места. — Как я понял, для личного состава третьей эскадрильи дело чести поддерживать статус «пьющей». Количество залётов и нарушений приняло катастрофический размах. Что вы думаете, Дмитрий Александрович?

— Я вам давно свою позицию по данному вопросу озвучивал. По дисциплине — в отстающих, по хозяйственной и общественной деятельности — там же. Удивляет, как ваша эскадрилья по лётным показателям в лидерах, — сказал Граблин.

— Предлагаю выслушать командиров звеньев, — сказал Ребров.

Ой, зря вы это предложили! Валентиныч сейчас наговорит ерунды, если не ахинеи какой-нибудь.

Командир первого и второго звена обозначили основные проблемы в обучении, и предложил для поддержания дисциплины заняться физической подготовкой.

— Судя по докладам, не всё так плохо в третьей «пьющей». Командира третьего звена ещё не слушали. Роман Валентиныч? — позвал Новикова Добров.

— Я, товарищ полковник, — ответил он, медленно поднимаясь со своего места. Его стол находился как раз рядом с командованием.

— Ваши предложения? Озвучите нам?

Новиков взял паузу, после чего медленно сделал шаг в проход. Всё так же непринуждённо задвинул за собой стул и выпрямился в струнку. Чётко, но без лишнего шума сделал три шага вперёд, выйдя к доске, и развернулся лицом ко всем сидящим в классе. Роман Валентинович был невозмутим, как кремлёвский курсант. Ни одной эмоции на лице.

— Разрешите... ещё подготовиться, товарищ командир? — тихо произнёс Новиков, и народ не мог сдержать улыбок и мелких смешков. Сам Добров с Граблиным и Ребровым не остались равнодушными.

— Валентиныч, сядь ты уже на место. Свободны, — махнул рукой командир полка и вышел вместе с Граблиным в коридор.

После нескольких минут указаний от Реброва, мы начали расходиться по своим кабинетам. Нестерова снова перехватил Граблин. За крайние дни они много общаются. Теперь же к ним прибавился ещё и Ребров.

— О чём разговаривают, как думаешь? — спросил у меня Макс.

— Вряд ли о хоккее или об итогах съезда ВЛКСМ, — ответил я.

Освещался очередной съезд этой организации по полной. В «Комсомольской правде» три четверти всего материала были посвящены тезисам и выступлениям делегатов. Радио и телевидение трубило об этом при каждом удобном случае. Возможно, там какие-то важные решения были приняты, но в суть я не вникал.

— Чего столпились в коридоре? — спросил у нас Николаевич, когда мы ждали его возле нашего класса подготовки.

— Как у вас прошла беседа с Граблиным? — спросил я.

— Продуктивно. С какой целью интересуетесь? — усмехнулся Николаевич.

— Раньше «в контрах» были с ним, а сейчас вроде трубку мира выкуриваете. Радуемся, — сказал я. — Что-то вам предложил, если вы так сдержанно радуетесь?

— Родин, ты случайно не конторский? Ничего от тебя не утаишь, — похлопал он меня по плечу.

— Вот видите, сами и признались.

— Так что предложили? — спросил Максим.

— Граблин переводится в Москву на Чкаловский. Будет сдвижка. Вот он мне и предложил должность заместителя командира нашей эскадрильи.