1661 год
Васька закашлялся и сплюнул наземь комок мокроты.
Слава богу, без крови. Хотя зимой чахотка ко многим цепляется, из десяти детей двое ее переживают, а то, на улице жизнь не мед с вареньицем…
Да, была у Васьки когда-то и другая жизнь. Жил он с тятенькой и маменькой в деревне, были у него братья и сестренки. Только беда одна не приходит. Во время мора полегли все родные, в землю ушли, как и не было. А он вот остался. Пять лет ему тогда было, всего пять лет. Сейчас уже десятый год потянул, а что он прошел за это время…
После мора Ваську взял к себе местный мельник. Взял, считай, за харчи и место на лавке, пожалел сироту. Или себя пожалел?
Гонял он мальца в хвост и в гриву, батрачил на него Васька с зари до зари, света белого не видя, да только куда денешься?
Что тогда мог мальчишка?
Постоянный голод, плюхи, пинки, зуботычины, тяжелая работа, но Васька оказался крепок и силен. И хитер к тому же. Привык и смог уворачиваться от самой тяжелой работы.
Привык и смог подглядеть, куда мельник кубышку прячет. А как пошел ему девятый годок, случилось такое, что бежать пришлось без оглядки. Пал у мельника конек, который мешки возил, а в сене обнаружилось несколько стебельков болиголова. Вот только обнаружил их не Васька, а старший сын мельника, Мишка, та еще пакость, соплей перешибить можно, но злобы и спеси на пятерых хватит. И раскричался, что приемыш-де лошадь отравил. А там и до отца с матерью доберется.
Мельник и поверил.
Васька, который это все подслушивал по старой привычке, едва ноги унести успел. И решил сбежать. Дождался ночи, выкопал мельникову ухоронку и дал деру.
Куда?
Вестимо, в Москву. Там-то куда как сытнее, чем в деревнях. Да и что ему делать по дорогам? Милостыню просить?
Нет уж.
Был Васька – и не стало его. Зато в Москве прибавилось одним уличным волчонком.
Денег он в первый же месяц лишился – обокрали. Ну да, где уж мальцу против столичного ворья? Поплакал, а потом принялся устраиваться, как мог. Прибился к шайке уличных мальчишек, которые по улицам промышляли, стал помогать, жил с ними, прятался, чтобы не поймали. Кормили, правда, плохо, а то могли и по шее дать, но все ж легче было, чем у мельника. Там-то ему и веревкой доставалось, и кнутом, и мешки ворочать приходилось…
На Москве работа была не в пример легче.
Пьяных мальчишки раздевали, ежели уснул кто под забором, не дойдя до дома. Не так, чтобы до смерти замерзли, но шапки, сапоги, зимние дохи стягивали. Могли пьяницу и оглушить, наваливались втроем-вчетвером, хватали, что под руку подвернется – это по вечерам.
По утрам на рынке промышляли. Васька – нет, у него такого таланту не было, руки к воровству не приспособлены. А вот другие ребята могли и кошелек потырить, и ножку кому подставить…
Васька тоже с ними ходил, на побегушках был. Пироги там подхватить, когда торговке кто ногу подставит, заорать «держи вора!!!» и в другой конец рынка кинуться, слепого изобразить али там припадочного…
Плохая, конечно, это была жизнь. Несытая, тревожная, опасная.
За воровство били кнутом и тому, кто попался на первый раз, отсекали ухо. На второй раз отсекали другое и ссылали в Сибирь.
Васька понимал, что рано или поздно его ждет именно это, но и выбраться из воровской жизни не чаял. Некуда.
Затянуло его на дно, и возврата не было. Только и оставалось ждать, когда поймают…
Поймали Ваську, когда уже зима на убыль шла. Схватили за руку, когда Прошка подставил подножку торговцу пирогами. Все похватали по паре и разбежались, а Ваське не повезло. Налетел прямо на стрельца и съежился, когда на запястье сомкнулись железные пальцы.
Не уберегся. Не успел…
Но вместо того, чтобы волочь его в башню, а то и на правеж, стрелец потащил его куда-то в другое место.
На двор боярина Ивана Федоровича Стрешнева.
* * *
За зиму Софья по-новому оценила своего отца.
С одной стороны – набожность и закостенелость. С другой – выбора у человека не было. Романовы – династия новая, если захотели удержаться, надо показывать, что все идет, как от дедов заповедано. И ломать эти обычаи нельзя.
С одной стороны – мягкий и добрый отец.
С другой – достаточно жестокий человек, которому под руку в горячке не попадайся…
А впрочем, люди по природе своей являются монетками с двумя сторонами. Иначе и не бывает. Софья же оценила другое. Приняв решение, Алексей Михайлович последовательно претворял его в жизнь. И поручил выполнение окольничему Ивану Федоровичу Стрешневу.
Софья пару раз видела Стрешнева – и впечатление он произвел хорошее. Темные умные глаза, седые волосы, прямой взгляд, но о своей выгоде всегда подумает. К тому же двоюродный брат царицы Евдокии Лукьяновны, можно сказать – двоюродный дед. Кому, как не ему, потеху для внуков устраивать?
И чудо, что проморгал эту потеху Илья Данилович Милославский, дед со стороны матери. Но занят был, старался подгрести под себя иноземный приказ.
Стрешнев же использовал полученную возможность на полную катушку. И закипела работа. Неподалеку от Коломенского, в селе Дьяковское, недалеко от окраины строился целый комплекс.
Как же обидно было Софье, что нельзя ей выехать на место, посмотреть, пощупать все своими руками. Нельзя. Не по чину…
И на том спасибо, что позволил ей царь ехать вместе с Алешей в Коломенское, как только все построят, и разрешил поехать с ними сестрице Анне Михайловне.
Но тут еще сыграла роль и репутация царевны. Царь был твердо уверен, что бесчестия она не допустит… и совершенно забывал о силе материнской любви.
А царевна полюбила двоих детей со всей силой души. Ради Алешеньки и Сонечки она бы в лепешку расшиблась, не то что в Коломенское переехала.
Свою роль сыграло еще и то, что у царицы родился сын. Федор Алексеевич.
Микропедиатром Софья не была никогда. Но впервые увидев царевича, смогла только головой покачать.
Вялый, дохлый, не шевелится почти… нет, что-то неладно с ребенком. Вроде как не даун, но…
А впрочем, это не ее забота. Ей же пока хотелось уехать из Кремля и подальше, подальше… с недавних пор она готова была сесть на голодную диету во дворце и зарасти грязью по уши, лишь бы не употреблять отравленную воду.
Специально-то ее никто не травил, конечно. Но Москва недаром была названа Третьим Римом. До Кремля добрался свинцовый водопровод, построенный еще в 1633 году. Некто Христофор Гэллоуэй устроил водоподъемную башню и… свинцовые трубы, чтоб его в свинцовом гробу и похоронили!!!
Естественно, дети болели.
Естественно, болели все взрослые, которые потребляли эту дрянь.
Царское семейство выезжало в Коломенское, царь ходил в походы, так что шансы не отравиться сразу у них были, но…
Рассказала об этом Софье, кстати, Анна Михайловна. Водопровод-то был почти ее ровесником, может, года на три помладше. Вот она и решила девочку потешить рассказами о чудесах… Потешила. Софью просто корежило от одной мысли, что она каждый день себя добровольно травит. И ведь никак этого не исправить. Вот что может в данной ситуации сделать трехлетка, даже если она приближается к четырем годам? Заорать: «Не пейте, вы себя травите»?! Ну да, как же, послушали одну такую…
Сейчас ей уже было чуть полегче. К ее уму просто привыкли, как привыкают к говорящим попугаям и дрессированным медведям, да и в дружбе с наследником не видели ничего странного. И все равно девочка шла как по минному полю.
Если сказать про отравления – надо пояснять, откуда она это узнала. А как?! Как тут поможешь и объяснишь? Нет в этом времени таких знаний, никто не понимает, что свинец откладывается в костях, губит почки, печень, вызывает уродства плода – не из-за него ли таким родился братик Федя? Не из-за того ли болеют остальные?
Диверсия, однако. И от того, что по незнанию, – не легче.
Софья никак не могла придумать, что сделать с водопроводом, и потому становилось все противнее на душе. Помог случай.
* * *
Алексей Михайлович был человеком богомольным и попов во всяких видах уважал и ценил. Соответственно, затевая такое дело, как строительство школы для детей, не мог не посоветоваться… а с кем?
Никон далеко, да и не факт, что одобрил бы. Если Софья правильно поняла, для Никона власть была и папа, и мама, и подушка любимая. И конечно, он пользовался любым шансом для давления на царя. Дарил богатые подарки, чтобы показать свою состоятельность, говорил о каре божьей к месту и не к месту. Софья невольно порадовалась, что сейчас его сплавили куда подальше. Если б они оказались рядом, обязательно сцепились бы, если это можно так назвать.
Просто Никон, как манипулятор, наверняка использовал бы Софью, а девочке в любой жизни это не нравилось. А у кого больше авторитета?
То-то… гореть не хотелось.
И так начинания любимого наследника, за которым хвостиком ходила младшая сестра, не могли не тревожить. Что предпринял царь-батюшка?
Разумеется, повез и первого, и вторую, и заодно сестру Анну в Николо-Угрешский монастырь. Почему туда?
А нравилось там мужчине. Алексею Михайловичу было там хорошо, спокойно, уютно, к тому же…
А с кем поговорить в Кремле?
С местоблюстителем патриаршего престола?
Можно, можно… и не тянет. До сих пор больно было Алексею Михайловичу вспоминать Никона. Умные темные глаза, тонкие пальцы, голос, змеей вползающий в душу, – патриарх. Все для веры… или для своей власти?
Больно.
Потому и не разговаривал больше необходимого с Павлом, потому и не тянуло его в Чудов монастырь… тяжко.
Можно бы поговорить с Лукианом Кирилловым, да приболел святой отец. Все мы под богом ходим. И проехаться хотелось, развеяться…
Почему бы и не игумен Дионисий?
Умный муж, серьезный, Алексей Михайлович давно его знал – почему бы и нет? Глядишь, он чего и подскажет, со стороны-то виднее…
Раньше Софья из Москвы не выезжала и сейчас понимала, что так и не хочется. Привыкнув к бешеным скоростям своего века, она чуть с ума не сошла от тряски в карете. Если бы не царевна Анна, которая успокаивала, уговаривала и кое-как приводила в чувство – точно бы впала в истерику и попыталась всех убить. Ей-ей, Софья чувствовала себя, как доктор Лектер. Если его так люди раздражали – понятно, почему он маньяком стал.
Сама бы, да кто ж даст…
Именно в этом путешествии она оценила по достоинству царевну Анну. А вы попробуйте повыносить целый день ребенка, которого то тошнит, то мутит, то его поить надо, то разговаривать… Софья искренне старалась не срываться, но пару раз у нее это не получалось. Царевна выносила это с похвальной стойкостью, успокаивала девочку, гладила по голове, путь продолжался.
Мужчинам было легче. Они ездили верхом, у них была карета, хотя трясло, честно говоря, везде безжалостно. Софья тоже напросилась бы верхом, но – нельзя.
Царский выезд – это ведь не три человека. Это порядка четырехсот человек. Хорошо хоть, Николо-Угрешский монастырь находился недалеко, примерно в тридцати километрах от Москвы… в двадцатом веке до него добирались за пару часов. Сейчас же – два дня![10]
Два! Дня!
И это еще не торжественный выезд, не всей семьей, без патриаршего письма, просто – на выезд в монастырь, помолиться, мысли в порядок привести!
Процессия растянулась так, что Софья только за голову хваталась.
Впереди везли – и далеко не на одной тележке, нет, в нескольких возках! – столовую казну и шатерную, вели царских лошадей – на кой черт царю и царевичу штук пятьдесят коней, чтобы проехать тридцать километров, Софье никто не объяснял. А она молчала, боясь сорваться уж вовсе в откровенное издевательство. Ничего, потом Лешке мозги почистим.
За конями следовали запасная казна – там первой бы хватило Москву купить – всякая всячина из разряда «а вдруг понадобится», оружие и даже намоленные царским семейством образа!
Вот на кой ехать в монастырь со своими образами?
Еще бы купаться на речку со своей водой ходили!
И в конце этого обоза – естественно, под охраной – ехала телега для вещей, которые будут преподносить царю-батюшке в пути благодарные подданные.
Здесь же крутился челобитенный дьяк. А то ж! Чтобы видеть начальство, да не пожаловаться?
Не бывать на Руси такому позору! Обязательно кляуз накидают, хорошо хоть в письменном виде.
А ведь их принимать надо, останавливаться… и так тащимся со скоростью очень печальной черепахи.
И это еще не все.
После всего этого склада барахла едет собственно царь. Весь народ, который сопровождал царскую карету, Софья даже отдаленно не знала. Конюшие, бояре, окольничие, стольники, постельники… да леший их разберет! Вся эта масса сверкала самоцветами, лязгала оружием, звенела сбруей коней, выхвалялась друг перед другом…
Венец кошмара – царская карета. Этакое здоровущее сооружение, раззолоченное до беспредела. Зато окна едва видны, чтобы никто зловредный царевича не углядел и порчу не наслал. Или от солнца прячутся… А в саму карету запрягли аж восемь лошадей, хотя больше четверки так и так – нерентабельно.
Софья понимала, что большие окна в карете – не для отечественной ранней весны, но шипеть не переставала.
Сейчас внутри находились два пассажира – сам царь и его наследник.
А во второй, не менее сильно раззолоченной карете, ехали Софья и Анна. Кстати, со своими служанками. Нет, служанок разместили в обозе, с остальными слугами – не сама ж эта орава за собой ухаживать будет – но Софья была рада, что ни кормилицу, ни Груню, ни Арину (ту самую девчушку, которую удалось переманить из стана Лобановой-Ростовской) не надо оставлять в Кремле. И потравятся поменьше, и пока ее нет – на них не смогут отыграться.
Царевна Анна, кстати, одобряла Софьину заботу о своих людях. Воспринимала ее как игру, но одобряла.
Учитывая, что путь аж в тридцать километров занял два дня и предполагал ночевку на природе, было отведено и время на отдых в пути. И Софья по достоинству оценила здоровущие шатры из алой ткани. Уютный и удобный, такой шатер ставился не сразу на землю, а на специальное основание, прогревался переносными жаровнями и разгораживался внутри с помощью занавесей на небольшие комнатки.
У царя с царевичем был свой шатер, у дам – свой, но вечером царевич все равно сбежал к сестре.
Там их, уже спящими, и нашел Алексей Михайлович.
Полюбовался на картину – два ребенка спали, обнявшись, Софья обхватила брата за шею, а тот, словно защищая сестру, придерживал ее за талию. Рядом бдели служанки – и царь решил навестить царевну Анну.
Хоть и не любил он сестру, но все ж родная кровь…
Царевна поклонилась брату, предложила горячего сбитня, присесть, захлопотала вокруг сама… Алексей Михайлович махнул рукой, мол, хватит, присядь рядом. Хотя ему и было приятно.
– Что думаешь, Аннушка?
– О чем, государь?
– Брат ведь я тебе, Аннушка…
Царевна опустила глаза. Да, брат. По вине которого она навсегда останется без семьи, без детей, безжизненная, бесплодная, никому не нужная…
Но за тонкой перегородкой сопела Софья – и ругаться как-то не очень хотелось.
– Так о чем мне говорить, братец?
Алексей Михайлович задумался. А потом мысленно махнул рукой. Не с врагом ведь говорит – с самой тихой и безответной из сестер.
– Знаешь ведь, что не просто так мы едем…
– Знаю. Алешенька сказал. Разумники они у тебя.
– Они?
– Они с Софьюшкой неразлучны. Знаешь, братец любимый, смотрю на них – и сердце поет. Любят они друг друга, заботятся, они не одни…
– Да разве мы когда одни были?
Алексей Михайлович и сам услышал фальшь в своих словах, нахмурился. Царь всегда один, увы… С сестрами душевной близости нет, у него огромный мир, у них узкий. Любовь есть, а вот понимания, помощи, плеча подставленного – нету. То же и с женой.
Любовь – она любви рознь.
Есть любовь, когда заботишься ты, за все отвечаешь ты, во всем виноват – ты. А есть – когда тебе тоже подставляют плечо и ни в чем не винят, ты ведь не Бог, а человек. Анна сейчас говорила о втором, он – о первом.
А окружающие…
Приближенных много, а близких… с кровью из сердца рвал и Бориса Морозова, и Никона, понимая, что не его любят и ценят, а ту власть, которую получили через него. И знает, что с любым так будет, но больно же, больно!
Один, всегда один. Дети малы, родители ушли, сестры не понимают до конца; кто сказал, что корона – не терновый венец? Анна чуть кивнула, словно соглашаясь с мыслями брата… угадала?
– Как и что дальше будет – одному Богу известно, а они уже друг друга понимают, поддерживают…
– Учиться хотят. И других детей учить.
– Разве плохо это, братец?
Алексей Михайлович пожал плечами.
– Да не плохо. А не до́лжно им об этом думать. Они мне сказали, что пусть-де они с дерева есть станут, только чтобы другие дети на Руси не голодали.
– Они и со мной про то говорили, братец. И сказали, что раз Бог о них позаботился, то они о других должны позаботиться.
– А мы о том в их возрасте думали?
– Так разве плохо, что понимают они больше нашего?
– Под такой ношей и более крепкие плечи гнутся.
– Вот и не разлучай их пока, братец. Вдвоем все вынести легче, чем поодиночке.
– Алексей просится школу устраивать, Софью за собой тянет, а ведь не бывало такого ранее. Как бы не прокляли…
– Да кто решится, братец?
– И не по чину это Софье…
Анна вдруг упала на колени перед царем. По лицу побежали слезинки.
– Братец! Христом-богом прошу! Смилуйся!
Как ни грозен бывал Тишайший царь, но перед женскими слезами устоять не сумел. Тем более просили не жена и не сестрица Татьяна, а самая тихая и безропотная Анна. Сердце не каменное…
Царь поднял сестрицу с колен, вытер ей слезы…
– Знаю, о чем попросить хочешь.
– Не в школу ж она рвется, ей рядом с Алешей быть хочется! Я с ней бы поехала, приглядела, чтобы все было по чину…
– Посмотрю, что старец скажет, подумаю…
Но видела, видела Анна – чуть дрогнул царь. Не за себя ведь просила, за племянницу. Под пыткой бы женщина не призналась, но иногда казалось ей, что Софья – живой веселый огонек. Который горит ясно и ровно. Дунешь – погубишь. И еще она понимала, что у нее так никогда не было. Она жила, как в полусне, с рождения и до того дня, как малышка вцепилась в нее и посмотрела в глаза.
Вот у сестрицы Ирины такое было, когда к ней королевич сватался. Загорелась, да потом и потухла, зола осталась. Татьяна сейчас горит, но пламя это дурное, нехорошее. Неправильное.
А Софью она погасить не даст. Понадобится – в ноги старцу кинется. Понадобится – на коленях от Москвы до монастыря проползет. Потому что впервые за невесть сколько лет живой себя почувствовала.
Живой и счастливой…
– Не плачь, сестренка…
Алексей Михайлович ласково утирал катившиеся по лицу женщины слезы и думал, что, может, и не стоит рушить детскую дружбу. До Бога высоко, до Дьяковского далеко, авось и можно разрешить маленькую вольность?
Пусть дети подольше не расстаются. Эвон они до чего вместе додумались. А он приезжать будет, приглядывать… да и не одних ведь отправит! С сестрицей Анной. Пусть пару лет поразвлекутся, почему нет?
Уж ему-то лучше всех остальных известно, сколь богата запретами и ограничениями царская жизнь.
* * *
Сам монастырь Софье понравился. В той жизни она, конечно, в нем не бывала, с брезгливостью относясь к тем, кто гадил в жизни и ханжествовал в церкви. А иначе и не скажешь. Можно подумать, что покаяние отменяет сделанную гадость! Ан нет! Подлости тебе Бог не простит, что бы там попы ни пели. Она на весь род твой ляжет…
Ну да это ушло в прошлое, а сейчас она смотрела на белокаменные здания и думала, что они красивы.
Есть у русских чувство стиля и гармонии. И ни одно другое здание так не вписалось бы в эти холмы, в это синее небо… блестят на солнце золотые купола, и невольно хочется улыбнуться. Мир – прекрасен, разве нет?
Разумеется, появление женщин в мужском монастыре было обставлено ужасно церемонно, но Софья все стерпела. И коридор из монахов, которые держали нечто вроде тряпок, и перегородку в храме, за которой пришлось прятаться… все ради одной встречи.
Игумен Дионисий. Настоятель монастыря.
Какой он?
Длинные седые волосы и борода, черные брови, высокий лоб, черная ряса, делающая его кусочком монастырского сумрака – и неожиданно яркие и умные серые глаза. Такие… рентгеновские.
Первым изобрел рентген русский приказный Иван Пушков. Согласно летописи, он говаривал своей жене Марфе: «Я тебя, стерва, насквозь вижу!»
Анекдот всплыл неожиданно, Софья моргнула и весело и искренне улыбнулась игумену.
– Доблый день, батюска…
Она искренне старалась исправлять картавость, но сейчас не видела смысла стараться. Она – трехлетний ребенок, так ее и воспринимайте.
И ответом на ее улыбку стала такая же теплая и сияющая улыбка мужчины.
– Добрый день, дитятко. Поздорову ли?
Софья кивнула. Мол, жива-здорова, чего и всем желаю. Дальше разговор пошел в русле светской беседы, хотя Софье все время приходилось напоминать себе – ей три года! Не пятьдесят! Цыц!
Поинтересовался уроками – перевела все стрелки на Алексея.
Поинтересовался верой – честно ответила, что Бог – есть. А остальное… молитвы знаю, чего еще надо? Я женщина, существо априори глупое, вот!
Номер не удался. Разговор длился порядка десяти минут, когда игумен кивнул каким-то своим мыслям и поманил Софью к иконам.
– Повторяй за мной…
Молитвы Софья знала, и эту в том числе. И следующую. Картавила, но старалась… После третьей старец еще раз поглядел на нее.
– Вижу, зла в тебе нет. Но есть нечто, мне непонятное. Ты мне ни о чем поведать не желаешь?
Софья едва не фыркнула. Так это живо напомнило допрос в прокуратуре, да-да, и такое было в ее практике – отвертелась, хоть и была со всех сторон виновата. Сейчас, так и раскололась…
Хотя подходящий вариант у нее был. Такая своеобразная заготовка…
– Я болела…
Софья коряво и картаво поведала о своем видении. Мол, лежала она в горячке, а потом к ней спустилась тетя. Красивая, вот почти как та, на иконе Божьей Матери, и глаза такие же добрые, только та была в белом платочке, а не в красном, погладила по головке и сказала, что все будет хорошо. А еще сказала что-то непонятное.
Что дети ее огорчают, потому что спорят и кровь льют, а она ведь будет хорошей? И будет во всем помогать братику Алешеньке? Я спросила, кто ее дети, а она заплакала и ушла. Я, наверное, ее обидела…
Вот так. И никаких вбросов информации, самой мало. К тому же о чем она может рассказать? Историческими анекдотами поделиться?
Игумен выслушал с непроницаемым лицом – его бы в покер играть научить, плакали бы все казино Лас-Вегаса! – погладил девочку по голове.
– Ну, если тебе так сказали – будь рядом с братиком. Это дело хорошее… а про бездомных детей кто из вас подумал?
– Вместе…
– Молодцы вы с братиком. Приедешь еще ко мне?
Софья активно закивала. Приедет, а то ж! Это из тех приглашений, от которых не получается отказаться. Факт.
О чем старец беседовал с братом, она узнала позднее. Расспрашивал про учебу, про саму Софью, про школу, Алексей, отличающийся недюжинным умом для шестилетки, рассказывал все как есть. Да, думали. Да, придумали. Детей жалко потому как.
Солдат из них растить?
Так почему бы и нет? Им дело в жизни, царю – верные люди, всем хорошо…
Почему именно детей с улицы? Не боярских, не стольников-постельников, не дружек, которых царевичу по традиции подсовывают?
Так этим ничего не нужно, только за царевича зацепиться. А вот дети с улицы, которые отлично понимают, что жить им год-два осталось…
Да и жалко их!
Дети же… такие же, только не царевичи.
С царевной Анной вообще было просто. Племяшек она любила и ради них готова была на все. Старец это понял за две минуты и еще час утешал женщину. Да, радости материнства тебе не дали, но вот тебе дети, которые любят тебя и которых любишь ты. Заботься! Греха в этом нет.
Последним на беседу отправился Алексей Михайлович. И получил напутствие и благословение. Дети, мол, верно все понимают. А что казна пуста, так шуба густа. Правильно они говорят, лучше с дерева есть, чем чужие смерти на совесть принять. Душой вы очерствели, за деревьями леса не видите, за сиюминутными делами – царствия небесного…
А я буду рад обоих детей видеть, когда бы ни приехали.
После таких заявок Алексей Михайлович решил не спорить – и школа начала строиться. А набором занялся Иван Федорович Стрешнев – мужик умный и с характером. Умеющий и вежливо отсеять ненужных – и разглядеть жемчужины в куче навоза.
Вообще, все дети, подобранные на улице, делились на несколько категорий.
Первая – достаточно обширная – те, кто имел физические увечья. Кем им быть в войске? Так обозниками. Хороший обоз – это великая вещь! Обозник – он и готовит, и лечит, и добычу сбережет, и за скотиной приглядит, и за орудиями, а стрелять из пушек, кстати, отсутствие ушей или там, одной ноги не мешает, как и писать, как и собирать информацию – тут можно многое придумать. Война – это не только сабли, это еще и снабжение, и если каждый будет грамотно заниматься своим делом – потери в войсках заметно сократятся.
Вторая – собственно будущие воины.
Ребята, которые оказались на улице случайно, поняли, что им не выжить, и готовы на все, лишь бы вылезти из этой клоаки. Такие за свой шанс зубами держаться будут. На улице у них перспектив – сдохнуть за пару лет, а вот в воинской школе… да, война – это часто смерть, но кто из детей об этом думает?
И третья категория.
Софья для себя их окрестила волчатами.
Самая сложная, самая серьезная. Это те, кто оказался на улице и выжил, чтобы со временем стать московскими ночными татями. Грабителями, убийцами…
Что делать с ними – пока никто не представлял. С одной стороны – дети, не убивать ведь их, с другой – переломить их уже вряд ли получится, а в школу взять, так они и там начнут уличные порядки устанавливать…
Софья готова была взбелениться от несправедливости жизни. Проект – ее, а ее из терема не выпускают! Сиди на попе и жди, пока Алексей вернется! А потом выслушивай все, что он хотел сказать, утешай, настраивай на нужный лад…
Брат, конечно, умен, но ему только шесть лет, всего шесть… скоро семь, но ведь мало! С другой стороны, кто сказал, что, сидя в тереме, нельзя влиять на обстоятельства? Когда Софья узнала о таком разделении на группы – она его горячо одобрила, но вот когда речь зашла о «волчатах» – задумалась. В советские времена и не таких волчат перевоспитывали, но это нужен определенный опыт, силы, знания… она бы справилась?
Не факт. Постараться было бы интересно, но заниматься этим некогда. А вот куда и кому на шею перевесить этот камень… идея оказалась неожиданно проста.
А заодно – избавляла казну от лишних расходов. И так война с Речью Посполитой высасывала деньги из казны не хуже пылесоса. Алексей Михайлович распорядился чеканить медные деньги, но к хорошему это привести не могло. Надо было повышать не количество оборотных средств, а уровень жизни, товарооборот, занятость, снижать цены, но не чеканить дурацкие медяшки и не приказывать принимать их за серебро. Не говоря уж о том, что казна эти медяки не принимала ни под каким видом. Узнав о таком, Софья только что пальцем у виска не повертела. Козе понятно, что от такого инфляция начнется, а там и до революции недалеко. Или хотя бы до грабежей, разбоя… нет, это не дело. Вон, в Италии в свое время с бумажными деньгами так же доигрались…
Но кому об этом скажешь? Отцу? Ага, так он ребенка и послушал! Брату? Мал тот еще для таких материй. Тете Анне? Эх-х-х, вот ведь где засада – знаешь, что делать, знаешь, как делать – и ничего сделать не можешь! Возраста и авторитета не хватает.
* * *
Алексей Михайлович Романов с некоторого времени, а точнее с поездки к святому старцу, полюбил приходить в гости к сестрице Анне. Царица сейчас все силы и время отдавала ребенку. Федор родился откровенно болезненным[11]. Эх, вот женился бы он на Фимушке, глядишь, и дети были бы другие, и сыновей больше было бы. Хотя ему и так грех жаловаться. Алешенька, наследник любимый, и грамоту и счет осваивает, языки учит прилежно, наставники нахвалиться не могут. О государстве задумался. Самому Алексею в его возрасте и в голову такие мысли не приходили. Как детей учить, свои войска создавать, что ж, пусть попробует. Дело-то нужное…
Да и дочери дочерям рознь.
При мысли о Софье Алексей Михайлович только вздохнул. Да, дочь его удивила – и это мягко сказано. Как-то никогда он не задумывался, что царевнам и плохо, и больно… знать – знал, но вот когда это его ребенка коснулось – по-другому взглянул.
Не хотелось ему запирать девочку в тереме, ой как не хотелось. А лучшим выходом как раз будет отправить ее вместе с сестрицей в Дьяковское. Пусть там живет, даже если что и нарушит, чай не так строго глядеть будут, как если бы в Москве… Опять же и сестрица Татьяна меньше жаловаться на племянницу будет, с глаз долой, из сердца вон. И царица…
Он угадал верно. Оба его ребенка были у Анны Михайловны. Все втроем играли в какую-то сложную игру. На полу лежал расстеленным большой лист бумаги, склеенный из нескольких, на нем было начерчено что-то непонятное, а все втроем – и дети и Анна по очереди бросали кости и передвигали фигурки, время от времени то радостно, то разочарованно вскрикивая.
– Тятенька!!!
Дети заметили его первыми и повисли на шее. Точнее, Алексей допрыгнул повыше, а Софья уцепилась за ногу. Анна Михайловна чинно поднялась и поклонилась.
– Поздорову ли, братец милый?
Алексей Михайлович чинно поклонился в ответ и кивнул на лист.
– А чем это вы тут балуетесь?
– Пригласим тятеньку в игру? – предложил всем Алексей.
Царь не стал отказываться. Это в думе боярской он царь-батюшка, а дома иногда и просто батюшкой побыть хочется. Любимым и родным.
Игра оказалась простой, но веселой. Весь лист изображал неплохо срисованную карту мира, по которой вилась длинная змея красной нити с кружочками, над каждым из которых была изображена своя цифра. Задача проста – обойти весь мир и вернуться домой. Надо было бросать кости и передвигать фишку на определенное число кружочков вперед. А еще можно было попасть в шторм и пропустить ход, упустить караван и вернуться на несколько клеток назад, найти перо жар-птицы и пройти на несколько кружочков вперед, попасть в темницу и найти союзников…
Царь и сам не заметил, как увлекся, начал улыбаться, глядя, как его дети бойко считают и читают, как светятся ребячьи лица, а уж когда Анна Михайловна вышла победительницей, и вовсе не смог удержаться от улыбки. И снял с руки перстень с большим лалом.
– Ну, раз так – победителю и подарок. Потешила ты меня, сестрица.
– А это не я. Это Алешенька с Софьюшкой придумали.
– Правда?
Дети закивали головами, признаваясь в своей идее. И придумали сами, и рисовали сами, и… интересно же? Правда?
Софья усмехалась про себя. Еще б не интересно. Сюда еще «Монополию», но это потом, позднее. Алексей, конечно, большого участия не принимал, но она сделала большую часть и смогла заинтересовать брата.
Постепенно разговор зашел и о школе. И о так называемых «волчатах».
– …и что с ними делать… и на улицу не выкинешь, и не убьешь…
– А вот игумен Дионисий смог бы их воспитать, – протянула Софья.
– А монахи?
И чего Софья так негативно относилась раньше к царевне Анне? Умная тетка.
– А ведь и верно. – Дураком царь точно не был. – Разбросать их по монастырям, по два-три человека – и монахи спасибо скажут, и не в тягость будет…
– Тятенька, а там только мальчики?
Вопрос попал в болевую точку. Действительно, изредка бродяжили и девочки, хоть и в мужской одежде. А вот что с ними делать… по монастырям тоже?
Алексей Михайлович наткнулся на умоляющий взгляд своего ребенка. Покачал головой. Потом покачал головой намного более обреченно.
– Сонюшка, патриарх проклянет…
– За что это меня будет патриарх проклинать? – вскинула высокую бровь царевна Анна. – Или нельзя мне новых служанок взять?
– Так ведь не с улицы же…
– Мой грех. – Сдаваться царевна не собиралась. – Отмолю, что должна, а только больший грех – невинную душу на произвол судьбы бросать.
– В монастырь…
– Так ведь не все ж монашками рождены. Призвание должно быть к такой судьбе…
Алексей Михайлович только вздохнул. Алеша молчал, но смотрел так…
Не был царь глупцом, и замкнутым на обычаях ретроградом тоже не был. Борис-то Морозов его и в немецкое платье одевал, и повидал Алексей Михайлович много всего, просто – положено так. Правильно это – когда древнее благочестие. Чинно.
Вот и приросла маска к лицу, а детские глаза глядят за нее, в душу – неужели ты не позволишь? Мы ведь не для зла, мы хотим сделать что-то доброе, помоги нам…
Так оно и решилось…
* * *
Софья осматривала стоящих перед ней девочек спокойным серьезным взглядом. Разные. Очень они разные. По возрасту – от семи лет до пятнадцати, по росту, по характеру, только вот выражение глаз у них одно. Они умереть готовы, но добычей не станут. Сама отбирала.
Тех, кто был сломан, кто искал только мира и покоя, она попросила отправить в монастыри. Поживут там прислужницами, потом для себя сами решат, замуж ли выйти, Богу ли служить… Софье такие не нужны, ей те нужны, кто огнем горит, кто не поддался, не сломался, кто себя ногтями и зубами отстаивал – таких набралось только пятнадцать девчонок. А было больше, намного больше. Отсеялись.
А вот те, кто остался…
Сначала с ними говорила царевна Анна. Недолго, по делу. Мол, взяли вас служить мне, а служить вы будете царевне Софье. Кто откажется – монастыри всегда открыты. Кто согласен – чтобы ни одного нарекания от царевны не слышала. Иначе – тот же монастырь.
Отказавшихся не оказалось. И Софья смотрела на девочек. Если получится – будет у нее своя гвардия. Не самая большая, но видит бог, начинать с чего-то надо. Что женщина знает? А вот что мужу ведомо, о том и знает, а которая и больше. Кто-то из девочек замуж выйдет, кто-то с Софьей останется, но служить все будут, потому что и голод, и холод не забываются. Никогда… И те, кто от них спас, – тоже. Есть неблагодарные твари, но поводок рано или поздно найдется на каждую.
– Назовите себя. Как тебя зовут? – остановилась перед самой старшей.
– Катерина.
– Марфа.
– Устинья, – сверкает темными глазами невысокая смуглянка.
– Ефросинья. – К этой девочке Софья приглядывается внимательнее. Светленькая, с синими глазами, удивительно красивая…
– Авдотья…
– Софья…
Пятнадцать девочек, пятнадцать историй. О жизни Софья еще расспросит их, всех вместе и каждую по отдельности. Ей еще предстоит превратить эту компанию в команду. А пока она просто кивает на стол, где стоят подносы с различной снедью.
– Девочки, угощайтесь. Это для вас принесли…
И смотрит, как жадно, едва не давясь, поглощают пищу девчонки. Да, учить их и учить. Работы предстоит много, но главное – чтобы работа оказалась благодарной.
Ей нельзя в школу, поэтому она создаст ее на дому. А там…
Девочки будут уходить, выходить замуж, она их пристроит, даст приданое… разберемся.
А вечером, когда девочки засыпают, она отдается в ласковые руки кормилицы. С утра ей вести все это стадо на молитву, потом завтрак, потом мыльня… пусть привыкают. Чистота – наше все.
Хотя с мыльней сейчас сложно. Но…
Софья довольно улыбнулась. Случай помог, случай. И на кой черт им свинцовый водопровод?
Что нужно для войны?
А вот то и надобно. Порох. Пушки. А еще – пули. А это – свинец. Легче легкого было рассказать об этом братику, а потом посетовать. Мол, деревянный водопровод не хуже свинцового, а вот бы свинец заменить да на нужды войны отдать?
Алексей, недолго думая, и сказал об этом отцу.
Царь-батюшка подумал над этим вопросом…
Да, строить выходило дорого, ну так ведь уже построено. Надо только повторить. А деревянные трубы… а почему нет? Если так подумать – ведь можно их изготовить и дерево есть подходящее, корабельное, заменять их постепенно – никто и неудобств не почувствует. Ежели летом, когда царь в Коломенском жить изволит, – вообще великолепно.
А пока мастера осматривали водопровод, бак, где копилась за ночь вода – обшит свинцом изнутри!!! – измеряли, прикидывали, как заменить…
Софья была довольна. Даже если замена займет не один год – ее пока так и так в Кремле не будет, зато остальные будут меньше страдать и болеть. Эх, ее бы к мастерам! Она бы и про насосы поговорила, и про водонапорную башню, и про…
Нельзя. Ничего нельзя.
Остается только воспитывать девчонок… пока.
* * *
Поздно лег спать и царевич Алексей.
Был мальчик неглуп и понимал, что их с Софьей затея ему вельми полезна. Именно ему.
Он сбегает из терема, где постоянно няньки и мамки, где не дают ступить и шага, где приходится носить безумно роскошные и такие же неудобные одежды, где к нему постоянно пытаются пролезть боярские дети…
Софья откровенно таких высмеивала.
Посмотри, братик, это Анне Никифоровне боярин Хованский денежку малую сунул, чтобы своего сынка тебе представили. Он человек гордый, год как боярином сделался, а свербит. Хочется ему род свой продвинуть, если не через батюшку, то через тебя. Вдруг да подружишься ты с Андреем Хованским…
Откуда она все это знает?
Невдомек было мальчику, что Софья расспрашивала, просила узнать кое-что свою кормилицу, прислушивалась к малейшим словам, искала зацепки, а в остальном – излом веков стоял за ней. Стык двадцатого и двадцать первого веков с их жестокостью, звериной хищностью, коварством…
Когда в каждом видишь врага, а за спиной не оставляешь никого, потому что предают всегда свои. Всегда те, кому ты доверяешь. У чужих-то шансов на предательство нет.
Алексей лежал в постели, смотрел на звезды и мечтал, как он поедет в Дьяковское, как будет жить с Сонюшкой и тетушкой, как будет учиться… конечно, он будет первым, он же царевич! Иначе ему никак нельзя…
И папа будет им гордиться…
* * *
Алексей Михайлович Романов тоже думал о наследнике. И думал, что расставаться с ним не хочется. А с другой стороны – все в воле божьей. Если судьба захочет – и на печи не убережешься, а если все будет в божьей воле, то станет его сынок еще и королем в Речи Посполитой. Если войну им удастся выиграть…
И для такого дела никаких денег не жалко.
Да и сынок у него, хоть и мал летами, да разумник какой!
Про свинец подсказал. А еще…
Алексей Алексеевич и знать не знал, что именно ляпнул, когда протянул – мол, раз писать челобитные все равно будут, так почему бы не продавать бумагу для них? С орлом царским, по копейке за лист? Софья подсказала, когда они с братом друг другу письма писали.
Точнее, сначала они писали – ради смеха, потом Софья сказала – вот бы специальная бумага была, царская, с орлом, а потом между делом обмолвилась – на ней бы челобитные все и писали. А казна б ее продавала и тем дела поправила. Слово там, слово тут – и царевич Алексей был свято уверен, что он это сам придумал.
А его отец это оценил – и высоко. Ребенку – седьмой год, а он о таком думает… неужто смилостивился господь за все его страдания – и станет Алешенька гордостью земли русской, православной?
Господи, не за себя прошу, за сына своего…
Молитвенный порыв бросает царя на колени перед иконами.
Горит лампадка перед киотом, сладко пахнет ладаном, катятся по щекам полного русоволосого человека медленные слезы…
* * *
Иван Федорович Стрешнев тоже не спал. Он прикидывал свои выгоды. А в последнее время надо было этим озаботиться, ой как надо.
Иван Федорович приходился двоюродным братом царице Евдокии Лукьяновне. Но ушла царица – и забыли о его семействе. Место близ трона заняли Милославские. Иван Милославский – хитрый, злобный, хищный, оттирал от царя всех, кто мог как-то повлиять или конкурировать с ним за царские милости. А и то…
Бог шельму метит.
Уже единожды он едва уберегся во время бунта, хотели было стрельцы и его убить. А Бориска Морозов и того паче… царь за него народ просил, чтобы не разодрали дядьку в клочья…
Ворье проклятое.
А у него семьи нет, детей нет, не для себя старается – для государства, да только не ценит этого царь-батюшка.
Или… ценит, только не так, как хочется ему?
Ведь близость к наследнику – она многое дает. Как-никак будущий царь. Сумеет Иван ему угодить – сумеет и в милость войти. А ведь не стар он еще, может и послужить, и пожить… почему нет?
И никто за ними в Дьяковское не потащится – побоятся место близ царя утерять. И выскочки Милославские, и Морозов, и…
Боярин потер ладони и тоже степенно направился к образам – помолиться. Пусть даст господь ему удачи…