1662 год
– А ну, прибавь! Васька, давай, не раскисай, я все вижу!!!
Голос казака словно плетью прибавил прыти. Васька рванулся, повис на канате, подтянулся к узлу, к следующему, перелез через стену, упираясь ногами, спрыгнул с другой стороны, больно ушибив пятки, и рванулся напрямик по бревну. Босые ноги держали цепко, не позволяя упасть в грязную лужу.
– Есть!
Казак посмотрел на песочные часы.
– Уложился.
И переключил внимание на следующего.
Васька перевел дух и растянулся прямо на земле, за что тут же получил пяткой под ребра от соседа Тишки. Не сильно, чуть-чуть, только чтобы внимание к себе привлечь.
– А ну встать с земли! Застудишься, на солому ляг!
Ишь ты, дежурный – вот и зверствует. А и то – быть дежурным по школе почетно и ответственно. Ежели все сделано как положено, то потом сам царевич тебе благоволение выражает и что-нибудь приятное дарит. Сладость какую, али пирог, али петушков на палочке, и как-то всегда угадывает, кому что больше нравится, а довольный дежурный потом делится с товарищами по отряду. Жаль только, что дежурить удается так редко. Всего-то по три денька в год и приходится на дежурство – и уж тут не оплошай.
Васька перевернулся на спину, посмотрел в летнее небо, по которому бежали белые облачка, чуть поежился и поглубже зарылся в копну соломы – ветерок холодил разгоряченное тело.
А начиналось-то все как страшно…
Тогда, зимой, его приволокли на двор к боярину Стрешневу и недолго думая, заперли в одном из сараев. Там же были и другие дети, человек двадцать, а то и больше. Васька влетел внутрь, едва не расшибив себе нос, и натолкнулся на какого-то паренька.
– Тише ты, скаженный, – проворчал тот.
Васька кое-как отлепился от мальчишки, и отполз в угол.
Страх буквально скручивал тощее тело. Что теперь с ним сделают? Зачем поймали?
Железо? Плеть? Клейма? Урал?
Ничего такого с ним не происходило – и через несколько часов детское тело взяло свое. Захотелось кушать, пить, да и по нужде… г-хм…
Васька направился было в угол, но его перехватили по дороге и показали на большую деревянную колоду, мол, до ветру – туда. А ежели кто в углу нагадит, так тем же и вытрут…
Вечером принесли большой горшок с пшенной кашей и принялись раздавать всем ложки и миски с молоком. Кормили всех в присутствии слуг – и любой из мальчишек, кто покушался на чужую порцию, мог тут же получить крепкий подзатыльник, а то и несколько пинков. Васька же и счастью своему не поверил, получив в руки сначала молоко, которое выхлебал за пару секунд, едва не подавившись, а потом в ту же миску плюхнули столько каши, что он едва-едва управился с ней. И сыто икая, свернулся на соломе возле стены. Ежели здесь не бьют, а кормить будут, – жить можно.
Может, и не убьют?
То же повторилось с утра – и Васька решил заговорить с кем-нибудь из ребят. Выбор его пал на рыжеволосого парня, сидевшего неподалеку. Того звали Митрофаном, был он на пару лет старше Васьки – точнее и сам не знал и бродяжил уже лет пять.
Он и рассказал, что собирают их сюда со всей Москвы, зачем – пока никому не известно, но тех, у кого есть физические увечья – уводят и назад они не возвращаются.
Васька поневоле перекрестился. А ведь предлагал ему Фимка-юродивый оттяпать ногу – и просить с ним милостыньку на паперти… не согласился Васька – да и слава богу.
Что-то с ним бы сейчас сделали?
Тогда мальчишкам было и невдомек, что уводят их не на казнь, а просто – по монастырям разошлют. Учить будут… по двое, по трое – приживутся мальчишки не в монастыре, так рядом с ним, женятся, все лучше, чем по дорогам шататься.
Сам Митроха сидел тут уже три дня, но сказать мог мало. Кормили от пуза два раза в день, следили строго; тех, кто пытался затеять драку или что-то сотворить с соседями, выводили тут же, и назад они тоже не возвращались.
Эва, позавчера попал сюда парень – аж рубаха на плечах лопалась, волчара с улицы. И захотел портами поменяться с одним мальчишкой. Тот и не пискнул, а дворовые углядели. Выволокли, всыпали розог прямо во дворе и куда-то увели. Обратно парняга так и не пришел.
Мальчишки уговорились держаться вместе, но страшно было – до крика.
О своей судьбе они узнали через пару дней, когда сарай переполнился ребятами. Их принялись выводить по пять человек и вели в жарко натопленную мыльню, где терли чуть ли не докрасна, срезали волосы на теле, изничтожали злых платяных зверей…[12]
Тряпье не вернули, раздав каждому порты, рубаху и онучи, а также новенькие валенки. Пусть Васькины все норовили соскочить с ноги – расстаться с ними он не решился бы и за все золото мира. Слишком памятны ему были холода…
После этого их опять приводили в сарай, но уже в другой, приказывали садиться на солому вдоль стен и ждать. А потом, когда привели последних, в сарай зашел старик в роскошной шубе. Васька его тогда не знал, потом сказали, что это боярин Стрешнев.
Осмотрел всех надменным взором – и заговорил. Негромко, но вполне внятно. Ребята притихли – и каждое слово громом отдавалось в детских ушах.
А говорил боярин такое, что и поверить было страшно.
А верить хотелось.
Царь-батюшка в милости своей не может допустить, чтобы дети голодали и холодали, а потому решил учредить воинскую школу. Руководить ей будет царевич Алексей. Дети там проучатся четыре года, а потом из них будет постепенно составляться полк, личный, самого царевича. Кто хочет учиться – будет. Кто не хочет – отправят в монастырь, там всегда рабочие руки нужны. На улицу не выгонят, но найдут, как к делу приставить.
Ребята слушали, кивали…
Васька тогда еще удивлялся, зачем босоту с улиц собирать, а потом и понял. Дети стрельцов стрельцами и станут. Дети вояк… их еще собрать надо. Да и попробовать на ком-то сначала, как учить, чему учить…
И все равно лучше места, чем воинская школа, не было.
Они жили в большом здании, по двадцать человек в большой комнате – и таких комнат было несколько, отделенных друг от друга перегородками. У каждого своя кровать и свой ларь, хотя хранить в нем было особо и нечего. Была установлена очередность – и каждая комната в свой черед все отмывала и отчищала. Раз в неделю все ходили в мыльню, но можно было и чаще.
Кроме собственно жилища, которое мастера называли казармой, на территории школы размещалась сама школа – большая изба, уставленная лавками, с грифельной доской и разными замысловатыми приспособлениями.
Замоченные в лохани розги, впрочем, там тоже были, но использовались редко.
Федор Иванович оказался отличным психологом и выбирал тех, кто действительно мечтал о другой жизни. Вот и учились ребята, зубами вцепляясь во все важное.
К тому же, многое было и не в тягость.
Учили их счету, письму, чтению, молитвам, учили еще иным языкам, но пока мало, говорили, что сначала свой родной освоить надобно. И – осваивали.
Васька сам лично сидел над букварем день и ночь. Книг пока не хватало, по три-четыре на комнату были – и то ладно, и друзья его, Митроха, Тришка и Петруха, учили вместе с ним. Вчетвером и учеба легче спорилась, Васька и не порот был ни разу за неусердие. Вот за неуспевание на спортивной площадке его «награждали» дополнительными занятиями, это верно. Но ведь стоило оно того, стоило, да и не розги это, видели ведь наставники, что старается парнишка, гоняли его, конечно, но не ругались.
Зато тот, кто становился лучшим в неделю, честь по чести вел всю компанию в храм, отдавал там команды – хоть и под присмотром учителей – ему выдавалась специальная красная повязка на руку с красиво вышитыми буквицами «ЛУЧШИЙ», а царевич лично дарил копейку. А копейка – это ж деньги, на них можно в Дьяковском чего-нить купить. Жаль, что Васька только один раз лучшим и побыл, а так ему борьба плохо дается, вечно он по ней в последних…
Хотя что там покупать, и так все есть.
Кормят от пуза, порты сменные с рубахой выдали, обувка тоже есть, так чего еще? Сладостями – и то балуют.
Издалека донесся заливистый девичий смех. Васька насторожился.
– Из терема вышли… гуляют, – сообщил кто-то.
Васька перевернулся на живот, вгляделся…
Так и есть. Царевны Анны служанки. То есть царевны Софьи.
Кроме школы, спортивной площадки и казармы на территории школы еще помещалось и роскошное здание царевниного терема, ажно в три этажа. Красиво – жуть! Расписное, сияющее, чай, не хуже церкви.
Церквушку тоже со временем обещались, но пока ограничились образами, а на воскресную молитву шли в село. Там на учеников поглядывали с интересом… а сами парни поглядывали на девушек из царевниного терема.
Царевен они, конечно, еще ни разу не видели, куда там! Не по рылу! Но точно знали, что приехала сюда царевна Анна, а при ней племянники – царевич Алексей и царевна Софья. И будто бы царевич сестренку безумно любит, обо всем с ней разговаривает, а та не по возрасту умна.
Вот для царевен и взяли в прислуги девочек из бедноты, таких же, как и они сами, – и те, поверив в свое счастье, расцвели. А и то верно, с улицы взяли в богатые покои, замуж обещают пристроить со временем, приданое дать, это ж мечта…
А пока… Пока девочки выходили из терема то поиграть, то к колодцу, то на кухню, пока еще одну общую для всех, то еще куда – и сталкивались с ребятами. Краснели, закрывались платками, но глаза поблескивали задорно и весело…
Ваське еще никто не нравился, да и возраст не тот. Вот будет ему лет пятнадцать, тогда можно будет и о женитьбе подумать. А лучше лет двадцать пять.
Царевич всем объявил, что те, кто десять лет в войсках прослужит, смогут домом обзавестись. Казна поможет…
– Так, а ну встали! Бегом, марш! На канаты!
Васька сначала взлетел с земли, а потом понял, о чем идет речь, и вздохнул.
Эх-х, не его это – по канатам, как заморский зверь обезьян, лазить. Не его…
* * *
– Сонюшка, какая же ты умница!
– Алешенька, ты сам молодец, если бы ты это не придумал, я бы в жизнь не догадалась!
Царевич Алексей довольно улыбнулся. Свою лепту внесла и царевна Анна, погладившая его по светлым вихрам.
– Царь растет…
Царевна была довольна детьми. Здесь, вдали от Кремля, они стали намного веселее и живее. У Алешеньки прекратились недомогания, Сонюшка росла не по дням, а по часам, оба пили парное молочко и выглядели замечательно.
– Анюшка, правда Алешенька здорово придумал?
Анна кивнула. Сонечка в свое время сложила ее имя – Анюшка из Аннушки и тетушки – и ей это было по душе. А если обнять девочку и на миг закрыть глаза, можно представить, что это ее дети. А и то, мать не рожает, мать растит…
А за Сонечкой и Алешенька так ее называть начал, хорошие они… дети.
Алексей улыбнулся.
– Действительно, устроить соревнования в школе – и победителю разрешить погулять по ярмарке… денег выдать немного, почему нет?
– Согласится ли боярин Стрешнев?
– Согласится. – Алексей улыбался. Софья только покачала головой. М-да, наплачутся от него девки в свое время. Но идея соревнований была в тему. Детям нужны и хлеб, и зрелища. А какие?
Скоморохи тут под запретом. Театр? Театр актеров требует, пьес, кто их писать будет, если сама Софья откровенно спала в театре?
Шекспира сплагиатить, так это помнить надо хоть одну пьесу, а она всю жизнь театр воспринимала как возможность выспаться после работы… Интересно, а драматург хоть родился или умер уже?
Надо бы порасспросить осторожно. А пока обойдемся тем, что есть. И так пока в школе все утряслось – семь потов сошло. Самое страшное – ты знаешь, что надо сделать, знаешь, как и где, но ничего не можешь, потому что тебя в расчет не принимают.
Но в итоге все удалось.
Устроили школу, завезли детей, и встал вопрос с учителями. И вот тут-то приключилась интересная история.
Софья отлично знала, что такое промышленный шпионаж, сама во времена оны разбиралась с такими кадрами достаточно жесткими методами, а вот здесь едва не проморгала. Но все складывалось так… обыкновенно.
Учителей удалось найти достаточно быстро. Детей собирались учить чтению и письму – тут хватило шести монахов. Не царевичеву же учителю детям грамоту объяснять?
Вот еще не хватало…
А для азов – хватит.
Но это школа. А как насчет физического развития?
Дети должны уметь воевать. То есть – начальная строевая подготовка, бег, прыжки, борьба, потом меч, ножи, огнестрел – все, что тут принято. Вплоть до бердышей и копий. Не говоря уж о вольной борьбе!
И кто?
Тут царь-батюшка опять проявил милость. И выписал для детей казаков – мол, вам ничего не жалко!
Не стрельцов, нет. А именно донских казаков, которые с турками резались, что ни три дня. Приехали десять человек, и одним из них оказался – вот тут Софья не то что ушки торчком поставила, она вообще едва не запрыгала от радости – Фролка Разин.
Внимание – младший брат Ивана и Степана Разиных.
Историю Софья, конечно, видела в белых тапках, был грех, но про Стеньку Разина слышала. Много ли, мало ли, но слышала. И как он бунт поднял, и как казаки за ним пошли… вот только не знала, когда это было. Но ежели сейчас не бунтует, так, может, потом для нее поработает?
Софья пока еще ничего не знала, но полезные связи уже собирала в копилку.
Да, ей нельзя. А вот царевичу…
Алексей получил в подарок казацкую саблю под его рост, обрадовался и два дня только что не спал с этой игрушкой. А для себя Софья заинтересовалась кое-чем другим. Ее оружие – ножи и яды. Царевна с саблей – оксюморон.
Другое дело – отравленные шпильки или там нож в сапожке…
И вот тут Турция давала теремным затворницам сто очков вперед. Чего только их гаремы стоили…
Софья подумала и принялась просить, чтобы их учили турецкому языку. Царевич подумал, почесал затылок и попросил Фрола, чтобы ему прислали с Дона кого-нибудь из пленных турок. А то и парочку, посмышленее. Пусть учат языку.
Разин тоже был не лыком шит и про Софью немного разузнал. А потому спустя два месяца в распоряжении Софьи и Алексея оказались два человека.
Евнух Али и турецкая красавица Лейла. Оба предназначались какому-то важному паше, оба были перехвачены в одном из рейдов казаками, но в этот раз по просьбе Фрола турок не утопили, а отправили в Дьяковское.
И вот тут Софья только что не заплясала от радости.
Али оказался греком, до полного отрезания его звали Ибрагимом, и он отлично владел несколькими языками. Турецкий, персидский, греческий, немного латыни, куча стихов, много знаний о мире… одним словом – бери и пользуйся.
Почему бы и нет?
Даже царевна Анна возражать не стала. С одной стороны – Али, конечно, турок, с другой – он вроде как уже и не мужчина, так что в терем его можно допускать спокойно. В крайнем случае – запирать на ночь.
Но Али и царевну скоро сумел убедить, что от него больше пользы, чем вреда. Рассуждал он, как образованный человек. Назад, в Турцию, ему дороги не было, хоть он все царское семейство вырежет ночью, а здесь устраиваться как-то надо. Почему бы и не учителем при молодом царевиче и его сестре? Место не из худших…
Лейла тоже сильно не сопротивлялась. Из достоверного источника – Али – стало известно, что паша, к которому она направлялась, был стар и толст. К тому же имел четыре жены, и на взлет по карьерной лестнице сильно рассчитывать не приходилось, хоть тройню роди. Самой Лейле же еще не исполнилось пятнадцати, и провести остаток жизни, ублажая старика, у нее не было никакого желания. Зато было множество талантов.
Лейла, как и все дорогие невольницы, знала несколько языков, танцевала, музицировала на нескольких инструментах, умела слагать стихи, могла развлечь господина беседой, да и не только. Про искусство ублажать мужчин и говорить не приходилось – девочке его преподавали всесторонне, разве что без практического применения. Когда налетели казаки, Лейла попрощалась было с жизнью, а потом, когда поняла, что ее отправляют в далекую Московию, где круглый год лежит снег, сильно испугалась. Но рядом был Али, девчонку никто не обижал, а уже на месте с ней смогла найти общий язык Софья. Она объяснила на ломаной пока еще, но внятной латыни, что обижать никто никого не собирается, пусть живет, учит всех, чему ее учили, а потом, приглянется кто, так и замуж выдадим, и приданое дадим… живи – не хочу.
Лейла подумала – и согласилась. И принялась за обучение девичьего батальона, как в насмешку именовала девчонок-служанок Софья. Сначала, конечно, были трения. Еще бы, Лейлу учили быть изящной и очаровательной, и уличные девицы, путающиеся в сарафанах и ежеминутно поправляющие то одно, то другое, казались ей неуклюжими коровами. Девушка принималась фыркать, служанки шипели в ответ змеями, и не вмешивайся вовремя Софья – конфликта было бы не миновать, и не единожды. Но спустя некоторое время все сработались. Уличные девчонки как никто другой могли оценить Лейлины способности в манипулировании мужчинами, а Лейла могла их показать. К тому же, поняв, что она сама может выбрать себе мужа и судьбу, девушка заметно оживилась. В гарем ей не очень-то и хотелось, а тут… учи девчонок тому, что сама умеешь, получай денежку за труд, приглядывайся к мужчинам – ну и чего еще желать?
Даже лицо закрывать не надо.
А уж восточные танцы учили все. Отдельно Софьины «служанки», отдельно – сами Софья с Анной. Девочка убедила.
Она не читала лекций про пользу для здоровья, нет. Она просто попросила Анюшку позаниматься вместе – и та не смогла отказать. А когда заметила, что чувствует себя получше – и благодаря тому, что тело чистилось от свинца, и благодаря самим танцам, – то перестала отлынивать и с удовольствием занялась тренировками.
На воле, кстати, выяснилось, что царевна Анна – женщина вполне симпатичная. От зловредной косметики избавила Софья, от излишней скованности сама Анна – и оказалось, что у нее голубые глаза, толстенная русая коса и статная фигура, которую даже терем не попортил. Пост, как первая женская диета? В двадцать первом веке за ней бы мужики строем бегали… да и здесь тоже, но ведь не отдадут. А взять в любовницы царевну…
Софья, мучая ночами свой мозг, вспомнила, что такое вроде как однажды было. То ли Володя ей рассказывал, то ли сын, но что-то такое было. Какой-то Веников или Голиков – пес его вспомнит, а царевна – родственница Петра Первого[13]. Кажется, так. Вспомнить что-то еще она была решительно не в состоянии, хотя всю школьную алгебру, интегралы, дифференциалы и даже часть таблиц Брадиса выдала бы по первому требованию.
Не сохраняется в памяти то, что туда не вкладывали, увы…
Одним словом – компания в тереме подбиралась весьма разношерстная – и если бы не Марфа, держать всех в узде было бы сложновато. Но кормилица умудрялась построить любую заупрямившуюся даму, да так, что только перья летели. Софья тоже могла бы, но возраст, возраст…
А еще она обзавелась собственным шпионом.
Шпиона звали Симеон Полоцкий, и работал он не для Софьи, нет.
Товарищ Самуил Емельянович, увы, ни разу не Маршак, а вовсе даже Петровский-Ситнианович, приехал в Москву как раз с тайной миссией – шпионить. По мнению Софьи.
А разве нет?
Мужчина, по рождению литвин, по обучению иезуит, по жизни – та еще лиса с хвостом, приезжает в Россию и начинает сильно обаять царя. Алексей Михайлович ведь неглуп, вот Симеон и втирается в доверие, читает ему для начала свои стихи, намекает, что это счастье – служить такому благородному государю. Ну-ну…
Даже не совсем так. Сначала-то товарищ жил в Полоцке, а потом, когда туда вошли наши войска, понял, что надо подлизываться к победителю – и встретил царя стихами, прославляющими его мудрость и доблесть. Было это еще до рождения самой Софьи. Ну и потом старался из виду не теряться… неясно, на что надеялся товарищ, может, на оставление его царем при своей особе, но пролет у него получился знатный.
Царь подумал, вспомнил, что дети – наше будущее, и отослал товарища учить царевича латыни. А уж Софья рассмотрела попа подробнее.
С Алексеем у него контакт не получился сразу, когда Самуил предложил удалить с уроков Софью, мол, женщинам латынь ни к чему, им молитвы знать нужно…
Алексей тут же надулся и разочаровал Самуила по полной программе, заявив, что ежели на уроках Софьи не будет, то и ему там делать нечего. И вообще – это в Европе принято женщин дурами растить, а у нас мужчины умные, им и пара нужна достойная.
Получив отпор, священник не стал настаивать на своем, а покорно согласился проводить уроки для двоих. И вот тут-то у Софьи в сознании тревожной сигнализацией взвыло: «Опасность!!!»
Поп был слишком медовым. Как сахарный пряник с медовой начинкой, облитый белым шоколадом и посыпанный сверху сахаром. Слишком приторным.
Всем видом показывал, что он обожает детей и готов просиживать с ними сколько понадобится, но проскальзывало в нем что-то такое…
«А чему вы собираетесь учить детей?»
«Стоит ли царевичу встревать в грубые забавы всякого быдла?»
«Царь стоит выше других, и ни одно его решение не может быть неправильным…»
Когда Софья собрала воедино и проанализировала все, что ее тревожило, картина получилась печальная. Товарищ мягко отсекал царевича от остальных, пресекал все его попытки побольше узнать о народе, которым Алексей собирался править, убеждал мальчишку в его гениальности и идеальности, ну и информацию качал до кучи.
А куча вырастала большая и вонючая…
При ином раскладе, не окажись рядом Софьи, остался бы этот тип при дворе и влез бы к царю… да хоть в селезенку. Такие без мыла и через то самое место куда хошь влезут! Но даже если ему обломали все планы, товарищ не растерялся. Дети – наше будущее? Вот и столбим местечко при будущем наследнике.
Если оставить его без присмотра, то через пять-шесть лет он станет любимым наставником царевича, а Алешка будет полным гов… человеком нехорошим. Типичным мальчиком-мажором.
Такие вот расклады.
И как это обозвать, если не агент влияния?
Более того, «умник» уверял, что важнее церковной реформы нет ничего и все, кто ей противится, есть враги коварные и подлые. А это, к гадалке не ходи, могло привести к гражданской войне.
Что делать с поганцем, Софья представляла. Но вот как…
А потом вспомнила про свою заметочку.
Протоп, говорите? Аввакум?
Оставалось только потереть руки и уговорить царевну Анну. Почему бы и не съездить в Москву одним днем? Царевич с батюшкой и матушкой повидается, Софья, разумеется, тоже. А заодно и еще кое с кем…
* * *
День у Феодосии Морозовой не заладился. С утра-то все было хорошо. Молитва, она душу умиротворяет. А вот потом…
Муж прихварывал и ругался на всех почем свет стоит.
Девки как очумели. Подали в пост – рыбное, как будто неизвестно им, что дала она обет – не есть рыбу в посты, а вкушать только каши и пироги постные. Оправдывались потом, что, мол, для боярина готовили да попутали, но – поздно было. Уже укусила пирог, хоть и выплюнула, да тело глупое все равно осквернилось…
Сыночек любимый, Иванушка, тако же прибаливал. Да и братец мужа, Борис, чувствовал себя плохо, а Анна Морозова… эх, не благочестива она, не готова душой.
Тремя перстами креститься готова, кукишем, не иначе. А ведь известно всем, кто в кукише сидит!
Поэтому, когда в ворота застучали, громко и весело, озлилась Феодосия еще больше. Но узнав, кто пожаловал, только глаза распахнула и закричала на дворню, чтобы пошевеливались живее!
Царевич Алексей Алексеевич пожаловал, да с ним царевны Анна и Софья! Как не принять гостей дорогих…
А в глубине души еще мыслишка крутится. Алексей Алексеевич мальчик еще. А у нее – Иванушка, сынок любимый. Чем не товарищ для государя? А еще ежели рядом они были бы, глядишь, и вернулся бы Алексей Алексеевич в свое время к древнему чину…
Теперь принять бы их со всем почтением и смирением…
Только напрасно тревожилась Феодосия. Гости дорогие приехали потихоньку и с порога попросили шума не поднимать! Царевна Анна – веселая, красивая, без похабной краски румяная, раскрасневшаяся с дороги, лично отослала всех слуг да дворовых, помогла раздеться племяннику, а Софья подошла к боярыне.
– Тетенька, помоги?
Говорила малышка пока еще не совсем чисто, но взгляд из-под пухового платка был не по-детски серьезным и умным. Феодосию даже дрожь пробрала, но тут моргнула девочка – и нет ничего. Стоит ребенок лет четырех, улыбается, помощи доверчиво ждет… поблазнилось, не иначе.
Феодосия гостей за стол пригласила, за мужа извинилась, мол, болен Глебушка, не по силам ему вниз сойти, да и дохтур не велит больного тревожить… царевна Анна только головой покачала – не тревожь, не надо, мы сами поднимемся, как переговорим.
– Да мы и не к боярину, мы к тебе, Феодосьюшка.
Мысли выпугнутыми птицами заметались. Узнали что? Или…
– Не пугайся так, хорошее дело мы хотим сделать. Ты ведь протопопу Аввакуму дочь духовная?
– Воистину. – Феодосия отрицать и не стала. Что правду таить? Да и не боится она за себя отвечать, за веру свою старинную, от предков…
– Сейчас протопоп в ссылке, в Сибири. Хотим мы царю в ноги упасть, чтобы вернул его. И просьба у нас есть к протопопу, чтобы приехал царевича наставлять… а еще, коли дочь ты духовная ему, то можно бы и Ванятку отпускать к нам в Дьяково, приглядели бы за мальчиком, да и ты бы к нему наезжала почаще…
У Феодосии в душе райские птицы запели. О чем и мечтать не чаяла – все сбывалось, как во сне диковинном. Ни жива, ни мертва встала, хотела царевне в ноги броситься – Алексей Алексеевич вовремя за руку удержал.
– Не смей, боярыня! Человеку только пред богом надлежит ниц падать, но не перед другим человеком. Ибо все мы пред ним равны, а друг пред другом выхваляться – гордыня это, грех…
Софья только улыбнулась про себя. А ведь ее работа, ее… Она подсказала царевне Анне, она научила Алексея – и ведь интересно получается, когда не ты сама, с шашкой и на лихом коне, как она ранее всю жизнь. Надо бы и искусство интриги осваивать.
А и неплохо получается, вон, боярыня прослезилась, к образам бросилась, молитву забормотала. Гости подумали – и присоединились. И крестились, как и сама хозяйка, двумя перстами. От такого у Феодосии еще больше слезы хлынули – и пришлось царевне Анне утешать хозяйку. Хоть и начинался день плохо, да продолжился более чем хорошо. Гости не погнушались и угощением, специально оговорили, что в пост им скоромного не подавать, и к боярину поднялись, утешили Глебушку. Царевич его пригласил приезжать в Дьяково, как будет возможность, а пока заботиться о себе и дохтура слушать. Боярин даже прослезился, какой царевич разумный и говорит по-взрослому. Вот Ванечка, сын любимый, хоть и старше, а все ж дитя во многом…
И к Ванечке гости тоже зашли.
Алексей не побрезговал, на край кровати больного присел, расспросил, чему мальчик учится, узнал, что иноземным языкам, да чтению, да цифири, задумался и спросил:
– А пять умножить на семь, сколько будет?
Ванечка минут пять соображал, потом ответил, что тридцать пять. Софья про себя фыркнула. Счету он учится. Десять лет парню, кабы не больше, а по знаниям на уровне пятилетнего ребенка. Зато теперь молитвы все знает. И мать его наверняка постами и праведной жизнью заморила. Нет, надо мальчишку забирать. Опять же, Алексею будет, чем перед отцом оправдываться. Не голь безродная, Иван Морозов в товарищах. Да и бояре примолкнут. Кстати, можно им и идейку подбросить, что вот когда до смирения Феодосии дорастете, тогда и детей начнете в дружки царевичу подсовывать. А то чему они научить могут? Как пятки лизать да воровать?
Сами справимся, благодарю покорно.
Гости побыли еще немного и откланялись. А Феодосия, проводив их и успокоив домашних – Ванечке пришлось пообещать, что как только он оправится, так и в Дьяково сразу же поедет, – села писать письмо протопопу. И душа ее впервые за долгое время была спокойна.
Ежели царевич старой верой не брезгует, может, и не одолеет антихрист Русь-матушку?
* * *
С двуперстием и троеперстием идея была Софьина. Она вообще последнее время заинтересовалась этим вопросом, а то ж… Раскол в любом деле – штука такая, ненужная, а уж в религии…
Это в двадцать первом веке хоть коли религию, хоть не коли, там процент верующих еще меньше процента думающих и действующих. А здесь, когда каждый твердо знает, что Бог есть – ой, е, шире вселенной горе мое…
Любой раскол будет аукаться еще не одно десятилетие, а то и столетие. И вы мне скажите, кому это таки выгодно? Однозначно – не России.
Нет, теорию Великого Заговора мы пока выводить не будем, информации не хватает. Но подозрения всегда при нас. А вдруг? Кругом враги!
Софья даже и не задумалась – не страдает ли она манией преследования. Не страдает. Наслаждается.
А боярыня Морозова была необходима. Во-первых, если одна баба упорно держалась против государства несколько лет, значит, грех ее талант расходовать попусту. Она и на службе Отечеству себе врагов найдет и бороться будет уже с ними, а не с родным царем. Во-вторых, важно было, чтобы протопоп не просто приехал, а уже соответственно подготовленный. А тоже – нечего бороться с государством!
Бороться данный протопоп будет исключительно с теми, на кого Софья укажет. В крайнем случае – Алешку попросим указкой поводить, а то ж…
Если его просто так вызвать, царским указом – наверняка приедет в боевой форме бешеного дикобраза. Как же, официальная власть, утеснители, никонианцы, антихристы…
А вот если ему духовная дочь отпишет, да еще покрасивее…
Софье очень хотелось, чтобы сладилось.
Лучшее, что может быть у бизнесмена, – это его команда. А дальше… дураки собирают подчиненных, умные – соратников. Дело за малым – сделать из протопопа соратника.
Справимся?
Попробуем… Софья улыбнулась и затеяла в карете игру в «камень, ножницы, бумага…» на троих. Царевна Анна улыбалась, участвуя в детской игре.
Да, она уже давно подметила, что Софья умнее, чем старается казаться. И что?
Трагедии в этом она не усматривала. Дети бывают разные, если Сонюшка умнее других – так что теперь? А ничего. Молчать, опекать ребенка и помогать в ее замыслах, пока ведь она ничего страшного не совершает, просто вырвалась из терема, Алешу утянула, ее вот – и насколько ж в Дьяково дышится легче. Анна себя впервые за тридцать лет живой почувствовала! Ничего плохого девочка не делает, а что тесно ей в рамках – так и всем тесно. Пусть живет, а Анна постарается хоть бы и ей помочь. Раз уж у нее не вышло расправить крылья, пусть девочка радуется жизни.
* * *
Алексея Михайловича, то есть родного отца, Софья уже больше месяца не видела, и показался он еще более одутловатым и усталым. Увы…
Русско-польская война высасывала из царя все силы, но чем пока помочь – Софья и отдаленно не представляла. А потому предоставила играть первую скрипку Алексею, и мальчишка не подвел. Умничка он!
Ей бы такого сына в свое время – они бы и Америку нагнули… и мерзким шепотком в глубине души: «А воспитывать ты не пыталась? Глядишь, и вырос бы не хуже…»
Так, не будем о грустном. Пусть Вадик будет счастлив, а она будет все менять здесь. Постепенно, тихой сапой…
– А еще мы хотим просить тебя, батюшка!
– О чем, сыне?
Царь был более чем доволен. Ребенок продемонстрировал нехилое знание математики, бойко потрещал с отцом на латыни и на польском, произнес несколько фраз по-турецки, показал свои прописи – и Алексей Михайлович почувствовал искреннее умиление при виде аккуратных буквиц. У него в этом возрасте так ловко не выходило. Наследник растет, царь…
Попутно наследник поблагодарил его за Симеона, мол, такой разумник, эт-то что-то… но иронизировала только Софья, Алексей благодарил вполне серьезно. Девочка считала, что пока не надо разубеждать братца, хватит минимизации воздействия. Вот приедет протопоп – и пусть воюют. Она уж постарается…
– Тятенька, разреши, чтобы к нам протопоп Аввакум приехал?
Вот тут Алексей Михайлович и опешил, но Алеша смотрел такими ясными чистыми глазами…
– Да зачем он тебе, сынок?
– Батюшка, раскол нашу землю надвое рвет. А ежели будет главный смутьян при царской школе…
– Так чему он научит-то, сынок?
– А на то, чтобы учить, у меня Симеон есть. Неужто он протопопа не переубедит?
Алексей Михайлович задумался. С одной стороны – нужен ли ему протопоп здесь? С другой стороны – почему бы и нет? Ему мученики за старую веру не нужны, да и Алеша верно сказал – ни к чему раскол. Ежели протопоп страдалец, то тут его многие поддержат. А ежели он при школе состоит и царем обласкан?
Не случится ли так, что его как неблагодарного воспримут? А это уж как подать…
Царь поцеловал сына в румяную щечку.
– Будь по-твоему. Верну я тебе протопопа и прикажу ему в Дьякове находиться неотлучно…
– Да ни к чему это, Алешенька, – вмешалась царевна Анна. – Пусть ездит куда пожелает, только сам он никуда уйти не захочет.
Царь посмотрел на сестру. И только головой покачал. Анна раньше была словно рисунок водой на белой стене, а сейчас проявились краски, улыбка… из нее жизнь показалась! И сейчас царевна была красавицей, несмотря на свой почтенный возраст[14].
– Ты расцвела, сестрица… пора сватов ждать, не иначе?
Спросил шуткой, сам знал, что не так. Анна Михайловна только рассмеялась.
– Ох, братец… Если б ты знал, как легко на воле дышится после терема!
– Если б знал, давно бы тебя отправил в Дьяково. А то и Танюшу с Ариной. Примете?
Софья едва не взвыла в голос. Вот этих двоих им точно не хватало! Но Анна Михайловна засмеялась, покачала головой – и царь даже глаза прикрыл.
– Аннушка, как же ты на матушку похожа…
– Я родителей частенько вспоминаю, братик. Да и сейчас… Если б не Сонюшка с Алешенькой – до сей поры не жила бы… А как Машенька? Феденька? Девочки как?
– Болеют и Марьюшка, и сынок – вздохнул Алексей Михайлович, – вот лето будет, вывезу их в Коломенское, там, на просторе, и оживеют, бог даст… а девочки благополучны.
– Все в руке божьей. – Анна перекрестилась, дети подхватили. Софья мысленно смирилась с приездом Ирины и Татьяны и прикинула, что они будут нагрузкой. Как раньше к Дюма шел какой-нибудь Васечкин с культовой повестью «Спасение голодных». Ладно. Если к Дьяково в нагрузку пойдут две тетки вполне рабочего возраста – она на них протопопа натравит. Особенно на Татьяну, то-то радости будет даме!
Найдем, чем их занять, никуда не денутся, особенно Ирину Михайловну. Она тетка дельная, лишь бы Анне не мешала…
Софья обняла тетку за шею.
– Анюша, ты лучшая.
Получилось коряво: «Анюся, ты лусяя…», но Анна обняла девочку и опять расцвела улыбкой. Алексей Михайлович головой покачал.
– Своих бы тебе…
Анна горько улыбнулась. Софья обняла ее покрепче, пусть знает, что не одна.
– Своих мне уже не видеть, Алешенька. Ты лучше о дочках поразмысли, неужто им нашу судьбу повторять? Есть же принцы в чужих странах…
– Да не православные они…
– Муж да спасется женою своей, а жена – мужем своим. Подумай, братец родненький. Сонюшка, вон, какая разумница. Век ли ей в девках куковать?
– Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку…
Алексей Михайлович искренне рассмеялся над Софьей, которая на слово «куковать» смешно растопырила ручки и надула щеки.
– Подумаю я, Аннушка.
Софья мысленно перевела дух. Вот еще импортных женихов нам не хватало! Пф-ф-ф!
Перебьемся! Пусть сначала до бани додумаются, а то рассказывал ей один приятель, что в просвещенной Европе были приняты «туалетные визиты». Он другое слово называл, но суть в том, что посетителей принимали, сидя на ночных горшках[15]. И мы еще на порнуху в XXI веке ругаемся?
Нет уж, пусть сначала сами цивилизуются.
А вообще – Алексей Михайлович оказался умным товарищем. Свинцовый водопровод уже разбирался, передавался на нужды Отечества и заменялся вполне себе симпатичными трубами из лиственницы. Отчего царь заметил, что вода стала приятнее пахнуть. Софья могла бы добавить, что не только пахнуть, но и пользы будет больше, но пока было нельзя. Начали продавать орленую бумагу для прошений, отчего казне был прибыток. Но…
Про медные деньги шептались. Служанки и кормилица пересказывали все Софье – и она понимала, что если так пойдет дальше, то взрыва не избежать. Что бывает во время взрыва?
Правильно, отсутствие финансирования бюджетников, к которым сейчас относятся и она, и ее школа.
А значит, надо обзаводиться своим производством. Хоть бы каким. Только вот что она может предложить в качестве товара?
Лекции по франчайзингу?
Архитектурно-планировочное решение застройки пригорода Москвы?
Ну-ну…
Но то, что пришло ей в голову, было намного проще.
Косметика. То, чем пользовались и будут пользоваться миллионы лет все женщины. Не для мужа, так для любовника. К тому же здесь она производилась из мегаядовитых элементов. Свинец, сурьма, карминовая (читай – киноварная) краска – не угодно ли? С таким набором красоты семейству Борджиа можно было и не стараться травить врагов. Сами перемрут. Целуешь жену ежедневно в щечку – получаешь дозу свинцовых белил. В губы – ртути. А ведь эти радости накапливаются в организме…
А Софья могла предложить более-менее приличную рецептуру. Откуда?
Так в свое время она и косметикой занималась. Не как химик, вовсе нет! Просто торговала и заодно слушала своих работников. Был у них такой Пал Саныч Водолеев, который каждому желающему был готов в красках рассказывать о своей работе. С рецептами, историческими примерами, чуть ли не демонстрациями. Да, срок годности у ее теней, туши и прочих радостей будет минимален. Но… когда это останавливало женщин, желающих быть красивыми?
Это был пункт первый.
Ну а уж если развернуть рекламную кампанию, красиво оформить, правильно подать – тут у нее конкурентов не будет.
Второй – чем может похвалиться любая женщина, даже бизнес-леди?
Да кухонная утварь разных видов. Найти нескольких кузнецов, объяснить – и прибыль пополам. А то капусту рубят сечкой в большой кадушке, терок пока еще нет, про пароварки молчим…
Кстати – можно бы по поводу цемента с бетоном подумать. А еще узнать, что там с Баку – и застолбить местечко. Бакинская нефть – штука хорошая. Легкие фракции – бензин, тяжелые – асфальт, а дороги в России в любом веке кошмарны. Но это пока было лирикой.
С тем же успехом можно было мечтать об освоении Урала. Да не таком, как сейчас, с деревнями, а с шахтами, серьезными и качественными заводами, плавильными печами, кузницами, штамповкой и все это – в промышленных масштабах.
Казна пока не потянет.
Пока…
Сейчас Софья прикидывала и набрасывала бизнес-планы на косметику, утварь и нефть. И единственное, что ее утешало, – это отсутствие курса доллара, индекса Доу Джонса и фондовой биржи. Чтоб им всем полинять два раза!
А осуществлять будем чуть позже… но обязательно будем.
Пока же – встреча в верхах прошла отлично, Алексей Михайлович был доволен и сыном-умником, и вполне здоровой дочерью, и обещал протопопа. Что еще надо?
Между прочим, на Феодосию Морозову Софья не просто так нацелилась. У дамы было такое состояние – братцы Морозовы воровали, как дышали – что грех его было не прибрать к рукам. Ладно, пока еще не у дамы, но шептались, что братья Борис с Глебом долго не протянут, наследник после них Иван, а над ним – мамаша, которая любого подомнет не хуже «Т-34». Если Феодосия будет уверена, что это на благо старой веры, она все до копейки отдаст, а Софье, хоть убейся, нужны были независимые инвесторы. И так слишком много за ней странностей для маленького ребенка.
Была и еще одна встреча, но вот тут Софье и Алексею не повезло.
Царица была… не в настроении – это не то слово. Федора нельзя было успокоить никакими средствами, болел он каждые два дня, не понос, так золотуха – и в результате Мария выглядела откровенно измотанной.
Мамки, няньки, это все хорошо, но ведь царевич. Игрок со скамейки запасных, если что с Алексеем случится, а тут неясно, доживет ли он хоть до года. Муж тоже не радует, поскольку у него своих проблем хватает. Сестра плачется, золовки кусаются, дети – наследник и тот удрал из дворца, и царь ему позволил. Опять же, теремные интриги никто не отменял, но сколько они сил и времени отнимают – врагу бы весь этот курятник подарить.
Так что царица и рада бы пообщаться с детьми, но куда там…
Софье искренне было жалко симпатичную, но уж очень замотанную женщину, которая выглядела лет на десять старше своего возраста. Морозов, гад, интриги плел, а расплачиваться Марии. Но и сделать для нее царевна пока ничего не могла.
Мать?
Да, наверное. Но Софья ее как мать не воспринимала. Не было у нее нежных чувств к родителям в том мире, не появилось и в этом. Человека не переделаешь…