Глава пятая
ИЮНЬ 2016
Стас коснулся моей руки, и я невольно вздрогнула. Впервые его ладонь была тёплой. Я уже привыкла, что он всегда холодный как лёд. Его руки словно постоянно напоминали о его прошлом.
Белоснежная дверь плавно отъехала в сторону. Наконец-то я увижу, что там.
Вся его квартира скорее напоминала склад. Не берлогу отъявленного холостяка, а именно склад. Эти коробки, бесчисленные пакеты. Самая дальняя и маленькая комната оказалась совершенно пустой. Там даже ремонт был какой-то черновой, что ли. Просто стены, пол и потолок. Даже на окне не была до конца снята защитная плёнка. В другой комнате всё было накрыто простыням, зайдя туда, чихала полдня. Стас, видимо, ею не пользовался совсем.
Любопытно сдвинув одно из покрывал, залезла в коробку. Там оказалась знакомая форма. Дотронувшись рукой до холодной синтетической ткани, сдержанно выдохнула. Тяжело жить рядом с таким напоминанием о прошлом. Наверное, именно поэтому я и не вернулась. И до сих пор делаю всё возможное, чтобы не оказаться вновь в родительском доме.
Я просто сойду с ума.
Закрыв коробку, накрыла её простынкой и молча вышла, пока Стас не заметил, что же я нашла.
Большая четырёхкомнатная квартира, и жилыми были только спальня и кухня. Не понимаю…
Моё любопытство было удовлетворено не полностью. Стас не пустил меня в одну комнату. Будущее место работы? Сюрприз? Ну и ладно.
Теперь же он был готов показать мне её.
Внутри царил приятный полумрак. Плотные тёмно-серые шторы на окнах хорошо глушили солнечный свет. К моему удивлению, здесь не было ничего особенного. Я ожидала чего-то более… интересного.
Слева от двери вдоль стены стоял длинный узкий шкаф из светлого дерева. Возле него низкий стол в восточном стиле. Пара больших чёрных не то пуфов, не то громадных подушек. Два тёмно-синих мата по центру и громадное зеркало на всю стену, оно висело как раз напротив шкафа.
Это не комната, а какая-то студия медиативных практик. Хм, да Стас полон загадок.
Мужчина впустил меня внутрь и махнул рукой на один из пуфов.
— Садись, я кое-что захвачу и сейчас приду.
— Хорошо, — неуверенно протянула в ответ и, аккуратно переступая через маты, направилась к самому дальнему пуфу.
Пыли в этой комнате практически не было. Всё стерильно. Он проводит здесь много времени? В задумчивости провела рукой по тёплой и приятной на ощупь обивке.
А вот это уже интереснее.
Царапнув пуф ногтями, бросила взгляд на нечто странное, стоящее прямо за шкафом в чёрном чехле. Со стороны двери этого не было видно.
Довольно-таки большое и увесистое нечто. Плотный чехол занимал весь угол от пола до потолка. И я совершенно не догадывалась, что это. Ни одной мысли или идеи.
Осмотрела комнату ещё раз и, повернув голову к столу, невольно почувствовала лёгкий, едва уловимый аромат. Спокойный, нежный и очень чувственный. Да, это тебе неотмороженный апельсин. Улыбнувшись, посмотрела на дверь: Стас задерживался.
Ну и чёрт с ним!
Встала и подошла к столу: тёмная полировка была сплошь в мелких царапинах. С одного края лежали две салфетки, напоминающие циновки, свёрнутые в рулон и уложенные одна на другую. В центре красовалась небольшая керамическая аромалампа в виде куба, тёмная, шершавая поверхность которой была украшена нарисованными стеблями бамбука.
В задумчивости обмакнула палец в воде, налитой в небольшое углубление сверху. Тёплая, как и сама лампа. Странно, почему тогда запах такой слабый.
Поднесла руку к лицу. Да, тот самый нежный аромат. Потёрла пальцы и принюхалась снова. До чего же вкусно и необычно.
Вот теперь меня Стас удивил.
Запах был знакомым. Он казался невероятно тёплым и успокаивающим.
Встала на цыпочки и, пританцовывая, дотошно осматривала каждый предмет. Для чего здесь эти маты? Он здесь спаррингом занимается? Или как?
Можно в шкаф заглянуть. Провела пальцем по белой матовой боковине. Осторожно потянула на себя левую дверцу. Ряд полок с коробками. Снова они. Он что, скопидом? Или новая версия Плюшкина? Что за мания распихивать всё по коробочкам?
Поджав губы, потянула одну на себя. Не успела я снять крышку, как меня остановил рассерженный голос:
— У тебя что, шило в одном месте? Ты даже пяти минут посидеть не можешь? — Стас резво подошёл, задвинул коробку на место и закрыл шкаф, смерив меня хмурым взглядом. — Обязательно свой нос сунуть нужно куда не следует?
— Ты не запрещал. Чётче озвучивай свои желания, — мило улыбнувшись, вернулась к пуфу и села на него.
— Держи, — мне на колени упал непонятный свёрток.
С сомнением взялась за приятную красную ткань. Лен, очень мягкий и необычный. Это халат? Точно, только уж очень он напоминает кимоно. Та же лента вдоль ворота и широкие прямоугольные рукава.
Я непонимающе посмотрела на Стаса. Так, вот сейчас всё окончательно запуталось. Что происходит? Сам-то он уже давно переоделся: белые свободные штаны из какой-то натуральной ткани и такая же белая обычная футболка. Угу, уже недовольно постукивает босой ногой.
— Мне это надеть?
— Да.
Ладно. Модель так модель. Версия со Зверевым номер два отпала.
— И у меня к тебе будет просьба.
Хитро прищурившись, наблюдала за тем как меняется лицо Стаса. Чую, сейчас будет что-то очень странное. Какой загадочный и таинственный у него сейчас вид. Это чтобы я клюнула? Так без надобности, слово своё я всегда держу.
— Валяй.
— Надень только вот это.
— То есть я должна быть голой под ним?
Похоже, Стасу немного не комфортно говорить об этом. И это после той забавы с наручниками? Едва сдержалась, чтобы не хихикнуть. Какое у него было тогда лицо. Это стоило того. Увидеть его таким, как говорится, бесценно!
Пожав плечами, встала и стянула с себя кофту, затем привычно расстегнула молнию на джинсах и, всё так же смотря на Стаса, приспустила их до колен. Наклонившись, поочерёдно качаясь, то на одной ноге, то на другой, сняла их.
Совершенно не стесняясь, сняла бюстгальтер и трусики. Сложила стопкой вещи на пуф.
Когда дело касается съёмки, мораль и стеснение отступают на задний план. В первый раз мне было очень неудобно и неприятно, а потом привыкла. Работа может проходить в совершенно разных условиях. Что такого, если мою грудь увидят люди, которые уже до одури привыкли к таким вещам. Жёсткие временные рамки, спешка и вечные форс-мажоры во время съёмок и показов сводили на нет всё смущение и стеснение.
Стоит ли говорить о таких вещах рядом со Стасом, с которым, как говорится, я уже успела разделить ложе?
Халат оказался очень мягким и приятным, в нем не оказалось той жёсткости льна, на которую я рассчитывала. Подпоясавшись, обернулась к Стасу:
— Так?
Ну вот, стоит и глаза таращит. Можно подумать он меня голой не видел… Или это из-за халата? Что-то темнит, товарищ.
— Ещё кое-что.
Мужчина медленно подошёл ко мне. Я, не мигая, смотрела ему в лицо: теперь его глаза напоминали сталь. Странный блеск сделал их гораздо светлее, чем они есть. А выражение было таким чудным, что я с трудом сдерживалась от улыбки.
Так дети смотрят на новогодний подарок. С восхищением, трепетом и благоговением. Они не торопятся снять обёртку и узнать, что же там внутри. Нет, будут лишь осторожные поглаживания. Робкий осмотр и догадки.
Хм, что с меня снимать будут? И какой в этом интерес? Стас — фетишист? Нет, это даже не смешно.
— Завяжи, пожалуйста, волосы повыше. Боюсь, они будут мешать, и я могу сделать тебе больно.
От слова «больно» я напряглась. Ощутимо так. Насчёт этого мы точно не договаривались. Я могу терпеть боль, но как же она мне ненавистна.
Аккуратно взяла резинку, не удержавшись, провела пальцем по его раскрытой ладони и удивилась: сейчас она горячая как кипяток. Как же хотелось, чтобы он прикоснулся ко мне. Да и я сама бы не отказалась вновь пройтись своими ладонями по его крепкому и мускулистому торсу.
Кровь прилила к щекам. Я краснею? С чего бы это?
Поджав губы, сделала как можно более безразличный вид и тремя быстрыми движениями стянула волосы в пучок.
— Можно?
У Стаса было что-то ещё в другой руке. Я несмело кивнула. Он бережно поправил мне волосы, его пальцы несмело укладывали пряди, пока моей макушки не коснулось что-то твёрдое. Гребень?
Я только хотела поправить его, но Стас решительно схватил меня за руку и не дал этого сделать.
— Не надо.
Проклятье, да что с ним? Почему он так смотрит на меня? Словно…
Ну, конечно, я подумала совсем не о том, когда он сказал, что я женщина его мечты. Нет. Вот сейчас Стас претворяет свою мечту в жизнь. Дьявол, это какое-то безумие.
— До чего же ты красивая.
От такого признания я невольно улыбнулась.
Я пришла к нему, заметно волнуясь. Вся эта таинственность наводила на определённые мысли. Я не была до конца уверена в хороший исход этой затеи.
Мы, как всегда, пили чай, когда Стас решил приоткрыть завесу тайны.
— Слушай, я не буду делать ничего такого. Успокойся.
— Да я не нервничаю. Просто… Ну я же должна знать, что буду показывать.
— В смысле? — Стас подпёр щеку рукой и озадаченно посмотрел на меня.
— Настрой будет разным. Знаешь, съёмка для магазина будущих мам и съёмка для секс-шопа разные вещи. Одним нужна теплота, мягкость и уютность. Я должна быть милой, чертовски милой. Другим нужна дерзость или покорность, помноженная на страсть. Настрой очень сильно влияет на результат.
— Ты снималась для секс-шопа? — в глазах Стаса появился неподдельный интерес.
— Да, всякую одежду демонстрировала. Но даже не надейся, моего лица там нет. Так что это останется тайной.
На лице мужчины промелькнула тень разочарования.
— Но мне важно только твоё доверие и спокойствие. Ты будешь демонстрировать эмоции.
— Эмоции? — я переспросила, толком ничего не поняв.
— Да. Эмоции, чувства. Будешь таким ретранслятором. Так что тут бессмысленно подготавливаться. Подробностей ты не дождёшься, иначе эффект будет не тот.
Ну и скрытный же он. Напустил туману, и водит меня как слепыша какого-то. Поди, догадайся, какую мерзкую пакость он задумал.
— Только, перед тем как мы начнём, умойся, пожалуйста.
— Умыться?
— Да. Смой с себя это вульгарный раскрас. Без него ты гораздо красивее и милее.
Невольно мне вспомнилась фраза из сказки: «Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?»
— Ты так действительно считаешь?
— Да. Поэтому увидеть тебя с утра в первозданном виде — истинное удовольствие.
Вот и сейчас он сделал мне очень приятный и неожиданный комплимент.
Я ему нравлюсь такой, какая есть. Ему не нужен весь этот маскарад, лишняя мишура.
Жар его рук заставил меня вздрогнуть, когда грубые мужские ладони коснулись моих щёк. От этого я только сильнее вспыхнула, заливаясь краской.
Теперь что-то ненормальное творится и со мной. Почему так тяжело дышать? Почему полыхает моё лицо? И почему мне так трудно смотреть ему в глаза?
— Ты мне веришь?
Дьявол.
Это какая-то извращённая игра. Чего он хочет? Откуда этот заискивающий тон?
Верю ли я ему?
Щёки болезненно зардели, их огонь словно обжёг мои глаза. Стало так горячо, что невольно выступили слёзы.
Вот только этого не хватало.
Я не могу плакать. Нельзя. Ведь я сильная. Сильные не плачут.
Шумно вдохнув носом воздух, еле слышно ответила:
— Верю.
— Тогда закрой глаза.
Сжав зубы, выполнила и эту просьбу. Что-то прохладное и немного шершавое коснулось моего лица. Плотная повязка легла на глаза.
Я не успела испугаться, как Стас поцеловал меня в шею и успокаивающе прошёлся рукой по моей спине.
Так, на это мы не договаривались.
— Успокойся. Я не сделаю тебе больно. Просто расслабься и ни о чём не думай. Хорошо?
Расслабиться и не думать? Легко сказать. Тело так напряжено, что я сейчас как заряженное ружьё: одно неловкое движение, и будет выстрел.
Он гладил мою спину и плечи, от жара его ладони я начала млеть. Лёгкие ласкающие движения напоминали массаж. Он словно втирал что-то в мою кожу. Теперь странное покалывающее тепло расползалось от моих лопаток к пояснице. Дыхание стало спокойным, но немного тяжёлым. С каких пор моё тело такое податливое и мягкое? И почему я не хочу, чтобы он останавливался.
— Встань, пожалуйста, на колени. Вот сюда.
Почувствовала холодное покрытие матов и поёжилась. Но Стас прижался ко мне и ласково обнял. Как же хорошо, будто тёплым пледом накрыли. Почему его объятия такие уютные, нежные и приятные? Не выдержав, положила голову ему на плечо. Запах его тела бередил ещё не угасшие желания и воспоминания, навевая странные мысли. Непонятная дрожь всё никак не хотела проходить. Он не отпускал меня до тех пор, пока я окончательно не успокоилась.
— Я спрошу тебя ещё раз: ты мне веришь?
Господи, что происходит? Что творится со мной? Что это за галлюциногенный сон? Я что, обкурилась или напилась? Или он травит меня чем-то? Гипнотизирует? Что творится?
Я ничего не понимаю…
— Верю. И не боюсь.
Страха нет. Томительное и пугающее ожидание затягивались, вызывая непонятную истому и нетерпение.
Работа. Он назвал это работой. Но сейчас это больше похоже на очередной наш взрыв страстей. Или это такое хитроумное соблазнение?
Проклятье!
Стас оставил меня, и я еле сдержалась от стона разочарования.
Крепись, Юлька. Это работа. Работа. Ты модель. Непонятно, правда, что будешь демонстрировать. Ну да ладно. Может, у него подпольный цех по пошиву халатов?
Улыбнулась, фыркнув себе под нос.
Ну, хоть немного разрядила ситуацию. А то совсем…
Мысль толчком вылетела из моей головы, Стас одним движением одёрнул халат вниз, освобождая мои плечи. Что-то мягкое, но в то же время колючее и жёсткое коснулось моих ключиц.
Верёвка?
Я хотела что-либо спросить, но вместо этого только ошарашенно молчала и нервно облизывала губы. Всё вылетело из головы. Первым порывом было желание бежать, бежать куда подальше. Но вместо этого тело расслабленно сдалось, неожиданно предав меня.
Юлька-а-а…
Второй виток выбил весь дух. Воздуха не хватало.
Нет, он не делал мне больно. Верёвка лишь намекала на своё присутствие и даже не сдавливала толком тело. Я так ничего и не сказала, замерев в каком-то странном оцепенении. Во мне появилась странная лёгкость. Но почему мне так тяжело дышать…
Третья петля легла над самой грудью, заставив просто трепетать. Я словно впадала в транс. Тот край верёвки, что касался кожи, просто сводил с ума. Казалось, я чувствовала каждый миллиметр, что сдавливал меня. Каждый завиток, что создавал иллюзию тёплого прикосновения. Каждую ворсинку, что так горячо впивалась и заставляла покрываться мурашками раз за разом.
Стас медленно стягивал верёвку, отчего я вдруг так остро почувствовала своё тело: руки, плечи. Каждая клеточка отзывалась непонятным трепетом, сладким наваждением и лёгким жжением. Я просто чувствовала…
Небольшой узел ощутимо надавил на позвоночник, отчего я моментально покрылась испариной.
И вновь эта беспощадная верёвка напомнила о себе: тугая петля легла под грудью, отчего та налилась и набухла под неплотной тканью. Случайно или нет, но Стас, делая очередной виток, задел мои соски.
Ослеплённая и оглушённая, я не сдержалась и тихо застонала. Этот предательский стон вконец уничтожил меня. Что он делает?
Мне стало невыносимо жарко. Кровь прилила к лицу. Я опустила голову, кусая губы и судорожно дыша, пыталась понять, что происходит со мной. И почему это так приятно.
Словно Стас знал все мои слабые места, каждую точку на моём теле, нажав на которую можно вызвать такое странное, но жгучее желание.
Следующий раз он сделал это намеренно.
Зажмурившись и сжав зубы, сдержалась, наперекор всему. Так сложно контролировать своё резко взбунтовавшееся, чувственное тело.
Он повторял это специально, словно выбивая из меня нужную реакцию. Дрожа и почти всхлипывая, изо всех сил сдерживалась. Как же сложно будет оставаться равнодушной на такой «работе».
Сведя мои локти вместе, продолжил колдовать над руками. Сложил странным образом ладони, и теперь я отчётливо чувствовала грубое плетение верёвки.
Мне хотелось, чтобы всё поскорей закончилось, и в то же время, чтобы не заканчивалось никогда.
Прогнувшись вперёд, я почти легла животом на собственные колени. Теперь я чувствовала приятную шершавость халата и эту резкую, но такую мягкую колкость верёвки.
Стас оставил меня, совсем ненадолго. Но этого оказалось достаточно, чтобы внутри появилось странное чувство неудовлетворённости. Желание продолжить было так велико, что я чуть не сказала это вслух.
Горячие пальцы ласково и нежно прошлись сначала по левой, а затем по правой ступне. Лёгкое поглаживание, прошибавшее током.
Теперь он неторопливо обматывал мои щиколотки, держа меня одной рукой за большие пальцы ног. Последняя петля легла именно на них.
— Почти всё. Ещё чуть-чуть…
Вот снова его ладонь коснулась моей руки. От жара его тела стало совсем тошно. Верёвка натянулась и мои запястья устремились вниз, заставив оторваться от колен и сильнее прогнуться в пояснице.
Всё тело горело непонятным, страстным огнём. Как же хотелось пошевелить руками, выпрямится. Тем слаще оказалось чувствовать себя невольной и уязвимой в этом верёвочном плену.
Что это? Откуда эти странные ощущения? Впервые за долгое время я действительно оказалась наедине сама с собой. Всё, что скрывалось и пряталось, стремительно рвалось на волю.
Я слышала, как щёлкает фотоаппарат, как Стас ходит возле меня. Чувствовала еле ощутимые колебания тёплого воздуха и приглушённое, размеренное дыхание мужчины, от которого моё желание и возбуждение только росли.
Он словно видел привычную картину. Он знал… Знал, что так будет. Предвидел мою реакцию. Она для него естественна и ожидаема.
Но как?
Я слышала, как громко бьётся моё сердце, как шумит кровь в ушах. Хриплое, жаркое дыхание, от которого так тяжело вздымалась грудь, вдруг оказалось моим собственным.
— Ляг, пожалуйста, набок.
Ведомая его обжигающей рукой, я послушно легла на холодный мат и с наслаждением прижалась к нему своей пылающей щекой. Как же приятно хоть немного остыть.
— Я сниму повязку?
Чтобы не выдать всю бурю эмоций, захлестнувшую меня с головой, только и смогла, что кивнуть.
Знакомый и приятный полумрак показался таким ярким, что я невольно зажмурилась. Часто моргая, облизнула губы, смотря в никуда. Впервые за всю свою карьеру фотомодели, я не могла глядеть в объектив. Мне казалось, что если я сделаю это, то всё станет ясно. И он поймёт.
— Посмотри на меня.
Как же тяжело это сделать. Мне пришлось неимоверно напрячься и собрать всю свою волю в кулак, чтобы выполнить эту просьбу. Я не хочу видеть его лицо, глаза. Не хочу находить подтверждение своим страхам. Не хочу, чтобы он победил.
Пусть это и так, пусть он со всего маху уложил меня на лопатки.
Но я отчаянно не хочу признаваться в этом.
Мгновение длилось мучительно долго. С трудом открыв глаза, я подняла взгляд.
Я видела лишь чёрное пятно объектива. Щелчок. Стас недовольно посмотрел на фотоаппарат и направился к окнам. Он раздвинул шторы, торопливо развернул мат со мной к солнечному свету.
Но мне было уже всё равно. Всё было каким-то нечётким и замыленным. Стало больно дышать. Лёгкие горели, хватая ртом воздух, пыталась справиться с собой.
Я лежала перед ним абсолютно беззащитная, открытая. Настоящая. Понял ли он это? Или всё скрылось за моими страстными эмоциями?
Солнце ослепляло, а я невидяще смотрела сквозь стекло, уносясь мыслями в далёкое прошлое. Туда, где прятались все ответы. Туда, куда я совсем не хочу возвращаться.
Я чувствовала, как руки Стаса торопливо развязывают все те узлы, как слабеет хватка верёвки. А легче не становилось.
Голова вдруг стала такой тяжёлой, что мне её было даже не поднять. Часто моргая, прогоняла так и напрашивающиеся слёзы. Сейчас мне, как никогда хотелось расплакаться. Не было никакой причины для этого, но желание было таким сильным, что только гордость помогла справиться с этим странным наплывом.
Стас оставил меня одну. Да, сейчас мне было это необходимо. Растерев запястья, я сжимала и разжимала ладони. Свернувшись в клубочек, закрыла лицо руками и сдержанно застонала.
Что за безумие охватило меня? Почему мне это так понравилось? Я и не знала, что способна на такое, что моё тело может быть таким… чувственным.
Сейчас мне было очень страшно. Что если я теперь такой и останусь? Я же не выживу, я сломаюсь!
Что он наделал?
Что я наделала?
Стас нежно прошёлся пальцем по моему плечу:
— Сама встанешь?
Я отрицательно мотнула головой.
Он осторожно взял меня за предплечье и потянул на себя. Обхватив за талию, с небольшой задержкой взял на руки.
— Тебе нужно отдохнуть.
Перед глазами всё плыло. Я чувствовала себя бесформенной массой чего-то, настолько тело казалось чужим и ненастоящим. От тепла Стаса становилось только хуже. Его нежность и забота были сродни пытке. Они обжигали, калечили, выворачивали мою душу наизнанку.
Может, всё дело в том, что мне этого не хотелось? Не хотелось быть слабой.
Сейчас Стас сильнее меня. Практически во всём. И если мой разум трусливо оправдывался, то тело наслаждалось. Вся скованность и напряжённость прошла. Этого ощущения свободы и лёгкости мне ничто не могло дать.
Теперь же…
Нужно жить как-то дальше.
Как, оказывается, легко осуществить чью-то мечту.
А моя?
Она так и останется на расстоянии вытянутой руки: близка, но недостижима.
…Крутая деревянная лестница вела на второй этаж. Две большие комнаты вскоре станут моей и Колькиной. Сейчас же папа ремонтировал мансарду, перестилая крышу.
Поправляя передник, топталась в нерешительности у первой ступеньки. Нужно позвать папу на обед. Но он же занят. А раз занят, значит, будет сердиться, если я его отвлеку по пустякам. Еда — сущая мелочь в нашей бренной жизни. Он всегда так говорил. Это в него я пошла такой тощей и нескладной.
Если не позвать — мама обидится. Будет опять причитать насчёт его язвы, изжоги и прочих болячек. Они опять поругаются. В последнее время они только и делают, что ругаются. Думают, что мы с Колькой не видим.
Но мы уже не такие глупыши. Я не говорила брату, что слышала. Будет слишком жестоко сказать ему об этом прямо сейчас. Ему и так нелегко: он пошёл в первый класс. Но не у нас в посёлке, а в райцентре. Мама с папой решили, что у Коли хорошие физические данные и отдали его в спортивную школу. Они не понимали, как ему там трудно с городскими детьми, без друзей. С его-то характером: он и мухи не обидит.
Папа всегда мечтал о сыне. Поэтому когда у мамы случился выкидыш и она потеряла моего не родившегося старшего брата, он чуть с ума не сошёл. Спустя полтора года после этого родилась я. Тощий, нескладный кузнечик. С угловатыми локтями и коленями.
Нет, это действительно так. Я видела свои фотографии: настоящий заморыш. К тому же ещё и волосатый. Копна волнистых волос у меня с рождения.
Мама в детстве всегда называла меня Белоснежкой. Я же спрашивала её, почему именно так? Разве я такая же красивая?
На что она всегда подводила меня к зеркалу и повторяла знакомые строки:
— Посмотри на себя. Разве ты некрасива? Юленька, ты самая красивая девочка на всём белом свете. Твоя кожа бела будто снег, губы алы, как кровь. А ресницы и волосы черны как эбеновое дерево. Ты настоящая Белоснежка. Ты моя красавица!
Но я же знала, что мама меня только утешает. Ведь в школе меня называли Глистой и никак иначе.
Разве у Белоснежки были такие торчащие уши, локти и коленки? Разве у неё было такое худое, вытянутое лицо? И впалая грудь? Ну и что, что волосы до попы и густые как львиная грива. И что, что губы всегда выглядят так, будто я их напомадила.
А глаза? Два острых куска металла.
Нет, я вовсе не Белоснежка.
Тем охотнее я прислушивалась к отцу. Он то знал какая я. Видел насквозь. И относился так же. Как к мальчику.
Когда родился Колька, папа на радостях сказал, что у него теперь два сына. И один из них настоящий. Было очень обидно слышать такое. Но детская ревность и упрямство граничили с жестокостью и грубостью, поэтому я решила быть лучшей во всём. Тем более что Колька вышел характером в маму, что изрядно расстраивало отца.
Да, я всегда хочу быть лучшей. И я буду.
Поэтому нужно набраться смелости и пойти пригласить папу на обед.
Четвёртая ступенька противно скрипнула, я решила, что нужно об этом сказать.
В небольшом коридорчике царил бедлам. В моей будущей комнате стояли строительные козлы, а пол, застеленный клеёнкой, был сплошь заляпан краской.
Стук молотка доносился справа. Я вышла на большую мансарду, ещё даже толком не застеклённую.
— Папа, мама обедать зовёт.
— Юлка, можешь маме передать… — папа знакомо исковеркал моё имя, умышленно делая ударение на «ю» и пропуская мягкий знак. Он вообще любил называть меня Юлой, с опять тем же ударением на «ю».
Потому что я такой живчик?
— Пап, у тебя желудок больной. Мансарда никуда не денется. Всё, оставляй свой молоток и спускайся, — неожиданно твёрдо возразила ему, даже для себя.
— Хм, Юлка… Ладно, соглашусь. Но ты мне поможешь.
Я выдохнула. Ну да, пока Колька вернётся.
— Иди, я сейчас.
— Хорошо, — я уже почти ушла, как вспомнила. — Папа, там ступенька скрипит.
— Какая?
— Четвёртая. Ближе к середине.
— Вот знаешь, что мне в тебе Юлка нравится. Твоя дотошность.
Я улыбнулась и побежала к лестнице.
Уже в самом низу, неожиданно налетела на Кольку. Тот, размазывая кровавые сопли, хлюпал носом и рыдал.
Схватила брата за шкирку, и пока его никто не заметил, потащила в туалет.
Там, умывая его холодной водой и выслушивая всхлипы и жалобы, пыталась сообразить, что же делать дальше. Если его увидит папа… Ох, тут даже мама не поможет.
— Ну что стряслось?
— Мелкий я… Слабак и нюня… — Колька хлюпал носом и смотрел на меня покрасневшими глазами.
Да. Здесь я была его каменной стеной. Мы же друг за дружку горой. А сейчас я ничего не могу сделать. Как же обидно!
— Ну и зачем ты в драку ввязался?
— Я не ввязывался. Их трое было, а я один…
Колька разрыдался и из его опухшего носа снова пошла кровь. Намочив полотенце в холодной воде, прижимала его к лицу брата.
— Не реви.
— Я не реву.
— Знаешь, кто никогда не плачет?
— Сильные… — Коля всё ещё судорожно всхлипывал и смотрел на меня взглядом загнанного зайца.
— Правильно. Сильные никогда не плачут!
— Я слабый. Это ты сильная.
— Колька, какой ты дурак. Мы же брат и сестра. Если я сильная, то и ты такой же, — я улыбнулась. — Повторяй за мной: я сильный.
— Я сильный!
— Я сильный!
— Я сильный!
— Вот, и никогда, никогда не реви. Ведь… что?
— Сильные не плачут? — Коля воодушевленно смотрел на меня.
— Да.
Эх, Колька. Даже я уже не плачу. Хоть и девчонка. Потому что я сильная. Сильная!
Я со всем справлюсь.