Глава 4 · Первая ночь

Нести ребёнка по дикому лесу, когда солнце уже на закате, а на тебе одна сорочка, занятие, которое быстро вправляет мозги. Я шла и на ходу, как привыкла, прикидывала, чем богата и чем бедна. Богата я была немногим: парой молодых крепких рук, головой, в которой за девяносто лет накопилось всякого, и мальчишкой, что весил чуть больше кошки и грел меня не лучше. Бедна была всем остальным. Ни огня, ни ножа, ни спички, ни корки хлеба, ни тёплой тряпки, кроме байкового халата, который грел уже не меня. До темноты оставался час, может, полтора. За этот час надо было найти, где не замёрзнуть, иначе утра мы могли и не увидеть.

Холод, по счастью, был не зимний. Я поняла это, приглядевшись: снег лежал только в тени да по распадкам, грязными ноздреватыми лоскутами, какой бывает не в начале зимы, а в конце, когда она уже выдыхается. На пригорках, где солнце, проклюнулась первая робкая зелень, и почки на кустах набухли, готовые лопнуть. Весна. Поздняя горная весна, по ночам ещё злая, но весна. И это меняло всё. Зима была не на пороге. Зима была впереди, далеко, за целое лето. А лето, если с головой, срок немалый. За лето многое можно успеть. Если до этого лета дожить.

Укрытие я искала не абы какое, а с понятием. Не в низине, где собирается сырость и стынь. Не на юру, где сквозит. Я забирала вверх по склону, к серым каменным лбам, что выпирали из земли, и скоро нашла, что хотела: косой скальный навес, под который не задувало с двух сторон, сухой, прикрытый сверху нависшей плитой. Не хоромы. Но камень за спиной, камень над головой, и ветру нас отсюда не достать. На первую ночь сгодится, а там поглядим.

Огня у меня не было, и за вечер бы я его не добыла, нечего и браться. Руки этой науке не учены, да и не на холоде, не в потёмках, не впопыхах ей учатся. Значит, греться будем так, как грелись люди и звери до всякого огня. Я натаскала под навес целую гору сухой палой листвы, прошлогодней хвои, ломкого папоротника, всего сухого, что нашла поблизости. Постелила толстый ворох на голый камень, чтоб не тянуло снизу. Это первое дело, снизу выстуживает злее, чем сверху, кто хоть раз ночевал на земле, тот знает. Уложила Ваньку в халате в самую середину гнезда и зарылась рядом, нагребая листву на нас обоих, как одеяло. Прижала мальчишку к себе, спиной к стене, лицом к выходу, как приучила война: спи так, чтоб видеть, откуда придёт беда.

Есть было нечего. Совсем. По дороге я приметила на кусте сморщенные, прихваченные ещё зимним морозом красные ягоды, сорвала горсть, попробовала. Кислятина, вяжет рот, но не отрава, такие я знала. Сунула несколько Ваньке. Он обнюхал их, как зверёк, поглядел на меня, потом сжевал и протянул ладошку за добавкой. Стало быть, голодал давно. Я отдала ему все. Себе оставила пустой живот да старое знание: голодная ночь не убивает. Это я знала твёрже твёрдого. Голодной я ночевала столько раз, что одной ночью больше, одной меньше, душа уже и не считала.

Воды я ему зачерпнула из ручья, что нашёлся под склоном, поднесла в пригоршне к губам. Он пил жадно, по-звериному, расплёскивая, и косился на меня поверх ладоней.

Стемнело быстро, как темнеет в горах. Навалилась ночь, огромная, чёрная, полная незнакомых звуков: трещало, ухало, где-то далеко не то выло, не то пело. Я лежала, обняв ребёнка, слушала эту ночь во все уши и не спала. Ванька дрожал, и холод всё так же сочился от него сквозь халат, ровный, нездешний холод, и я грела его собой, не понимая, отчего дитя само стылое, как ледышка, а только зная, что грею, и буду греть, и не отпущу.

Под утро он наконец уснул. Обмяк, отпустил ту судорогу, в какой держал себя, привалился ко мне всем своим лёгоньким тельцем и засопел, тихо и доверчиво, как сопят дети, когда им впервые за долгое время не страшно. Я лежала не шевелясь, чтоб не разбудить, затёкшая, закоченевшая, голодная, и была, кажется, счастлива. Глупо? Глупо. А вот была.

Серый рассвет проступил над горами медленно, неохотно. Я выпуталась из листвы, разминая ледяные ноги, и оглядела наше царство при свете. Внизу лежал лес, без конца и без края, синий от утреннего тумана. Ни дымка, ни следа человека, кроме того страшного, что мы покинули. А чуть выше по склону, за каменным лбом, темнела щель, узкий лаз в скале, и тянуло от него не сыростью, а сухим земляным духом. Пещера. Может, невелика, может, занята уже кем поклыкастее меня, надо проверить. Но если пустует, то вот он, дом. Настоящие стены. То, вокруг чего можно строить жизнь.

Я стояла, обхватив себя руками, в одной сорочке на ледяном ветру, мёртвая старуха в теле молодой бабы, со спящим чужим дитём за спиной, без огня, без ножа, без куска хлеба. И впереди у меня было целое лето и непочатый край работы. Огонь добыть. Воду к дому привязать. Какую ни на есть одёжу справить. Еду. Стены вот эти обжить.

Я глубоко вдохнула колкий весенний воздух и вдруг сквозь запах хвои и талого снега учуяла, на одно короткое мгновение, полынь и клубнику. Откуда им тут взяться, не знаю. А учуяла. И будто кто погладил меня по голове жёсткой, как наждак, ладонью: ничего, девка, прорвёмся.

Ну, раз прорвёмся. Засучивай рукава, баба Нюра. Работы непочатый край.