Глава 41 · Кто не работает

Первая свара вышла из-за еды, как оно всегда и бывает, где голодно да тесно.

Завела я давно закон, простой, детдомовский: за общим столом всяк ест, но всяк и работает, по силам. Кто дрова, кто скотину, кто на стене дозором, кто шкуры мнёт, кто за детьми. Безделья я не терпела, потому что безделье в голодную пору это и есть смерть, оно и сожрёт первым. А пришлые мои дикие этого закона не знали и знать не хотели. У них как: кто сильнее, тот ест, а кто слабее, тот служит сильному и подъедает, что осталось. Сила кормит, не труд.

И вот сидит такой здоровенный лоб, Бугаевой породы, у общего котла, ест за троих, а пальцем о палец не ударил. Ему говорят: иди, мол, на стену, твой черёд. А он: я воин, моё дело драться, а не бабам прислуживать. И в кусты. А другой за ним, третий. Я их к работе, они в отказ, да ещё и попрекают: дармоедов кормишь, ведунья, нас, мужей, а сама баб приваживаешь. Пришлось мне власть употребить. Сказала твёрдо, при всех: кто не работает, тот не ест. Хочешь за общим котлом сидеть, неси своё. А воин ты или нет, дрова всем нужны. Поломались, поогрызались, а как подвело животы, пошли. Голод, он лучше всякой ведуньи уговаривает.

А там пошло и хуже. Завелось у нас воровство, чего отродясь не бывало. Дикие-то к чужому добру руки тянули по привычке: что плохо лежит, то моё. Лазили по чужим клетям, тянули припас, шкуры, что подвернётся. А раз и вовсе: отнял один здоровый у бабы, у вдовы, последнее, мешок муки, силой, средь бела дня, она в крик, а он её с ног, и пошёл. Я как узнала, аж задохнулась. Это что ж за порядки. Сильный берёт, слабый плачет. Это я и вывожу из них, а оно вон, лезет обратно.

И первая большая драка вышла. Кинулись за того вора мои, кто посовестливее, отнимать награбленное, а за вора встали Бугаевы, и пошла свалка, стенка на стенку, с кольями, с кулаками. Расквасили рожи, кому руку сломали, кровь по снегу. Насилу разняли. Стою я над этим побоищем и думаю: ну вот. Доигрались. Зреет.

А самое тяжёлое, самое моё, вышло из-за баб.

Подняла я, помнишь, баб. Отмыла, в косы заплела, бить заповедала. Рароговы-то к этому уже привыкли, а пришлые мужики дикие на такое глядели зверем. У них баба что вещь: хочу казню, хочу милую, моё. А тут приходят, и бабы их, насмотревшись на наших, тоже стали голову подымать: и моются, и косы наводят, и в бабий мой кружок бегают, и слово поперёк сказать смеют. И невзлюбили это мужики пуще всего.

И вот один такой, из злых, прознал, что баба его ко мне в кружок ходила да песни пела, и решил поучить её по-дедову. Принялся бить, смертным боем, средь стойбища, чтоб все видели, чтоб другим неповадно. А она, моя выученная, не легла молча, как прежде легла бы, а закричала, и побежала. Ко мне.

И тут я встала. Влезла промеж них, прикрыла бабу собой, и говорю мужику в лицо, тихо, чтоб он понял, что я не шучу:

— Не тронь. Покуда я жива, в этом стойбище баб не бьют. Хоть кол на голове теши.

Он аж побагровел. Баба, ему, мужу, поперёк. Замахнулся было и на меня, да тут случилось такое, чего он не ждал. Сбежались бабы. Мои, и его, и пришлые, и Рароговы, все, кого я за лето подняла, обступили нас кругом, плечо к плечу, молча, и стали стеной промеж им и нами. И он, здоровый лоб, попятился. Один против бабьей стаи, что глядела на него без страха, спасовал. Сила, она ведь не только в кулаке. Сила и в том, чтоб встать всем разом.

А мужик тот не уймётся. Затрясся от злобы, и заорал на всё стойбище то, что у них всех в нутре копилось:

— Ты нам баб портишь, ведунья! Распустила! При дедах баба знала своё место, а ты её против мужа подняла! Колдунья! Меченая порча! Из-за тебя да твоих меченых на нас и беда, и стужа, и голод! Голодная гневается!

Вот оно и вышло наружу. То, что Бугай по углам шептал, этот выкрикнул на свет. И, гляжу, закивали иные, загудели. Поддержали.

Пришлось мне рубить. Того мужика, что бабу до полусмерти забил да на меня замахнулся, я велела гнать. Вон, за стену. Совсем. И знаешь, как мне это далось? Я ведь весь век никого не гнала, наоборот, всех привечала, всех подбирала. А тут своими руками человека за стену, в зиму, в стужу, считай, на смерть. Сердце разрывалось. Да только поняла я: нельзя иначе. Спущу этому, и завтра половина баб моих будет битая, а послезавтра и меченых начнут жечь. Один гнилой, коли его не вырезать, всё стадо заразит. Дала я ему припасу на дорогу, шкуру тёплую, не зверь же я, и указала, куда идти, к дальним племенам. А там как знаешь. Живи, коли сможешь. Но тут тебе не место.

Ушёл он, проклиная меня. А я стояла у ворот, глядела ему вслед, в стылую муть, и ревела тихонько, чтоб никто не видел. Прости, господи. Не со зла. По нужде.

А за спиной у меня густел, копился Бугаев ропот. Выселила я одного, а злоба от того не убыла, а прибыла. Теперь у них был и мученик, и правда, как им казалось: вот, ведунья своих выгоняет, а меченую нечисть холит, оттого и Голодная серчает. И зрело в них, в самых тёмных, в самых злых, страшное. Старое. Дедово. То, ради чего камень в крови тыщу лет стоял. Я этого ещё не знала. А оно уже зрело, в темноте, по углам, и ждало своего часа. И час тот был близко.

От автора. Понравилось, как баба Нюра управляется? Черкните пару слов в комментариях, а звёздочка очень выручает книгу. Спасибо, что читаете.