Глава 12

Я ничего не понимала. Мозг просто взрывался от происходящего. От того, как быстро Богдан превратился из ненасытного любовника в жестокого бандита, несущего какую-то откровенную дичь. Может, он под чем-то? Иначе как объяснить ту ахинею, что он нес? Что я, оказывается, могла свободно выходить из комнаты, могла одеваться во что хотела… Да как у него вообще язык поворачивается так нагло врать⁈

И что значит это его «Свободна»⁈ Куда я пойду? В чем?

Тут в комнату врывается Светлана, бросает мне какую-то одежду и испуганно шипит:

— Быстрее одевайся, пока он не вернулся! Ты что натворила⁈

— Я? Я ничего не делала! Мы даже поесть толком не успели.

— Он в бешенстве! Сказал, что отдаст тебя на растерзание своей охране. Скорее собирайся!

Я в ужасе широко распахиваю глаза, совершенно не понимая, что такого могла натворить и чем так разозлила Богдана. Мне же казалось, сегодня я сыграла безупречно. В какой-то момент я и сама поверила, что секс с ним может принести мне не только стыд и унижение, но и настоящее удовольствие.

Но сейчас нет смысла задавать вопросы и что-то выяснять. Если есть реальный шанс сбежать из этого проклятого дома — нужно им пользоваться немедленно. Я судорожно натягиваю спортивные штаны, чуть великоватые мне в поясе. Футболку. Кроссовки — ну хоть они моего размера. Кое-как стягиваю волосы в растрепанный хвост.

Спешу следом за Светланой. На секунду замираю на пороге — комната словно держит меня невидимыми тисками. Но я делаю над собой усилие и вырываюсь в коридор.

Странно, что нигде нет охранников. Вообще никого. Дом словно вымер.

Иду за Светой по запутанным коридорам, мельком рассматривая дом, в который клянусь больше никогда не возвращаться. Холл здесь просторный, даже больше, чем в особняке моего отца, но обставлен в строгом, холодном современном стиле.

Наконец мы оказываемся на улице. В первые секунды я замираю, вдыхая прохладный воздух, и не могу сдвинуться с места.

— Ну, давай-давай, не стой! — торопит Светлана. — Сейчас ребята довезут тебя до трассы, до остановки, а дальше сама.

— Но у меня даже денег нет! Как я доберусь до города? — А ты хочешь остаться и пойти по кругу по всей его охране⁈

— Нет-нет… Я разберусь.

Еще неделю назад я бы никогда не произнесла такую фразу. Всё, на что я была способна: «Папа, дай карточку» или «Водитель, отвезите меня в училище».

Меня сажают в старый, дребезжащий «пазик». Я в последний раз смотрю в мутное окно на особняк, который постепенно скрывается в густой тени деревьев.

Я ведь именно этого и хотела. Свободы. Но сейчас она отдает явным привкусом горечи, потому что осталось слишком много вопросов без ответов. Слишком много странностей, которые занозой сидят в мозгу.

Меня высаживают на пустой остановке, бросая в абсолютной темноте. Время позднее — мне даже часы не нужны, чтобы это понять. На улице зябко, а мне не дали даже легкой куртки.

Я терпеть не могу темноту. Просто ненавижу. Она пугает меня так же, как пугал Дубровский. Даже сильнее. Там я хотя бы спала в теплой постели под одеялом, а здесь мне придется ночевать на жесткой деревянной скамейке, дожидаясь утра и призрачного автобуса. Они вообще здесь ходят?

Слезы текут сами собой, бесконтрольно, сколько их ни вытирай.

Вдруг вдалеке мелькает свет фар. Животный страх мгновенно скручивает внутренности. Вдруг это Богдан? Вдруг он передумал меня отпускать⁈ Вернуться к нему в теплую постель? А если Светлана не врала, и он действительно отдаст меня своим псам⁈ Нет уж. Это всего лишь одна ночь на улице. Я сильная, я справлюсь. А однажды, давая большое интервью, расскажу своим поклонникам эту жуткую историю выживания.

Мысль о будущем греет душу. Я осторожно пячусь за павильон остановки, а когда понимаю, что машина тормозит прямо здесь, в панике ныряю в густые кусты. Едва сдерживаю болезненный вскрик, когда открытые руки и лицо безжалостно обжигает крапивой. До хруста стискиваю зубы, чтобы не издать ни звука.

— Ну и где она? — недовольно бурчит грубый мужской голос, пока я беззвучно лью слезы от жгучей боли.

— Должна быть где-то здесь! — это женский голос. Знакомый… Оля! Та самая девица из спальни Богдана.

— Надо возвращаться. Сейчас Дубровский заметит, что машины нет.

— Да постой ты! Нужно найти ее. Ее нужно убить!

Я в ужасе вжимаю грязные ладони в лицо. Нет, нет, нет!

— Сама оставайся и ищи ее тут в потемках, — огрызается водитель. — Не она, так другая шлюха появится, Оль. Рано или поздно твой Дубровский всё равно выкинет тебя как ненужный мусор.

— До ее появления всё было отлично!

— Значит, потом придет следующая. Всех убивать будешь? Поехали, говорю. Она тут всё равно до утра не выживет, замерзнет. А автобусы тут отродясь не ходили.

Слышу, как хлопают дверцы и машина уезжает. Я закрываю лицо руками, чувствуя, как проваливаюсь в темную пустоту от боли, холода и леденящего понимания: похоже, прямо здесь я и погибну.

Прихожу в себя от того, что всё тело невыносимо ломит. Меня тошнит от голода, а кожа на лице и руках горит огнем от волдырей. Но на небе светит яркое утреннее солнце, чуть пригревая мои замерзшие плечи. Я с трудом сажусь, опираясь ладонями о сырую землю. Смотрю на свои исцарапанные руки, на грязные штаны…

Боже, никогда в жизни я еще не выглядела так убого.

Оглядываюсь по сторонам, цепляюсь за ветки и по крутому откосу выбираюсь обратно на асфальт. Ни души. Кажется, тут не то что автобусы — тут вообще машины никогда не ездят.

Желудок сводит от дикого голода, но я беру себя в руки и просто бреду вперед по обочине. Иду всё дальше и дальше. Спустя пару часов ноги начинают невыносимо гудеть, а трасса по-прежнему пуста.

И вдруг из перелеска сбоку выходит сухонькая старушка с плетеной корзинкой, полной грибов.

О боже! Никогда я еще не была так счастлива видеть живого человека!

— Бабушка! Бабушка! — из последних сил бегу к ней, спотыкаюсь на неровности и падаю едва ли не к ее ногам.

Она охает от испуга и роняет корзинку. Грибы рассыпаются по траве.

— Ой, простите! Я сейчас всё подберу…

— Ох, девка неуклюжая! — ворчит старушка. — Смотри мне, сломаешь грибам ножки — платить заставлю!

— А мне нечем, бабуль…

Она прищуривается, внимательно вглядываясь в меня:

— А с лицом-то у тебя что? Страшная ты какая… Ожог, шоль?

— Это я ночью в крапиву упала.

— А чего ты тут забыла? Девка молодая, явно не из наших мест. Ты из этого, что ли? Из замка дьявола?

— Какого дьявола?

— Ну, тут километрах в десяти дьявол один живет. На черных джипах носится, всё черное носит, блудом занимается да делами своими бандитскими. Чем не дьявол? — Дьявол, бабуль. Самый настоящий, — горько усмехаюсь я. — Я от него сбежала. А как домой в город попасть — не знаю. Далеко мы от него?

— Далеко. Почитай, километров двести будет.

— А автобусная остановка?

— Так вон же она, позади осталась.

— А действующая где? — Ой, до действующей тебе километров двадцать самой по трассе шагать придется. Знаешь что… пошли-ка к нам в деревню. Поможешь мне по хозяйству, я тебе деньжат на билет подкину. А потом попрошу нашего местного алкаша Петровича — он тебя на мотоблоке до станции и довезет.

— На мотоблоке? Это что такое?

— Ох, городские, совсем жизни не знаете! — добродушно вздыхает старушка. — Пойдем, пойдем. Тут до наших домов всего километра два топать.

— И вы сами пешком так далеко ходите?

— А кто ж меня понесет? Старик мой давно помер. А лошадь старая, еле дышит.

Возникает стойкое ощущение, словно я провалилась во времени на пару веков назад. Всегда думала, что такого давно нет, а оно вот оно — всего в паре сотен километров от столицы. Но сейчас я дико благодарна этой незнакомой бабушке за ее теплоту.

— Голодная, поди?

— Угу, — я сглатываю слюну, от которой уже разъедает слизистую.

— На вот, держи, — она достает из кармана куртки пирожок, завернутый в чистую тряпицу.

Я хватаю его и махом откусываю половину. Хочу тут же проглотить и вторую, но спохватываюсь:

— А вы?

— Да ты ешь-ешь, у меня еще есть. Я голодная по лесам не гуляю. Мало ли, кого встретить можно… А пирожки у меня вкусные.

— Очень! — мычу я с набитым ртом.

Старушка по-доброму усмехается:

— Милая ты девка, но какая-то совсем потерянная. Родители-то живы?

— Папа только. Но он… Он предал меня.

— Предал… Слово-то какое страшное. Разве может родной человек кровиночке своей плохого пожелать?

— Я теперь уже вообще не знаю, где плохое, а где хорошее. Совсем запуталась.

— Ну ничего, ничего… Боженька, он всё видит. Всех потом рассудит и всем по заслугам воздаст, — она крестится свободной рукой. — Ну, пошли. Вон тот мосточек перейти осталось — и мы на месте.