Глава 20

Мне на это даже ответить нечего. Я молча пью свой кофе и заедаю его сладким. Но во рту всё равно скапливается горечь, в горле встает ком.

— Ты заплатил, чтобы я танцевала главную партию? — перевожу я тему разговора.

Он сначала внимательно смотрит на меня, словно раздумывая, стоит ли говорить правду.

— И что?

— Ну что значит «и что»? Получается, что оценили не мой талант, а твою состоятельность.

— Машина Андрея вся в цветах.

— И?

— Значит, люди, смотревшие спектакль, всё-таки оценили твой талант. Послушай, Полин, никто бы никогда не сделал тебя примой, не танцуй ты действительно хорошо. Я просто немного «замотивировал» театр сделать выбор в твою пользу. Не стоит из-за этого комплексовать. Я и перед первым спектаклем этого хотел, но тогда меня попросили подождать, чтобы ты успела набрать форму.

— Правда?

— Правда.

Мы совершенно несуразно смотримся в этом кафе: я — в шикарном платье, а Богдан — в кожанке.

— Поедем домой?

— Да, пожалуйста, — киваю я, забирая остатки кофе, и тихо ахаю, когда Богдан легко подхватывает меня на руки. И несет в машину.

Дома он сам заправляет для меня салат и подает на стол.

— Последние три месяца ты совершенно не обращаешь на меня внимания, — говорю я, давая понять, что наш разговор не окончен. Раз уж у меня теперь много свободного времени, пусть объясняется.

— Так-так, давай поговорим на эту тему. Во сколько ты встаешь, чтобы уехать на свою учебу?

— В шесть.

— А возвращаешься?

— В восемь вечера.

Мы смотрим друг на друга, и я понимаю, что накрутила себя на пустом месте.

— Ты хотела стать балериной — я дал тебе такую возможность, всё по договору.

— Ах да, договор.

— Какие-то вопросы?

— Совершенно никаких, просто… Ты и дома работаешь, и по ночам работаешь.

— Есть дела, требующие моего внимания.

— Почему я ничего не знаю о твоих делах? Нам даже поговорить не о чем!

— За нас говорят наши тела.

— Это не смешно!

— А я и не смеюсь. Мой бизнес — это моя территория, на которую твоя нога ступать не должна. Это понятно?

— Понятно, — бурчу я, хотя меня совершенно не устраивает этот расклад. — Но тогда мы должны найти что-то, что нас будет объединять, иначе всё так и закончится, толком не начавшись.

— Хочешь, чтобы я тебе в любви признался? Тогда ты успокоишься?

— Да нет же… Нет. Просто ты постоянно говоришь про этот договор.

— Как и ты.

— Да, — отворачиваюсь я. Встаю и пытаюсь ускакать на одной здоровой ноге, но Богдан тут же подхватывает меня на руки. — Что, правда ревновал меня к Никите?

— Ну, это немного не то чувство, что я испытывал. Скорее было дикое желание вырвать ему руки, которыми он тебя касается. Да не могу я на это спокойно смотреть, Полин. Ты же еще так играешь там… смотришь на него так, будто вы за кулисами третесь.

Богдан ложится в постель вместе со мной, но вскоре собирается уйти.

— Подожди, стой. А почему ты со мной не спишь до утра? Почему уходишь отдельно?

— Потому что я сплю слишком чутко, а ты постоянно возишься.

— Это из-за того, что ты в тюрьме сидел?

— Да. Там нельзя засыпать крепко, иначе пропустишь очередную попытку собственного убийства.

— Ты долго там пробыл?

— Пять лет, — он возвращается обратно, гладит мои волосы и целует в висок, чуть крепче прижимая к себе. — Знаешь, что меня мотивировало все эти годы?

— М-м? — поднимаю я уже сонные глаза.

Он достает свой кошелек и вытаскивает оттуда маленькое фото. На нем — я, только мне там лет пятнадцать.

— Ты был влюблен в меня?

Богдан тихо смеется и мотает головой.

— Не-а, ты мне вообще не понравилась.

— Эй! Почему⁈ Я же красивая!

— А еще капризная, стервозная и слишком худая. Я всегда других любил. Я сидел в тюрьме и думал, как отомщу твоему отцу, а так как ты была для него самым дорогим… Сама понимаешь.

— Какой кошмар… А когда ты понял, что ты… ну, хочешь меня?

— Когда увидел, как ты танцуешь, пожалуй. Ты так широко ноги раздвигала…

— Богдан!

— Ты сама хотела правды, малышка, — он целует меня в губы, а потом отвлекается на звонок телефона… Тут же встает, кивнув мне: — Спи. Ночью приеду.

Я пожимаю плечами, накрываюсь одеялом с головой, толком не слыша, как он уходит из квартиры. Потом он вроде бы возвращается, но сквозь сон я особо ничего не слышу. Плыву по царству Морфея, в который раз грезя о мировой славе.

Несколько раз я порываюсь проснуться, но меня словно держат десятки сильных рук, не давая даже разлепить веки. Наконец это получается: ресницы подрагивают, веки с трудом поднимаются. Я надеюсь, что Богдан уже проснулся. И так как я теперь прикована к постели из-за гипса, он сделает мне кофе и обязательно искупает в душе, как умеет только он.

Но я чувствую, как ломит спину — словно я спала не на нашей удобной кровати. А вокруг стоит странный, спертый запах. Сажусь, разминая затекшую шею. Двигаю одной ногой. Потом, что удивительно, второй. Ощупываю лодыжку — гипса нет! А вокруг меня валяются какие-то грязные тряпки.

Резко встаю, ничего не понимая… Это какой-то кошмар. Просто сон. Я тру глаза, больно щипаю себя, но морок не уходит. Я не просыпаюсь в своей шикарной светлой спальне, а остаюсь в этом ужасном темном месте.

Делаю шаг вперед. Комната оказывается запертой. Глухие стены без окон, тяжелая железная дверь.

— Эй! Откройте! Кто вы такие⁈ Мой муж вас убьет! — в панике стучу я в дверь ногами и кулаками.

Вдруг замок щелкает, дверь открывается, и на пороге появляется мощная женщина с короткой стрижкой.

— Проснулась? — она говорит по-немецки, пугая меня до чертиков. — Значит, скоро начнешь работать. Мои девчонки уже не справляются.

Не справляются с чем?

Мне очень хочется наивно верить, что с уборкой помещений. Но, судя по откровенно развратным картинам на стенах, речь идет о полировке совсем других мест.