Глава 22

Меня привели к женщине, которая оценила меня как самый настоящий товар. Назида, как ее назвала моя проводница.

И я очень боялась места, где находилась, людей, что смотрели на меня как на музейный экспонат.

Самое ужасное было в том, что я хромала. Скорее всего после перелома нога неправильно срослась.

Это просто убивало, не давало нормально думать, логически мыслить, спасая свою честь.

— На меня смотри, Русская, — покрытая женщина говорила со мной на ломаном русском, осматривала со всех сторон, вынося вердикт.

— Худая и страшная, но сойдет для солдат. Отведите ее помыться, потом в общий зал.

Есть хоть малейший шанс, что меня не убьют, если я откажусь? Если начну выказывать агрессию.

— Мой муж заплатит за меня много денег. Очень много денег. А если вы отдадите меня солдатам, то он вырежет тут каждого. Даже детей твоих не пожалеет, — смотрю прямо на женщину с тяжелым взглядом. Она раскрывает глаза от ужаса, переводит их на мою проводницу. Что-то говорит ей на незнакомом языке. Потом кивает на меня.

— За тебя уже заплатили.

— Мой муж заплатит больше, — паника захлестывает волной. Ежусь, как от холода, хотя тут и дико жарко.

— Я не буду ссориться с тем, кто за тебя заплатил.

— Тогда ты умрешь, — пожимаю плечами, а она подходит ко мне и бьет по лицу с такой силой, что я улетаю на землю, поднимая пыль. Это место больше похоже на пещеру, хотя я и понимаю, что эти неровные стены возводил человек. Тут пыльно, и мне дико хочется пить. А еще я чувствую, как тело нуждается в еде и витаминах. Волосы висят безжизненными паклями, а на лице образовались густые корки грязи.

Меня отводят в прачечную, где стоят много обнаженных женщин и стирают свою одежду.

— Мойся, тебе выдадут одежду.

Я заглядываю в чан с мыльной водой, в которой, судя по всему, только что стирали. Смотрю на свои руки, которые покрылись странными пятнами. Кожа буквально ссохлась, а кое-где потрескалась.

Как легко, оказывается, потерять красоту.

Оказывается, корка на лице — это совсем не грязь, а какая-то кожная болезнь, которая не смывалась водой.

И тут вдруг одна из женщин показывает на меня пальцем и кричит что-то на другом языке. Другие женщины бегут ломиться в дверь, тоже тыча в меня пальцами.

Я не понимаю, почему у них такие испуганные лица, словно я проклята. Заглядываю в мутное зеркало, прижимая руки к лицу, потерявшему красоту.

Тут же прибегает женщина, которая говорила, что за меня заплатили, и внимательно осматривает лицо.

Дергает за руку.

— Сколько проблем с тобой.

— Почему они кричали?

— Твое лицо и руки. У нас это считается печатью смерти. Мне только тут резни не хватало. Останешься пока тут. Найду на тебя покупателя. Чертова принцесса, — пихает она меня за дверь в комнату, в которой гораздо чище. Хотя помещение настолько маленькое, что тут еле помещается кровать, стол. — Выходить тебе отсюда можно только на балкон.

Тут же приходит женщина, которая делает мне ванну. После нее мне показывают балкон, где мне нужно лежать на солнце.

Я мало что понимаю, но одно знаю точно, моя кожная болезнь помогла мне избежать изнасилования солдатами.

Я мало ем, много сплю, но хромать не прекращаю. Пытаюсь танцевать, делать какие-то упражнения, но каждый раз боль в ноге тормозит попытки.

Стоит выйти на крошечный балкон, чтобы просто размять ноги, которые затекали от постоянного сидения, как сразу начинают свистеть солдаты, а из комнаты рядом постоянно доносятся крики женщин. И днем, и ночью. К своему ужасу, к этому я легко привыкла. Словно к пению птиц в клетке.

Мои корки рассасываются, но не проходят, руки порой даже кровят, как и пальцы на ногах…

Но мое уродство не дает надежду, что меня не тронут. Чем больше проходит времени, тем сильнее я понимаю, что близится час, когда меня кому-то отдадут, когда я перестану быть, как это правильно говорить — проклятой.

— Отдохнула, русская шлюха? — заходит она однажды на балкон и пялится на меня. — Тебя забирает один из местных террористов. Отчаянный, любит играть со смертью. Слава среди солдат о тебе пошла все дальше. Хорошо, что мы тебя не убили. Я заработаю на тебе много денег.

Я молчу, иногда думаю о том, чтобы убить себя. Иногда думаю о том, что Богдан за мной не придет. Что, может быть, он даже рад, что я исчезла.

Отчаянье и бессилие перед реалиями жизни оказывают ужасное влияние на нервную систему, она постоянно дает сбой. И я решаю, что если и с тем террористом не удастся договориться, то я лучше убью себя, чем превращусь в одну их тех сумасшедших, которые орут днями и ночами, потому что солдаты ходят к ним бесконечно.

Страшно, что такое может произойти и со мной. Страшно, что вся эта толпа солдат ворвется и будет рвать меня на части.

В день, когда меня должны были перевести, я снова молилась. Прямо как учила баб Вера. Казалось, что это бессмысленно, говорить с тем, кто тебе не отвечает. Но становилось легче, словно тут рядом сидит ангел — хранитель.

Вечером перед днем, когда за мной должны приехать, в наш мир врываются несколько людей в незнакомой военной форме. На их лицах маски, а рядом несколько девушек самых разных мастей.

Один из них снимает маску и откровенно флиртует с самой главной Назидой. Странно, но она, оказывается, умеет улыбаться. Забирает девушек, которые вообще не понимают, где они и куда их ведут. Гостей мужчин она ведет в сторону большого дома, где отдыхают ее гости. Они бывают редко, да и я стараюсь не показываться им на глаза.

Смотрю со своего крошечного окна на эту странную четверку, потом вдруг один из них оборачивается и смотрит прямо туда, где я стою.

Сердце заходится от волнения… А вдруг это… Да нет, не может быть! Я уже перестала верить, что кто-то меня спасет, тем более Богдан, для которого я была не женщиной, а телом. Лишь телом.

А теперь еще и страшным телом. Хромоногая с кожной заразой. Нет больше той балерины, которую он когда-то захотел…