21. Дельный человек. Пятница 20 июня

Днем бар был совершенно пустой, и я спокойно занималась уборкой. Уборщица Гульнара взяла выходной, так что я сама протерла столики и теперь ползала по полу с тряпкой. Барсик лежал на табурете у стойки и вылизывал свое пузо.

Зашел упитанный бородатый священник в рясе и худенькая женщина в платочке и платье до пят. Попросили два капучино на кокосовом молоке. Кокосового молока у нас нет, только обычное. Они сказали, что обычное нельзя, так как сегодня постный день, и ушли. Я растроилась. Не люблю, когда гости уходят ни с чем. Заказала с доставкой все виды альтернативного молока: кокосовое, миндальное, овсяное, рисовое и соевое. Храм у нас тут не очень далеко, так что привлечь дополнительную клиентуру не помешает. Рассказала об этой идее повару, но он сказал, что в холодильнике нет места для такого количества молока, и вообще нам давно нужен второй холодильник. Вздохнула, отменила заказ и вернулась к своей половой тряпке.

Вошел маленький, тщедушный и совершенно седой старичок. Я узнала его, он уже приходил к нам в турецких шароварах, а потом пришел в обычной одежде и гладил кота. Когда он зашел, я мыла полы под одним из столиков, и он меня не заметил. Зато сразу заметил кота и пошел прямо к нему, а кот вскочил и возбужденно затеребил лапками.

— Ну, здравствуй, Барон, — сказал гость. — Вот я и пришел, как обещал.

Я хотела вылезти, но, услышав это слова, притихла, вжалась в стену и сидела, боясь пошевелиться.

— И семь ангелов, имеющие семь труб, приготовились трубить. Ты пойдешь со мной, мой старый друг?

Кот покачал мордой и отвернулся. Я обрадовалась. Он не хочет уходить!

Старик оглянулся по сторонам и что-то забубнил. Я пыталась разобрать хоть слово, но потом поняла, что говорит он по-турецки. Я вспомнила, как Игорь говорил, что Барсик понимает русский и турецкий языки. Тогда это казалось глупой шуткой, но теперь нет. Гость что-то говорил, задавал множество вопросов, а кот то кивал, то качал своей мордой, то делал какие-то движения лапами и хвостом, то мяукал или фыркал с разными интонациями. Я поняла, что у старика с котом есть свой собственный язык.

Наконец, кот спрыгнул с табурета, подбежал ко мне и ткнул в меня несколько раз своей черной лапкой. Мол, хватит тут хорониться, вылезай! Неужели я правда думала, что смогу спрятаться от кота? Ну и наивность!

Я вылезла из-под стола, подошла к стойке и вежливо поклонилась старику:

— Добрый день, Николай Пантелеймонович!

— Здравствуйте, барышня! Простите великодушно, не имею чести знать вашего имени-отчества.

— Можно просто Глафира.

— Вот какой имя хорошее! Глашенька! Дочку мою так звали, упокой Господь ее душу.

Впервые встречаю человека, который знает еще одну Глафиру, кроме меня.

— Желаете что-нибудь выпить, Николай Пантелеймонович? Или, может, перекусить? Для вас все бесплатно и в лучшем виде, как для самого дорогого гостя.

— Есть я не желаю, благодарствуйте. Ем мало последние годов уж тридцать, одним почти эфиром горним питаюсь.

— Тогда, может, стопочку водочки?

— А вот это дело.

Купец Ладогин, а я уже не сомневалась, что это он, крехтя и охая, взгромоздился на табурет. Барсик сразу забрался к нему на колени и громко заурчал. Старичок гладил его своей маленькой иссохшейся ручкой и ласково улыбался. Я ощутила едва заметный угол ревности: эти двое явно очень любили друг друга, а я-то наивно считала, что стала за два месяца самым близким человеком для кота!

Я налила водки и принесла из кухни закуску: нарезанные кубиками бородинский хлеб, сыр и дольки огурца. Старичок настаивал, чтобы я к нему присоединилась, и я, чтобы уважить гостя, плеснула и себе чуть-чуть. Мы чокнулись.

— За ваше здоровье! — сказала я.

— Ох, здоровье-то не балует, — запричитал он, поглаживая мурчащего котика. — То тут кольнеть, то там согнеть.

— Ну уж вам-то грех жаловаться! Сколько вам уже стукнуло, Николай Пантелеймонович? Никак уж двести лет?

— Двести двадцать годов ровно.

Я произвела в уме нехитрые расчеты.

— Значит, это правда, что вы с Пушкиным знакомство водили? — и чего я так докопалась до этого Пушкина? Сама не понимаю.

— А с кого он, по-твоему, Евгения Онегина писал?

— Неужто с вас? — я засмеялась. Предположение было совершенно бредовым.

— Онега — это что, по-твоему? Озеро в Олонецкой губернии. А рядом какое озеро, не знаешь?

— Ладожское? — я невольно вытаращила глаза. — Онегин — Ладогин, ха-ха! Но это может быть простое совпадение.

— «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», — скрипучим голосом продекламировал старик и протянул свою маленькую сухую ручку с аккуратно подстриженными ногтями. — Я сызмальства о ногтях заботился, чтобы чистенькие были и розовенькие. Сашка моим ногтям завидовал.

Я не сразу поняла, что Сашка — это наше всё, Александр Сергеевич.

— Сам я был не дворянских кровей, но деньги от родителя имел, и мадам французская за мной с пеленок ходила, научился понемногу, чему-нибудь и как-нибудь(1). Учился в Петербурге. Потом от дядьки кое-какую землицу получила. Был я тогда беспутний малый, все по балам, да по театрам, за девками волокитничал. Картишками баловался. Но потом, слава богу, за ум взялся, имение продал, долги роздал, да и вложил в дело. С тех пор жил как порядочный человек, только книжек много читал.

— А Татьяна Ларина тоже существовала? Писала вам письмо?

— Писала, дочка, еще как писала. А потом за генерала замуж выскочила.

— И была век ему верна?

— Была или не была, не скажу, а только встретились мы спустя двадцать лет, и дал я ей настоя трын-травы испить.

— Это которая самое счастливое воспоминание показывает?

— Самое счастливое или же самое правильное, потому как счастье для человека — не сиюминутная забава, а осознание, что идет он по своему пути, а не по чужому, и цель его — достойная и правильная, а не мамками и няньками нашептанная.

— И что же она увидела, выпив настоя?

— Что увидела, не сказала, а только после этого сбежала от генерала и жила со мной до самой смерти.

В бар вошли трое мужчин и заказали пива и закусок. Старик церемонно поклонился им и умолк. Гости сели за столик, я налила Ладогину еще одну рюмку водки и занялась их заказом. Гости обсуждали, надо ли мужчине брить подмышки, или это не по-мужски? Зачем-то решили спросить моего мнения. Я сказала, что вопрос этот надо адресовать их женщинам, так как посторонним женщинам вроде меня до их подмышек нет никакого дела.

Эх, знали бы они, что сидят в одном баре с настоящим Евгением Онегиным! Не болтали бы о всякое ерунде. А впрочем, быть можно дельным человеком и спорить о красе подмышек. Почему нет. Я вернулась за стойку и вновь набросилась на купца с распросами.

— Где же вы все это время пропадали, Николай Пантелеймонович?

— На туречине жил, с басурманами. Сначала язык их от скуки выучил. Французский, английский, древнегреческий и латынь я уже знал, дай, думаю, попробую восточного колориту. С котом вместе учили, он как к фабрике прибился, от меня уже ни на шаг не отходил. Так и забалакали вместе. А как большевики пришли, оно и пригодилось.

Сели мы с домашними в поезд и поехали сначала в Киев, а оттуда — в Одессу. Эх, сложно ехали, на каждом полустанке ихние комиссары тормозили. Два раза с поезду снимали. Уж я им денег тогда роздал — лучше не вспоминать. Но все ж доехали, помолясь. А там уж пароход до Константинополя.

— Извините за глупый вопрос, но почему вы так странно говорите? По-старомодному. Вы же образованный человек и живете в современном мире.

— В образ вошел, — захихикал Ладогин. — Нам, деловым людям, нельзя ученостью кичиться. Будь, как говорится, проще, и люди к тебе понянутся. Да я и язык русский почти забыл. Не был тут с восемнадцатого года.

— Лучше уточняйте, что с тысяча девятьсот восемнадцатого, а то вас не поймут, — улыбнулась я. — Константинополь — это же нынешний Стамбул? Туда многие в то время эмигрировали, но потом в Европу поехали, в основном.

— Ну а мне что до этих многих? Мне по свету мотыляться не хотелось. Куда приехали, там и осели. Тепло, море, горы — один-в-один наш Крым. Я Крым всегда любил. Дачка на Фиоленте была. Самый лучший вид был, Ваня Айвазовский к нам ездил рисовать… Ну вот и остались. Жена поначалу с нехристями не хотела жить…

— Татьяна Ларина?

У меня уже голова кругом шла от всех этих чудес и удивительностей. В моем баре сидит двухсотлетний чернокнижник Евгений Онегин и пьет водку. О чем еще мечтать?

— Нет, не она. Ту, положим, не Татьяна звали, а Прасковья, тут Сашка выдумал. И фамилия ее была — не Ларина, а Сундукова. Ларец, сундук — улавливаешь нить? Полечка Сундукова, первая красавица Москвы. Увы, померла к тому времени, я долго горевал, потом на вдове одной женился. — Он помолчал, подперев щеку рукой. Я хотела подлить в пустую рюмку, но подумала, что такому тщедушному старику может уже быть и достаточно. Котик потянулся, вытягивая взьерошенные лапки. — В общем, нашел я в Понтийских горах монастырь православный и купил при нем землицы. Построил дом, там и прожил всю жизнь. Монахам помогал чем мог.

— На что же вы жили столько лет? Ведь и фабрику, и дома пришлось оставить?

Меня всегда почему-то интересует на что живут люди. Иногда кажется, что все, кроме меня, умеют как-то очень хорошо устроиться. Хотя и мне вроде не на что жаловаться.

— Ну, золотишка-то я вывез, сколько смог, а дальше пробавлялся, чем бог пошлет. Дома заброшенные брал, отстраивал и продавал. Строить-то я умею, вот фабрика моя двести лет, считай, стоит! И как новая!

Я не стала говорить ему, что Стас эту фабрику перестроил практически заново, и что треть кирпичей в стенах — стилизованные под оригинал.

— Потом, бывало, и в рост деньги давал, и землицу там и сям скупал, где подешевле давали, фьючерсы на нефть тоже уважаю, а сейчас все больше в биткоине капитал держу.

— Браво! — засмеялась я, а Барон-Барсик выгнул спину и тоже зафырчал-засмеялся по-кошачьему.

* * *

(1) Аллюзия на строчку из «Евгения Онегина»: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь»