22. О пользе морковки. Пятница 20 июня

Зашел Архимед. Он был так возбужден, что даже не заметил старика.

— Лафа, нам надо поговорить.

Я извинилась перед гостем, и мы вышли в подсобку.

— Аленка выпила «Анубис». Без моего ведома.

— И как она?

— Плохо. Лежит, смотрит в одну точку, от еды отказывается. Говорит, что все бессмысленно, и незачем рожать детей в этот ужасный мир.

— Ужас! Она же малыша ждет, ей надо хорошо питаться!

— В том-то и дело. Она не рассказывает, что увидела, а я и знать не хочу. Но порошки я из дома забрал. И из бара хочу забрать. Давно хотел это сделать, да все рука не поднималась. Вот и доигрался… Не надо их людям вообще принимать. Развею над Москвой-рекой, пусть рыбы едят и развлекаются.

— Думаешь, в Москве-реке есть рыбы?

— А тебя только это интересует? Ты меня слышишь вообще⁈

— Слышу. Только прежде, чем порошки выкидывать, надо у купца Ладогина разрешения спросить, может, они ему нужны?

— Лафа, а ты не перегрелась на солнышке?

— Нет, у нас тут в баре тенёк. А ты не заметил старика за стойкой? Как думаешь, кто это?

Я с удовольствием смотрела, как глаза Арчи ползут на лоб. Он кинулся обратно в зал. Старик все еще сидел за стойкой и мирно разговаривал с котом. Какое-то время Арчи лихорадочно вглядывался в его лицо, а потом крикнул:

— Это вы! Я вас узнал! Вы нарисовали автопортрет на своих записках, очень похоже!

— Помилуйте, молодой человек. Слабая ученическая работа, баловство-с, — отмахнулся Ладогин. — А вы, стало быть, изволили мои записочки прочесть?

— Да, я все прочел, что смог разобрать. Вы хотите их забрать?

— Пожалуй, было бы небезынтересно перечесть, прежде чем… Да-с, отдайте, будьте так любезны.

— Они дома лежат. Я отдам. А порошки вы желаете забрать?

— Нет уж, увольте. Не возьму и вам принимать не советую. От лукавого все это. Я по молодости лет разным колдовством баловался, а потом понял, что грех это большой и ненужное. Меньше знаешь, как говорится, дальше будешь.

Я смотрела на его загорелое, сморшенное лицо, на умные, глубоко посаженные глаза и один-единственный вопрос все вертелся на языке.

— Скажите, а как вы все-таки этого добились? Ну, чтобы прожить двести лет?

— Двести двадцать, — поправил старик и задумался.

Зашли две девушки, попросила чаю и десертов. Мужчины, обсуждавшие подмышки, с интересом их разглядывали. Было только два часа дня, так что гости заходили скорее случайные, чем целенаправленные. Пока я готовила чай, старик задумчиво молчал, а Арчи нервно поглядывал на часы. Наконец, он обратился к Ладогину:

— Вы простите, но мне надо бежать. Дома неладно. Я сестру Аленкину вызвал, чтобы поговорила с ней, — это он уже мне сообщил, но купец понимающе закивал. — Так вы не будете возражать, если я уничтожу ваши порошки?

Я увидела, что старик колеблется и, наверное, жалеет плоды своих многолетних трудов, но подумав, он все же произнес твердо:

— Уничтожьте, юноша. Так тому и быть.

— Хорошо. Я тогда вечером ваши записки принесу. Вы же сюда еще зайдете?

Старик неопределенно дернул головой. Повар выставил в окошко десерты: малиновый чизкейк, насыпанный настоящей, хоть и размороженной малиной, и шоколадный брауни с шариком ванильного мороженного. Я отнесла их девушкам. Они сидели за соседним от мужчин столиком и кокетливо переговаривались с ними. Обсуждали они уже не подмышки, а еще более животрепещущий вопрос: все ли женщины изменяют мужьям? Один из мужчин доказывал, что все, но девушки и двое других мужчин с ним не соглашались. Меня опять призвали рассудить спор.

— Я никогда не изменяла, — призналась я. — Значит, не все.

— А если за миллион баксов? — подловил меня спорщик.

Я покачала головой. Жалко, конечно, что мне ни разу не предложили миллион баксов за измену. Как было бы приятно швырнуть их в лицо этому нахалу! А когда не предлагают, то и отказ как будто уже не такой ценный. А все-таки я рада, что никогда не нарушала свои принципы. Быть приличным человеком легко и приятно.

Когда я вернулась за стойку, Арчи уже ушел. Старик увлеченно болтал с котом.

— Земля суть шар, — объяснял он, — вращаемый вокруг солнечного диска. А звезды суть солнца, удаленные на мильярды лет пути.

Барсик смотрел недоверчиво. Вероятно, он полагал, что сам куда более походит на шар, чем совершенно плоская земля.

— Так все-таки, Николай Пантелеймонович, — пристала я. — Как вам и Барсику удалось так долго прожить?

— Морковки много ели! — захихикал старик, мелко трясясь, — Морковка — самый полезный овощ!

Я расстроилась. Он явно не хотел говорить, а мне так хотелось узнать! Жизнь такая короткая. Я только чуть-чуть ее попробовала на вкус, и вот уже половина прошла. А так хочется еще! Увидеть, узнать, попробовать, посетить, прочувствовать…

— Я бы все отдала, чтобы прожить двести, ну ладно, хотя бы сто пятьдесят лет! Сто пятьдесят, в принципе, достаточно. Может, у вас осталось еще немножко волшебного средства?

— Ты Бога-то не гневи, — нахмурился старик. — «Все бы отдала»! А если вправду все отдать придется? — он мрачно вздохнул. — Средство хочешь? Ну, положим, нашел я средство. Сильное средство, его еще бенедектинцы(1) знали. Но средство это жестокое. Чтобы век свой продлить, надо чужую жизнь забрать. Я глупый был, самодовольный осел. Думал, что мне чужая жизнь? Моя-то жизнь всяко важнее будет! Я же ученый, я маг, Я свет несу, а другие прозябают во тьме.

Я слушала его, затаив дыхание. Забрать чужую жизнь! Нет, на это я точно не согласна. А если это жизнь плохого человека? Если это тиран, погубивший сотни, тысячи, миллионы жизней? Если это преступник, который и так заслуживает смерти? Я подумала об амбале со смешным именем Владлен. «Владимир Ленин», значит, ну и фантазия у родителей! А что, если б можно было мановением руки убить его и забрать все непрожитые годы себе? От этой мысли меня передернуло. Нет, все-таки нельзя. Может, я и «тварь дрожащая», но права на чужую жизнь не имею(2).

— Значит, вы пожалели о том, что сделали? — тихо спросила я.

— Пожалел. Жить долго — не значит хорошо. Жить надо достойно и умереть со спокойной душой. И потом, — он усмехнулся. — Я читал, вас уже десять миллиардов на земле… Куда уж больше? Ежели все будут вечно жить, земля-матушка взвоет. Нет, дочка, надо умирать. Удобрять землю и освобождать место новым людям. Такая наша обязанность с рождения: прожить честно и умереть в положенный срок.

Мне стало не по себе. Я смотрела на его умное печальное лицо и пыталась выдавить вопрос, на который уже начала понимать ответ:

— Зачем же вы приехали, Николай Пантелеймонович?

— Вернулся к истокам. В родимый Трехгавый переулок. Пожил я вволю, пора и честь знать.

Зашли пятеро подростков, попросили пять кружек пива. Я потребовала паспорта. Один из них показал, и оказалось, что восемнадцать лет ему исполнилось только позавчера.

— Поздравляю! — сказала я. — А остальные?

— А мы пить не будем! Просто посмотрим.

— А ты не лопнешь один от пяти пив… пивов… кружек пива⁈ По одной буду давать. И сидите рядом, чтоб я видела, кто пьет.

— До свидания, — сказали подростки и ушли.

— И мне пора, — сказал Ладогин.

— Не уходите, Николай Пантелеймонвич! — испугалась я. — Мне еще так много хочется у вас узнать! Какого это, жить вечно? Знать, что впереди — бесконечная череда лет и событий?

— Когда здоровье крепкое и близкие рядом — очень недурно. А когда как у меня: и здоровье подводит, и дети умерли, и внуки умерли, и друзья умерли, и внуки друзей умерли… Оно уже и не так интересно.

— Но вы же видите, как сменяются эпохи, как свершаются революции, изобретаются все новые вещи, меняется мир!

— Только люди не умнеют. Хоть ты тресни! Все те же глупости делают и подлости. Убивают себе подобных, тысячами и тысячами, и думают, что это сделает их сильнее и богаче… Нет сил смотреть на это. И надежды уже нет. Раньше была надежда, после каждого раза была, а теперь… Скучно, очень скучно. — Он нахмурился и стал совсем серым и высохшим, как старое обветренное дерево. — Пойду я, дочка. Прощай, милая. И ты, Барон, мой последний верный друг, мой друг бесценный(3)! Прощай.

— Не уходите! — чуть не плакала я. «И з жизни», хотела я добавить.

Он улыбнулся одними уголками губ.

— Ты, главное, морковку ешь! Исключительно полезный овощ.

И он ушел.

* * *

(1) Бенедектицы — члены монашеского ордена святого Бенедикта, существовавшего с 6 века н.э.

(2) Аллюзия на известную фразу из романа «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского: «Тварь я дрожащая или право имею»?

(3) Измененная строчка из стихотворения А. С. Пушкина «К Пущину»: «Мой первый друг, мой друг бесценный…»