13. Что случилось в полночь

На виллу Донати прибыли в три машины без двадцати двенадцать. Задача «посадить в машину Кьяру в кринолине и Элоизу в панье» встала во весь рост в момент выхода из дома, получилась интересной, но в принципе решаемой. Решение «одна пышная юбка — одна машина» пришло почти сразу и отлично сработало.

Ворота оказались заперты, и Карло стал звонить. Он долго кому-то доказывал, что их жизненно необходимо пустить внутрь, и преуспел, но это заняло ещё минут пять.

Из здания вышел охранник, отпер ворота, дал всем заехать и запер их снова.

Внутри Элоиза с любопытством оглядела просторный атриум. Высокие белые колонны, пол из разноцветного мрамора. Пальмы в кадках. Широкая лестница наверх.

По лестнице спешно спускаются два человека, один из них — Мауро Кристофори. Он смотрит на их компанию с уже знакомой тоской во взгляде. Его спутник — высокий сутулый мужчина в неплохом костюме с белой бабочкой под горлом — всем своим видом выражает недоумение.

— Отец Варфоломей? Госпожа Перссон? Господин Каэтани? Господин Сан-Пьетро? Что вы все здесь делаете и кто ваши спутники? — растерянно спрашивает он.

— Это служба безопасности кардинала д’Эпиналя, — мрачно сообщает Кристофори. — Понятия не имею, что они здесь делают!

— Сын мой, не кипятись, — встревает Варфоломей. — Нас всех некоторым образом пригласили. То есть — мы знаем почти всё. Господа и дамы, это Патрицио Маркони, здешний хранитель.

— Уж наверное знаете, судя по вашему виду, — передёргивает плечами Кристофори. — Паоло, идиот, ты зачем отпер ворота? Тебе кто разрешал?

— Мне сделали предложение, от которого я не смог отказаться, — пожимает плечами Паоло.

Интересно, что такого сказал Карло этому охраннику?

— Ну раз вы всё знаете, то идите наверх, — говорит Маркони. — Вы же, наверное, хотите увидеть, так сказать, момент? Я тоже хочу, — нервно добавляет он.

— Господин Маркони, кто ещё в данный момент находится на территории музея? — мрачно и холодно спрашивает Лодовико.

— Из сотрудников — только мы трое. Мауро, Паоло и я. И вы. И то, что мы все так хотим увидеть.

Он очень боится, поняла Элоиза. И Кристофори боится. Кто их так напугал, хотелось бы знать? Им тоже снились неприятные сны?

— Идёмте, — Себастьен подаёт ей руку, она опирается на неё, и они поднимаются по лестнице наверх, и остальные идут за ними.

Лестница приводит на небольшую площадку второго этажа, далее отворены высокие двери в просторный зал.

Себастьен распределяет посты, и, повинуясь его взгляду, места у окон и дверей занимают Гвидо, Джованни, Октавио, Эмилио, Гаэтано, Карло. Кто-то ещё остался снаружи и на лестнице. Франческе, Кьяре и Асгерд недвусмысленно показано стоять за спиной, Асгерд, похоже, хотела возразить, но потом передумала. Тут же возвышается Варфоломей. За ними стоит Лодовико и как будто даже не смотрит по сторонам, но Элоиза понимает, что это не так. Её правую руку Себастьен по-прежнему прижимает к себе.

Зал залит светом — сияют шесть больших люстр и светильники по стенам. Немногочисленные витрины отворены, там внутри — посуда, драгоценности, ещё какие-то мелкие предметы. На стенах — портреты. Внушительного вида мужчина в тёмном костюме середины шестнадцатого века на фоне венецианского канала. Ещё один внушительный мужчина в костюме того же времени опирается на пушку. Дама в богато украшенном чёрно-серебряном платье. Мужчина в синем бархатном дублете и берете, в руках у него — приметный кубок, похожий на тот, что стоит рядом в витрине. Этикетка гласит, что это работа Бенвенуто Челлини.

И тут откуда-то снаружи раздаётся бой часов. Элоизе кажется, что само здание отзывается на эти звуки и вибрирует в унисон — гулким и долгим звоном.

* * *

Элоиза не поняла, как это произошло. Вот только что она смотрела на портрет — и вдруг перед ней стоит изображённый на холсте человек. Он высок и статен, он не сразу понял, что такое перед ним, а когда понял — глаза его стали наливаться гневом.

— Кто вы и что здесь делаете этой ночью? — а ладонь уже легла на рукоять клинка.

— А вы, милостивый государь? — Себастьен спокоен, но Элоиза-то знает, что это за спокойствие и чем оно может взорваться в момент.

— Монсеньор, это хозяин дома, господин Пьетро Донати. Или кто-то, очень-очень похожий на него, — Асгерд говорит тихо, но в общем молчании её очень хорошо слышно.

— Раз вы знаете меня, сударыня, и этого человека знаете тоже, то извольте представить нас друг другу. Хотелось бы знать, кто ходит этой ночью по моему дому и зачем, — а взгляд-то нехороший, очень нехороший.

С разных сторон подошли ещё двое — те самые, один синий, а второй — с пушкой. То есть, сейчас без пушки, но тоже с обнажённым клинком.

— Я помню эту даму, — сообщает синий. — Она внимательно разглядывала меня и очень нежно касалась. Я даже рад, что мы познакомимся. Кто вы, прелестная золотоволосая госпожа?

— Меня зовут Асгерд Перссон, я художник-реставратор, я здесь у вас работала в течение последних двух недель. Вот эти господа могут подтвердить, — Асгерд кивает куда-то в сторону, Элоиза прислушивается, и понимает, что там стоят Кристофори и Маркони.

— Явился, не запылился, — тот, кого назвали Пьетро Донати, нехорошо щурится ещё и на злополучного господина Кристофори, а тот готов сквозь землю провалиться.

В это время из дверей, что с другой стороны залы, показываются ещё несколько мужчин. Они одеты очень по-разному, там и фраки, и мундиры, и расшитые камзолы.

— Что происходит, Пьетро? Опять полный дом не разбери кого, откуда они все повыскакивали? — говорит высокий, полный и нервный мужчина в чёрном фраке.

— Отойди, Маурицио, — не глядя, бросает Пьетро, и тот безмолвно повинуется. — Габриэле, Риккардо, Джиакомо, Пьетро, сюда.

К ним подходят молодой человек в чёрном с роскошным кружевным воротником, ещё один — в расшитом серебром чёрном камзоле (как в пару моему платью делали, думает Элоиза), и двое в мундирах — один в красном, Элоиза видела такие в фильмах про Англию восемнадцатого века, а второй в сером, такие носили в «Унесённых ветром».

— Кто эти люди, отец? — спрашивает молодой человек с воротником.

У него тоже есть клинок, и он достал его, и готов пустить в дело. Элоиза замечает, что их качественно окружили.

— Моё имя Себастьяно Савелли, — сообщает монсеньор герцог. — Обстоятельства таковы, что наша встреча была неизбежной. Более того, нас сюда пригласили.

— Неужели ты? — Пьетро делает едва заметный знак и человек в сером мундире хватает несчастного Кристофори за воротник и тащит к их живописной группе.

— Нет, нет, это не я, я ни слова им не сказал, — бормочет тот.

— Сын мой, ты чего тут самоуправствуешь? Вылез, понимаешь ли, из картины, и думаешь, что всё можно? Изыди обратно! — Варфоломей отмер и принялся щедро осенять всех присутствующих крестным знамением.

— Отче, успеешь ещё, — Марни улыбнулся одними губами.

Элоиза смотрит по сторонам, видит вокруг гнев и раздражение, и вдруг вспоминает. Вспоминает такое, что невольно улыбается. Да-да, картины. И люди, которые из них выходят. Иногда.

Её полувсхлип-полувздох слышен, Себастьен ведет локтем, она шепчет:

— Монсеньор, я вам потом расскажу…

— Вы понимаете, что можете не выйти отсюда? — спрашивает Пьетро.

— А вы понимаете, что я пока не готов воспринимать вас серьезно? — спрашивает Себастьен.

Он легко принимает клинок — клинком, небольшим, видимо из рукава, и брови его взлетают наверх, и вдруг Пьетро опускает руку и хватается за горло.

Карло стоит возле портрета, и у него тоже в руке клинок. И этот клинок касается портрета как раз в том месте, за которое схватился стоящий Пьетро.

— Карло, что ты делаешь, это же прекрасная старинная картина, — стонет Асгерд и зажмуривается.

— Стойте, да стойте же! Пьетро, прекрати немедленно! — доносится от дальнего входа в зал. — Это я их позвала! Я! Убей меня, если хочешь! Только поздно. Они уже здесь, и они сами обо всём догадались.

И в их тесный кружок влетает, подобно хорошо нацеленному ядру, она. Она прелестна — совершенное лицо, нежная кожа, рыжие локоны, утянутая жестким корсажем пышная грудь. На груди трепещут жемчужные нити, глаза метают молнии. В руках — корзинка с осьминогом.

Барбарелла Бальди собственной персоной.

* * *

— Ты? — Пьетро оборачивается, смотрит, как будто он в тот момент не видит никого, кроме неё. — Ты?!

— Да. Это была единственная моя возможность оказаться сегодня здесь, — она тоже смотрит только на него, её ресницы трепещут, она то и дело опускает взгляд. — Ты помнишь, как в прошлый раз написал записку о том, что портрет Джиневры — подделка?

— Помню, — кивает Пьетро. — И что с того?

— Записку нашли не так давно и заинтересовались портретом. Вот этот святой отец, — Барбарелла кивает на Варфоломея. — Он очень много знает и про картины, и про нас. Он рассказывал мою историю, и ни разу не приврал и не ошибся!

Варфоломей снисходительно улыбается.

— Дочь моя, мне незачем искажать факты, и я стараюсь не допускать ошибок в моей научной работе. Роберто Казолари был моим уважаемым коллегой, и он много рассказывал мне в том числе и обо всех вас.

— Так это вы теперь на месте господина Казолари? — Пьетро хмуро смотрит на священника.

— Нет, сын мой, не я. У меня своя ответственность и свои картины. Но Патрицио Маркони попросил меня о консультации.

Пьетро смотрит на Барбареллу. Та пожимает плечами. Ставит корзинку на стул у стены и возвращается к ним.

— Наверное, это человек, который здесь вместо Роберто? Мы можем спросить Мауро, он должен знать. Мауро, ты ведь расскажешь нам? — она поворачивается к тяжело дышащему господину Кристофори, которого до сих пор держит молодой человек в сером мундире. — Габриэле, он не нарисованный, он настоящий, он может перестать дышать! Отпусти его!

Габриэле смотрит на Пьетро. Тот кивает. Мауро Кристофори свободен и отдышивается, но у него за спиной стоит Пьетро-младший.

— Сын мой, ты можешь дышать? У тебя с собой твоё лекарство? Врача-то мы и не захватили, — беспокоится Варфоломей.

— Могу, — сипло говорит тот, отдышавшись. — Всё правда, Патрицио нашёл записку, решили обратиться к специалистам музеев Ватикана, конкретно к господину Диаманте, то есть к отцу Варфоломею. Он приехал сюда сам, изучил портрет, сообщил, что это плохая подделка, и спросил, каким местом мы на него смотрели так долго. Господин директор очень огорчился и заключил договор на экспертизу двадцати полотен из коллекции. В итоге госпожа Барбарелла отправилась к ним в Рим, а сюда приехала госпожа Джованнина, вот она, вы все её видели, наверное, она здесь была две недели. А потом, три дня назад, я был в Риме по делам, и отец Варфоломей сказал, что нужно поговорить. Я приехал к ним, а они мне стали зубы заговаривать, про портреты, да как они выражают свою волю. Но я ничего им не рассказывал! И я не знаю, что ты там у них устроила, что они сами обо всём догадались!

— Я просто хотела на бал, и встретить всех. Раз в год, понимаешь? Только раз в год я могу снова ощутить своё тело, говорить, петь, танцевать, просто двигаться — стоять ногами на полу, понимаешь? Смотреть глазами — в глаза, слышать дыхание, двигаться в такт! Ты живой, где тебе понять! Ты каждый день ходишь по улице, а я могу выйти только в парк и только в эту ночь, а в ноябре на улице так холодно! Да, я сделала всё, что смогла, чтобы сегодня снова оказаться здесь. Кто скажет, что я была неправа?

— Я и думать боюсь о том, что ты делала, — тихо говорит Пьетро и смотрит только на неё.

— Госпожа Барбарелла сделала всё, чтобы привлечь наше внимание к её особе и донести до нас мысль о необходимости вернуть её домой, — подтверждает Себастьен. — Мы знали о том, что здесь творится чертовщина. Но мы, конечно, и предположить не могли, как именно это происходит, и в каких масштабах. И, боюсь, решение посетить виллу сегодня было принято вне зависимости от любезного приглашения госпожи Барбареллы. Она, гм, легализовала наше здесь присутствие в ваших глазах, за что ей спасибо. Вы удовлетворены, господин Донати? Или мы продолжим выяснять, кто из нас и в какой мере смертен? Предупреждаю, что лично у меня нет безусловного пиетета перед искусством прежних эпох, я не искусствовед, не художник и не Варфоломей. Более того, я полагаю, что даже подпорченную картину можно восстановить, были бы умелые руки, а у меня таковые есть. Другое дело, сохранится ли в таком случае личность написанного на холсте?

— Увы, нет, — отвечает Пьетро. — К сожалению, подобный случай уже был — несколько лет назад один бестолковый работник вешал портрет моей внучки Джованны, уронил его и серьёзно повредил холст. Изображение восстановили, но Джованна никогда больше не вышла из своего портрета и не ответила нам.

— Не тот ли это художник, который работал здесь у вас и потерялся? Карло, как его звали? — Себастьен немного повышает голос, чтобы Карло услышал.

А Карло всё ещё стоит возле портрета с обнажённым клинком. Это навороченный складной нож, дорогая игрушка, которым он виртуозно владеет, об этом знает весь палаццо д’Эпиналь, и никто никогда не рвётся проверить умение Карло на себе.

— Риккардо Бирколотти, пропал двадцать пять лет назад, — уточняет Карло.

— Да, это он, — подтверждает Пьетро. — Что вы знаете?

— Не всё, — улыбается Себастьен. — Но я полагаю, что мы можем обсудить главное более узким кругом, что ли. Даже если вам и привычно говорить о тайнах и странностях посреди бальной залы. Мне кажется, ваше семейство будет вам благодарно, если вы отпустите их — как сказала госпожа Барбарелла? — говорить, петь, танцевать и просто двигаться.

— Тогда вам придётся отозвать ваших людей от картин.

— Договорились, — соглашается Себастьен.

Пьетро кивает. Его сын отступает от Мауро Кристофори, мужчины в мундирах отходят на несколько шагов.

Себастьен смотрит на своих — Карло опускает руку с ножом и отходит от картины на полшага, остальные выдыхают и расслабляются.

* * *

— Мы собираемся здесь не только для того, чтобы заниматься делами музея, у нас есть и свои, вы верно заметили, — говорит Пьетро. — Раз вы уже здесь — будьте моими гостями на эту ночь. Монсеньор, я был знаком с некоторыми представителями семейства Савелли — в моё время. Отрадно, что ваш род не прервался. Прав ли я, предполагая, что род вашей спутницы не прервался тоже?

Вот так. Похоже, господин Донати был знаком с кем-то из предков Элоизы! Неужели они и тогда были все на одно лицо? Элоиза внутренне собирается, прежде чем ринуться в омут.

— Рафаэла Элоиза Винченти, рада знакомству, — негромко и небрежно произносит она и протягивает руку.

Свободную, естественно. На ней нет перстня в фалангу пальца, а есть просто пара колец.

Его реакция оказывается предсказуема.

— Ваше высочество… или величество? — голова опускается автоматически, но глаза испытующе смотрят.

— Высочество, — подтверждает Элоиза.

Он склоняется и целует ей руку. Себастьен спокоен, но глаза распахнуты и в них смех. Они обсудят это потом.

— Бартоломео Диаманте, он же — отец Варфоломей, наш компетентный специалист в вопросах не только искусства, но и веры, и всего, что водится в человеческих душах, — Себастьен считает своим долгом представить всех. — Лодовико Сан-Пьетро — мой друг и заместитель, госпожа Кьяра — его дочь. Она проявила большой интерес к истории вашего семейства, как в фактах, так и в легендах, равно как и госпожа Франческа — это сотрудница её высочества, — небрежный кивок в сторону Элоизы. Госпожу Перссон вы должны знать, она провела здесь у вас немало времени. Остальные — мои люди.

— Моя супруга Лоренца, мой младший сын Пьетро, — столь же церемонно произносит хозяин и представляет молодого человека в воротнике и даму в синем с золотом платье, которая всё время напряжённого разговора стояла снаружи и разве что прислушивалась.

— А почему госпожа Лоренца на портрете в другом платье? — громким шёпотом спрашивает Кьяра.

— Потому, что танцевать она больше любит в этом, — пожимает плечами Пьетро. — Дамы и господа, родичи, друзья и гости, мы рады приветствовать всех на вилле Донати. Пусть сияет свет и звучит музыка, как здесь было от века. Радуйтесь и веселитесь, ибо это наша ночь, так заведено, и так будет. Монсеньор Алессандро, возьмёте ли вы на себя снова почётную обязанность быть распорядителем нашего празднества?

— О да, — кивает монсеньор Алессандро, мужчина в синем бархате, его светлые локоны достают до плеч, перстни брызжут блеском драгоценных камней, а плащ переливается золотыми нитями подкладки.

Он делает кому-то знак, и откуда-то, непонятно откуда, звучит музыка. Элоиза знает эту музыку — это павана середины шестнадцатого века, ей доводилось под неё танцевать.

Хозяева и местные жители бойко становятся в пары — Пьетро с Лоренцей, Барбареллу приглашает монсеньор Алессандро, остальные кавалеры тоже быстро находят себе дам. Возле них останавливается совсем молодой человек в тёмном костюме — как будто это двадцатый век между мировыми войнами. Он вежливо наклоняет голову и представляется:

— Донателло Донати, к вашим услугам. Могу ли я пригласить эту даму? — он спрашивает Лодовико и кивает на Кьяру.

— Можете, — скупо соглашается Лодовико, получив от Кьяры подтверждающий кивок.

Кьяра робко улыбается, быстро надевает перчатки и подаёт руку.

— Ваше высочество, не желаете ли танцевать? — спрашивает Себастьен.

— Да, монсеньор, благодарю вас.

— Но я не знаю этого танца.

— Не страшно. Если я что-то понимаю — мы сейчас будем ходить пешком колонной, следуя за первой парой. Возможно, если мы встанем вот за этими людьми, то сможем смотреть на их ноги и делать то же, что и они.

— Вот ещё, зачем мне их ноги? Я уж лучше потом взгляну на ваши, — смеётся он.

— Договорились, — кивает она с самым церемонным видом, на какой сейчас способна.

Колонна начинает движение по бальной зале.