7. Обручённая с морем

Во вторник вечером Элоиза вернулась с тренировки. Лодовико поймал её на выходе из клуба с информацией — отец Варфоломей собирается рассказывать о чём-то монументальном по текущему делу, будет интересно, сбор у реставраторов. Значит, занести к себе лишнее и к реставраторам.

В гараже она увидела дивное: Гвидо Форте, только что явившийся откуда-то, снимал с себя не только сверкающий шлем, но и сверкающий рюкзак. Или не рюкзак? В общем, предмет ярко-красного цвета был изготовлен не то из металла, не то из пластика, имел лямки, но надет был спереди. Также на передней панели имелось решётчатое окошечко. Гвидо поместил предмет на сиденье мотоцикла, открыл крышку, сунул руку внутрь и достал того самого котёнка, которого привёз из командировки.

— Дон Гвидо, вы возите вашего кота на прогулку в этой сверкающей ракете? — изумилась Элоиза.

— Если бы на прогулку, — вздохнул тот. — Представьте, он, пока по улице болтался, умудрился простыть и заработать какое-то дурацкое воспаление. И я теперь вожу его на уколы. Такого мелкого — и на уколы! Иначе, говорят, может помереть. И ест он как-то не очень, и мяукает тихо совсем. Сказали — до пятницы уколы, а потом снова сдавать кровь, и будет видно, что дальше.

— Зверь, ну как же так? — спросила Элоиза. — Можно?

— Вам можно, — Гвидо кивнул, она взяла кота на руки.

Ну да, маленький, худенький, и нос тепловат.

Решение было абсолютно иррациональным. Котов она не выправляла никогда. Но вдруг получится? Чем сможет — поделится.

— Дон Гвидо, вы не возражаете, если я пообщаюсь с ним пару часов? Очень уж он у вас симпатичный.

— Да конечно! Вы, наверное, пойдёте к отцу Варфоломею, то есть к реставраторам? Там картину привезли из Флоренции, из того музея, куда мы все ездили.

— Пойду, — кивнула Элоиза, поглаживая кота за ушами.

— Тогда давайте вашу сумку, я вам помогу. Я иду туда же, отец Варфоломей разрешил.

* * *

В конференц-зал реставраторов они явились втроём — Элоиза с котом и Гвидо. Лодовико уже был там.

— Эла, что это? — он рассмотрел их, улыбаясь, и тоже слегка почесал кота.

— Это зверь твоего сотрудника, я просто погладить взяла.

— Себастьяно в отъезде и тебе некого гладить? — поднял он бровь.

— Я давно не общалась с котами, — пожала она плечами.

Гвидо положил её сумку на свободный стул.

— Шеф, но у Ферро даже блох уже нет, ни одной, вчера всех выловили. Осталось вылечить, и всё будет отлично! Мне сказали, у него даже кто-то породистый был в родне, потому что окрас не тигровый, а мраморный.

— А что вылечить? — нахмурился Лодовико.

— Да простыл он, прямо как Франческа. В жизни не подумал бы, что коты простывают. А вот как, оказывается.

Тем временем в помещение просочились, иначе не скажешь, помянутая Франческа, с ней Октавио — прямо вот за руку её держит, и Кьяра.

— Франческа, как твои дела? — Элоиза осмотрела сотрудницу и увидела бледность и слабость.

— Температуры нет, и я больше не чихаю. Завтра пойду к господину Бруно, он, наверное, разрешит пойти на работу.

— Неа, не разрешит, — покачал головой Октавио. — У неё не просто температуры нет, у неё тридцать пять с чем-то.

— Похоже, — кивнула Элоиза.

— Вот, поэтому пусть лежит ещё, — проворчал Октавио. — Послушаем, что там отец Варфоломей накопал, и пойдёт лежать.

Он довёл Франческу до какого-то стула и усадил. Потом ещё огляделся вокруг и притащил стул Кьяре.

Элоиза огляделась — мероприятия у реставраторов обычно были обставлены интересно. Сейчас снова что-то занавешенное стояло на подставке, и явно был подготовлен проектор. Сам отец Варфоломей расположился у экрана и давал какие-то наставления Асгерд, которая ныне Джованнина. Карло стоял за её плечом и, судя по его хитрому виду, смеялся не то над священником, не то над своей девушкой, не то над обоими. Лодовико кивнул Элоизе и подошёл к стулу Кьяры, стал о чём-то спрашивать, пока не началось.

Тут же кучкой стояла молодёжь из службы безопасности — те, кто ездил по музеям, а другой кучкой — сотрудники реставрационного отдела и пара экспертов.

Элоиза нашла себе стул с краю, где всё было хорошо видно. Она села и расположила кота на коленях. Кот жмурился, урчал и выпускал когти в её джинсы, но когти ввиду молодости кота были небольшие и вреда не причиняли.

Отец Варфоломей оглядел сборище.

— Значит, так, уважаемые дамы и господа. Рассаживаемся, не стоим, обзор никому не загораживаем. Быстро рассаживаемся, — строго добавил он, глядя на буйную молодёжь. — И сидим тихо, иначе идите вон уже сразу. Котов держим хорошо, убежит и спрячется — не найдёте потом.

Под его суровым взглядом все тихо расселись и приготовились слушать.

* * *

— В ближайшее время нашему отделу предстоит плотно работать с коллекцией виллы Донати — флорентийского музея, хорошо известного некоторым из здесь присутствующих, — отец Варфоломей грозно обвёл взглядом слушателей. — Увы, об одной картине уже точно известно, что она заменена копией, ещё одна картина внушала владельцам подозрения, и для выяснения обстоятельств её доставили к нам. Джованнина, показывай.

Асгерд-Джованнина сняла ткань с подставки, и там традиционно стояла картина. Рыжая молодая дама в рыжем же бархатном платье со шнуровкой спереди и синими привязанными рукавами смотрела в окно, за окном тоже виднелась какая-то синь.

В руках у дамы была морская каракатица.

— Фу, как она держит эту гадость, — искусствовед Габриэлла Кортезе аж плечами передёрнула. — Это ж сколько нужно было сидеть, пока позировала!

— Да вряд ли она правда держала это в руках, — не согласилась Джованнина. — Можно же было просто пририсовать, и всё. А держать она могла хоть подушку, хоть собачку. Кстати, никто не проверял, это не какая-нибудь позднейшая шуточка? Ни разу не видела портрета дамы с осьминогом, написанного в шестнадцатом веке.

— И не увидишь больше, насколько я знаю, этот — единственный, — сообщил Варфоломей. — Более того, история портрета исключает всяческие домыслы вроде «держала подушку, а пририсовали потом». И вот как раз историю-то я вам сейчас и расскажу, она не особо известна за пределами виллы Донати, а дальше соображайте сами. Кстати, картина называется «Обручённая с морем».

Жила-была в Венеции рыжеволосая девушка, и звали её Барбара Бальди, Барбарелла. Была она, если можно так сказать, потомственной куртизанкой — не из тех, кто вечерами прохаживается по берегу канала и зазывает клиентов, но из тех, за чьё время и внимание боролись знатнейшие мужчины республики.

Матушка Барбареллы, известная в недавнем прошлом куртизанка Ливия, сама умела и историю рассказать, и песню спеть, и станцевать, и несколько строк зарифмовать к случаю, читала по-латыни и по-итальянски, водила знакомство со всей верхушкой Большого Совета и смогла представить подросшую дочь нужным людям. Карьера дочери складывалась настолько гладко, что её прозвали Счастливицей, так и прикипело — Барбарелла Фелиция Бальди.

В её доме собирались приятно провести вечер — за игрой, достойным ужином либо за беседой о прекрасном и возвышенном.

Добропорядочные дамы злословили в своем кругу и потихоньку плевали ей вслед на улице — но её это не задевало нисколько. Такая уж у неё судьба, что поделать.

И шла бы жизнь Барбареллы обычным образом, но её угораздило влюбиться. Молодой Марко был племянником дожа и сам со временем должен был войти в Большой Совет. У него было не слишком много личных денег, но он выписал откуда-то невиданных размеров жемчужину нежно-голубого цвета, оправил в кольцо и послал Барбарелле.

Она приняла подарок, и идиллия их длилась целых три года — пока не сгустились тучи, и турки не принялись в очередной раз угрожать дальним рубежам.

Марко снарядил корабль, отправился на войну… и сгинул там вместе с кораблём.

У Барбареллы осталось только кольцо с невиданной жемчужиной.

Горе подкосило её. Она не принимала никого, отказывалась от подарков и встреч, не выходила из дома никуда. Так продолжалось три месяца, а потом мать вошла к ней в спальню и встряхнула её хорошенько. Мол, хватит лежать, как бревно на пристани, скоро с голоду все перемрём! Эка невидаль — любовник с войны не вернулся! И не такое случается, новых наживёшь. И вообще что за дела такие — сколько было говорено о том, что не след влюбляться в тех, с кем встречаешься, до добра это не доводит. А влюбилась — так молчи и не подавай вида.

И рассуждения матери, и более того — деятельная натура Барбареллы брали верх над печалью. Но каждый взгляд на жемчужину рвал ей сердце.

И тогда дождалась Барбарелла ночи, взяла свою лодку и одна, без гребцов, отправилась в море. Когда она вышла в лагуну и огни города растаяли за её спиной, то сняла она кольцо с пальца и бросила в морскую пучину со словами — из моря ты мне досталось, в море я тебя и возвращаю.

Кольцо исчезло в глубине, и в тот самый миг взволновалась водная гладь вокруг. Огромные водяные валы окружили маленькую лодку Барбареллы. Она перекрестилась и успела подумать, что пришёл её смертный час, и вознести краткую молитву.

На гребне волны появилось морское чудовище — его глаза светились, как люстры во дворце дожа, кожа отливала синевой, могучие щупальца мгновенно оплелись вокруг лодки. И Барбарелла услышала грозный голос у себя в голове.

«Ты отдала морю своё сокровище, море принимает твою жертву, твой залог, твою печаль. Возьми же ответный дар», — и прямо перед её лицом возникло громадное щупальце, на самом кончике которого сверкало камнями кольцо.

Ни жива, ни мертва взяла Барбарелла кольцо и сжала в пальцах. «Будет нужда — зови», — промолвило морское чудище и нырнуло в пучину. Волна вздыбилась, подняла лодку и в мгновение ока домчала её до берега.

Вернувшись домой, Барбарелла рассмотрела кольцо. Золотой осьминог, весь усыпанный зелёными каменьями, мягко обхватил щупальцами её палец.

С тех пор она носила это кольцо, не снимая.

А везти ей стало вдвойне.

Случилось так, что почтенная госпожа, супруга одного достойного гражданина из Большого Совета, приревновала её к своему мужу и обвинила в воровстве. Мол, Барбарелла украла у неё жемчужные чётки. Чётки нашлись в шкатулке обвинительницы, а сама она свалилась с балкона собственной спальни прямо в канал, да там и утонула. Хотя под балконом было неглубоко, и никто там не тонул отродясь.

Позже один из отвергнутых поклонников натравил на Барбареллу инквизицию. Мол, дьявол ей помогает в её развратной жизни. И что же? Поскользнулся на ступеньке собственного дома, да в канал. Еле выловили тело. А гондола инквизитора перевернулась вместе с гребцами, не спасли никого.

И даже великое наводнение не затронуло Барбареллу — вода дошла до верхней ступени лестницы в её дом, да там и остановилась.

А Барбарелла полюбила подолгу сидеть на берегу и любоваться морскими волнами — рассказывали, что к ней приплывали молодые каракатицы, а она подкармливала их разными лакомствами. Ещё она стала украшать дом и себя изображениями морских гадов — вышитыми, нарисованными и отлитыми специально для неё из металла.

И даже Тициан заинтересовался историей девушки с осьминогами — и написал её портрет. На том портрете Барбарелла смотрит в окно, а там, на гребне волны, можно разглядеть морское чудовище.

Со временем она основала школу для девочек-сирот — давала им образование и пристраивала потом в хорошие руки. На ворчание соседей отвечала, что лучше так, чем голодать под мостом. Перед тем, как устроить жизнь очередной воспитанницы, она садилась с ней на закате в лодку и гребла далеко прочь из лагуны — показать её морю, так это называлось. И это помогало — жили такие девушки потом если и не богато, так устроенно и сытно.

Когда Барбарелла отдала богу душу, воспитанницы и возлюбленные усердно поминали её в своих молитвах. В самый же день её смерти на море разыгрался страшный шторм, ни один корабль не мог выйти в лагуну. Рассказывали, что ночью прямо возле пристани видели огромного сине-чёрного кракена, который смотрел на город, а из его бездонных глаз катились слёзы.

А портрет Барбареллы, написанный Тицианом, привёз во Флоренцию Пьетро Донати, говорят, в молодости они были весьма коротко знакомы, и повесил в одной из самых богато убранных комнат своего дома.

* * *

Варфоломей умолк и сделал знак Эдвину, своему юному рыжеволосому сотруднику — тот налил в стакан воды и передал ему.

— Что-то не такая уж она и красотка, эта Барбарелла, — заметил Карло.

— И что тебе в ней не так? — хмыкнул Лодовико.

— Да толстая она, — пожал тот плечами.

Молодёжь согласно закивала.

— Глупые вы, — припечатал Варфоломей. — Кто ж вам сказал, что пятьсот лет назад стандарты красоты были такими же, как сейчас? Это теперь красивой считают ту девушку, что чуть объёмнее доски, да и то потому, что на ней такой удобно моду показывать. А тогда ценились дамы в теле, с белой нежной кожей и рыжими волосами, а всего этого у неё, как можно видеть, в избытке. И вообще, откуда вам знать, красива ли девушка, пока она вам даже ни разу не улыбнулась?

— Эта-то уже не улыбнётся, — заметил Гаэтано. — А жаль, я бы проверил, какова она. И ведь большие деньги за свидание просила, не иначе.

— Ещё бы, — кивнул Варфоломей, допил воду и отставил стакан. — Смотри, у неё на платье и жемчуг, и янтарь, и вышивка искусная, и на шее жемчуг, и в ушах, и в причёске, дама была определённо не бедная. Так вот, коллеги, нам предстоит высказать своё мнение на тему — Тициан ли это, или позднейшая копия.

— А потом ещё двадцать полотен оттуда же? — Джованнина тряхнула волосами и подошла к картине.

— Возможно, дочь моя, — кивнул Варфоломей. — А сейчас все могут быть свободны, сказки на сегодня окончены. Можно подойти, осторожно рассмотреть картину, руками не трогать, если вы не реставратор. Реставраторам не трогать тоже — пока.

Молодёжь согласно покивала и стала постепенно вытекать из зала. Гвидо подошёл к Элоизе и она вернула ему котёнка — тот спал, и даже не проснулся при перемене рук. Октавио что-то тихо говорил Франческе, Кьяра подошла к Лодовико, поцеловала его в щеку и сказала, что ушла работать.

Реставраторы постояли вокруг картины, тихо поговорили между собой и тоже разошлись — кроме Джованнины, которая что-то показывала на картине Карло.

Остались Варфоломей, Элоиза и верхи службы безопасности.

* * *

— Может, пойдём в «сигму»? — спросил Карло. — Там можно поесть. А то я как-то не успел поужинать. И ты тоже, наверное, — глянул он на Джованнину.

— В принципе, можно, — кивнул Лодовико. — У меня есть, что ещё рассказать, но это не обязательно делать на глазах уважаемой дамы, — он легонько кивнул в сторону портрета.

— Тогда мы сворачиваем здесь всё, — Варфоломей кивнул Джованнине, и она принялась укрывать картину, — а вы там попросите, чтобы к нашему приходу принесли чего поприличнее.

— А мы тебя обычно неприличным кормим? — Лодовико спросил-то Варфоломея, а подмигивал Элоизе.

— А у вас по-всякому бывает, — заявил Варфоломей.

Гаэтано уже звонил и командовал «доставить еды, самой вкусной, какую найдёте».

— Так вот, я об интересном нам музее, — Лодовико поставил бокал на стол и отложил вилку. — Дела таковы, что кроме недавно пропавшего хранителя исчезали и другие сотрудники тоже. За время функционирования музея, а это уже семьдесят лет, пропали три человека, госпожа Райт — четвёртая. Или ушли ночью из дома и не вернулись, или жили одни и не пришли утром на работу. Первый, точнее, первая пропала через пару лет после открытия музея, в 1949-м, второй — в 1983-м, третья — в 2002-м. Есть два интересных момента: все исчезновения случились в конце ноября, между девятнадцатым и двадцать вторым числом. И второе: этой информацией год назад интересовался один из сотрудников музея, тамошний эксперт по имени Мауро Кристофори.

— Знаком с таким, — откликнулся Варфоломей. — Знает много, но глобально — ветер в голове. Только бы заработать, не важно, как именно. То романы пытается писать на музейном материале, то сценарии сериалов. Но в криминале не замешан, или я о том не знаю.

— Лучше сериал, чем криминал, — хмыкнул Карло.

— Год назад, говоришь, — у Элоизы в голове что-то крутилось, но не складывалось. — То есть тоже в ноябре?

— Вот деталей не знаю, увы, — покачал головой Лодовико. — Но готов поговорить с ним, сам или опосредованно. Вот скажи, Карло, ты не хочешь прогуляться до виллы Донати? Ты с виду абсолютно безобиден, о том, как ты стреляешь, как бросаешь ножи и как бьёшь, у тебя на лбу не написано. Треплешься ты качественно и вызываешь доверие к себе ну просто неконтролируемо.

— А чего вдруг сразу я? — встряхнулся Карло.

— А того, — кивнул Варфоломей. — Джованнина, и ты собирайся. Поедешь, осмотришься там и поработаешь с теми картинами, которые тебе укажут. Там из твоего периода на подозрении едва ли не десяток. У них неплохая реставрационная мастерская, и сам реставратор — девочка ничего себе, с руками, но двух слов связать не может.

— Да она, наверное, боится тебя, как огня, ты ж её, поди, задавил образованием, репутацией и саном, — рассмеялся Карло.

— В таком случае Джованнина — идеальная кандидатура. Образование она получала в другом месте, круг интересов у неё тоже другой, моей репутацией она не обладает, и сана у неё тоже нет, — припечатал Варфоломей.

— Короче, собирайтесь и валите, — добавил Лодовико. — Найдите там себе какой-нибудь приличный отель, чтобы ходить на виллу недалеко, и отправляйтесь.

— Да я на колёсах отправлюсь, не пешком же, и ходить вообще не собираюсь. Так что отель выбирай, какой хочешь, — подмигнул Карло Джованнине. — Представь, какой редкостный случай — мы оба едем в одну командировку, и оба исключительно по делу. Я считаю — надо брать.

Джованнина отмолчалась, но она всегда отмалчивалась. Села за стоящий в углу компьютер и принялась искать гостиницу. Когда Карло сообразил, что она делает, то встал за спиной, и дальше они уже вполголоса обсуждали варианты.

— Будете отчитываться каждый вечер, а если вдруг что не так — сообщишь и вызовешь подкрепление, — Лодовико был традиционно обстоятелен.

— А если чертовщина? Если со мной станут разговаривать статуи и что там ещё бывает? — Карло сделал зверскую рожу.

— Чертовщину фиксировать так же, как и всё остальное. Потом зафиксированное сдавать Элоизе, она разберётся.

— Так уж и разберусь, — позволила себе усомниться Элоиза.

— Вот что я вам скажу, госпожа де Шатийон, — Варфоломей посмотрел на неё серьёзно и обеспокоенно. — Чует моё сердце, что вашего посещения виллы Донати нам никак не миновать. Но пусть сначала заинтересованные люди покопаются и поищут факты. А потом уже мы предложим эти факты вам. И вы нам их… проанализируете. Годится?

— Наверное, — кивнула она.

Факты — это нормально. Это привычно и это годится.

Впрочем, разузнать про чертовщину тоже хочется.

* * *

Барбарелла была возмущена. Почему-то вдруг её портрет снова сняли со стены! Более того, его подвергли упаковке и куда-то переместили!

Когда она снова увидела свет, вокруг было совершенно незнакомое место. Она не знала этих стен, этого потолка, и этих людей, которые её окружали, не знала тоже.

Но надо отдать им должное — они обращались с портретом бережно и аккуратно.

А потом пришёл толстый священник, осмотрел её и принялся командовать — видимо, он был там главным. Портрет поместили на подставку и выставили свет. И снова накрыли, теперь уже — мягкой тканью.

Когда белобрысая девушка сняла ткань (натуральная блондинка! а волосы-то, наверное, мягкие-мягкие!), Барбарелла оказалась перед множеством незнакомцев. Они смотрели на неё с любопытством, ей было не привыкать, конечно, на вилле Пьетро на неё всё время смотрели толпы незнакомцев, но там она уже была, как дома, а здесь ей стало не по себе. Тем более, что коротко стриженая девица в брюках обозвала её Магнуса гадостью, а вторая, та самая блондинка, вообще сказала, что это могла быть чья-то шутка! А на самом деле там подушка или собачка! Господи, какие глупости!

Священник пригласил всех усаживаться, и рассказал её историю. На удивление — рассказал правильно, ни одного факта не переврал. Интересно, откуда он столько про неё знает? Неужели Роберто рассказывал? Ох, Роберто, почему же люди смертны?

А в конце рассказа священник сообщил, что далее нужно будет установить подлинность портрета. Глупые они, ну что тут устанавливать! Глаз у них нет, что ли? Смотрят — и не видят?

А тот мужчина, который сказал, что попробовал бы… Барбарелла проводила его взглядом. Воин, или атлет, или танцор, только вот что у него с лицом? Впрочем, если не приглядываться — красавчик.

Красавчик-то красавчик, но ей до того красавчика — как до царствия божия, никак не ближе. Где он — и где она?

Да-да, где она находится? Как далеко от виллы? Как бы изловчиться и что-нибудь об этом узнать? И у неё так мало времени!