Глава 37. Торен

Я еле соображаю. Вернее, не соображаю.

Невероятно странное состояние. Вроде бы я здесь. И Айлин так естественно прижимается ко мне. Я слышу ее дыхание, спокойное, ровное. Она спит. А я? Я сплю? Звериные инстинкты просыпаются. Мне большого труда стоит не перевоплотиться.

Тьма пульсирует вокруг меня. И единственное желание — вновь и вновь любить Айлин, пока не вырублюсь от усталости. Но нельзя. Я не могу причинить ей боль. Нужно дать ей время, чтобы она восстановилась. Придется унять свою похоть.

Нет, это и не похоть вовсе. Это… что-то сверхъестественное. Меня кроет от Айлин. Даже просто от ее запаха. А от воспоминаний, как мне сладко с ней, как хорошо, как ни с кем и никогда — какой может быть сон после этого?

Она — моя истинная. Молнией в голову стреляет это понимание. Поэтому так и выкручивало меня, когда ей кто-то пытался причинить вред. Потому и я пришел тогда в Ночь Гая Фокса. Отдал бы приказ стае — разобрались бы, уладили все, но нет, меня тянуло на зов, как магнитом. И я брел туда в этой тьме, чтобы встретить свою сладость.

Сколько мог — я сопротивлялся, но… Барби чувствовала истинность нашу с самого начала. И, в отличие от меня, сразу это определила. Сколько раз пыталась соблазнить? И если бы это получилось, все могло бы сложиться по-другому.

Я смотрел на Шая и Кэмерон, на их истинность, как на проклятье, сочувствуя Бакторну. Ведь это сущее наказание — не уметь управлять своими чувствами, подчиняться им, умирать за них.

Но и втайне от самого себя завидовал им, ведь в глубине души мечтал о таком безусловном чувстве. Когда любят, потому что они есть друг у друга, и нет никого важнее. Нет, даже не любят. Предназначены.

Я догадывался, что реагирую на Айлин как-то слишком чрезмерно и не просто так. И наш секс открывает мне мою одержимость этой невыносимой надоедливой и шикарной занозой совсем с иной стороны.

Нереальное ощущение, когда касаешься нежной кожи, стараясь доставить удовольствие, и чувствуешь ответную реакцию, как свою собственную. Мы как два оголенных провода, которые пытаются отдать свою энергию. Нас замыкает и этот круговорот бесконечен.

Я знаю, что если захочу воспользоваться Айлин, раздвину ее чудесные ножки и погружусь в нее до самого упора, ей будет больно, но она испытает счастье от слияния со мной.

А я почувствую себя последним дерьмом, заставляя свое сокровище терпеть боль и муки. Наши эмоции перекручиваются. Они теперь у нас одни на двоих.

— Торен, — зовет меня во сне и вжимается в меня сильнее, закинув ножку на меня. Твою ж мать… держись, Торен. Она дожила до своего возраста девственницей — и это бесценный дар для меня. Я в какой-то дикой эйфории от того, что эта женщина — исключительно моя, я у нее первый и… останусь последним.

Я горжусь собой, что сдержался тогда на приеме. Зато сейчас у меня была возможность сделать все, как нужно, чтобы у моей роскошной девочки остались только приятные воспоминания о нашей первой ночи.

Делаю удивительное открытие — хочу поглотить ее собой, впитать, вживить под кожу, чтобы никогда не расставаться, и в тоже время — не стремлюсь торопиться. Жажду прожить с ней каждую секунду. Насладиться ею.

В прострации думаю о том, что нас ждет впереди, и становится страшно. Но я теперь точно знаю — умру за нее, не позволю ее обидеть, сделаю все, чтобы уберечь. И оставить ее не смогу. Меня переломит от этого.

Шальная мысль подсказывает, что ради нее я способен отказаться от всего — от данного мною слова, верности стае… она делает меня уязвимым и в то же время, я будто становлюсь всесильным. Сумасшествие.

Вдыхаю ее чудесный запах и пытаюсь спокойно заснуть. Но меня настораживает, что от нее исходит жар. Касаюсь ее лба — она горит!

— Айлин, — шепотом зову ее. А потом громче, но она почти не отвечает.

— Не оставляй меня, Торен, — просит во сне и дрожит. — Мне холодно, Торен.

В спальне есть камин. С трудом отлепляю от себя Айлин и выбираюсь из кровати. Спустя несколько минут, пары спичек и специальной жидкости, я разжигаю пламя. Неужели она заболела? И я не знаю, сколько я так провалялся в отключке наедине со своим сознанием, пока Айлин спала. В свете огня нахожу свои наручные часы на прикроватной тумбе — четыре утра.

— Торен, — снова зовет меня. Да что такое?

— Я здесь, девочка моя, — откликаюсь и наклоняюсь над ней. — Очнись, Айлин! Очнись!

Глажу ее по лицу, но едва Айлин распахивает веки, я отскакиваю назад. Не могу контролировать свою реакцию. Ее глаза светятся! Ярким голубым светом! Какого черта?!

— Айлин?! — я возвращаюсь обратно к ней.

— Торен, пожалуйста! Мне холодно. Очень-очень!

Так, она в сознании. Уже хорошо. Но что с ее глазами? Почему они…

Не может быть…

Заворачиваю ее в одеяло и несу к камину. Сажаю ее на прихваченную с кровати подушку и приказываю сидеть смирно.

Но она не может.

— Мне очень больно, — почти плачет моя Барби, раскачиваясь из стороны в сторону и царапает меня ногтями. Не может найти себе места. От озноба у нее дрожат губы.

— Айлин, ты меня слышишь и понимаешь? Кивни, если да.

Она слушается. Мы сидим близко к огню. Достаточно, чтобы мне самому стало невероятно жарко. Пытаюсь согреть своим телом, обнимая со спины, хотя сам сижу голой задницей на деревянном полу. Вот это незабываемую ночь я устроил! Молодец, Торен!

— У меня так себе новости для тебя. Я идиот, что не предположил это раньше, — бормочу ей в висок. — Это же так очевидно. Твоя одержимость мной…

— Что со мной? Я умру? — всхлипывает.

— Нет, милая. Точно не сегодня. Но будет очень больно.

— Почему? — дрожит, как мокрый котенок у меня в руках, а я ничего — совершенно ничего не могу сделать. И просто вызвать врача — не поможет. Вместо этого есть я. Лучше меня никто не справится с тем, что ей предстоит. Ни морально, ни физически.

— Потому что ты оборотень, дорогая! — как на духу проговариваю и невольно зажмуриваюсь.