Глава 13: Семейный ужин

Суббота наступила слишком быстро.

Я надеялась, что Виктор забудет про обещанный визит к родителям. Что у него появится срочная работа, аврал в автосервисе, важная встреча — что угодно. Но он не забыл. В пятницу вечером, лёжа в постели и листая что-то в телефоне, он бросил как бы между прочим:

— Завтра в семь. Не подведи. Мама очень хочет познакомиться с тобой поближе. И пожалуйста, будь... естественной.

Естественной. Интересно, что он вкладывает в это слово? Не той, кто прячет диктофон в кармане? Не той, кто тайком встречается с братом его бывшей? Не той, кто мечтает сбежать из его золотой клетки?

Я кивнула, уткнувшись в подушку, чтобы он не видел моего лица.

—Конечно, Витя. Я постараюсь.

Утром он уехал по делам, оставив меня наедине с подготовкой к «семейному ужину». Я перемерила полгардероба, пытаясь понять, что значит «естественная» в его понимании. Слишком скромно — заподозрят, что я пытаюсь казаться не тем, кто я есть. Слишком нарядно — сочтут выскочкой, охотницей за деньгами. В итоге остановилась на тёмно-синем платье-футляре, закрытом, но элегантном. Волосы убрала в низкий пучок. Минимум украшений — только обручальное кольцо.

За час до выхода я спрятала диктофон в потайной карман платья — маленький, плоский, почти незаметный. Если повезёт, сегодня я узнаю что-то важное. Родители Виктора наверняка будут обсуждать дела. А дела, как я уже поняла, у них те ещё.

Виктор заехал за мной без пятнадцати семь. Окинул взглядом, одобрительно кивнул.

— Отлично. Маме понравится. Только... улыбайся чаще. Она любит весёлых девушек.

Я улыбнулась — ровно настолько, чтобы показать зубы, но не слишком широко. Он, кажется, остался доволен.

Дом его родителей находился в элитном посёлке на Рублёвке. Охрана на въезде, длинная аллея, трёхэтажный особняк из красного кирпича с колоннами. На фоне заснеженного сада он выглядел как иллюстрация к «Американской трагедии» — роскошно и зловеще одновременно.

— Не дрейфь, — сказал Виктор, паркуясь. — Они люди простые. Ну, относительно.

Я не поверила ни одному слову.

Дверь открыла женщина в строгом костюме — не прислуга, судя по манере держаться. Секретарь? Помощница? Она проводила нас в гостиную, где уже горел камин, накрыт стол и ждали хозяева.

Отец Виктора, Игнатий Петрович, оказался крупным мужчиной лет шестидесяти, с тяжёлым взглядом и руками, покрытыми татуировками, которые не скрывал даже дорогой пиджак. Бывший уголовник? Или просто «деловой» человек девяностых? Я вспомнила Бориса на яхте и его слова о «семье». Кажется, пазл начинал складываться.

Мать, Елена Станиславовна, была полной противоположностью — худощавая, холёная, с идеальным макияжем и холодной улыбкой, которая не касалась глаз. Она окинула меня быстрым, профессиональным взглядом, оценивая каждую деталь: платье, причёску, обувь, кольцо.

— Алина, наконец-то, — сказала она голосом, в котором не было ни капли тепла. — Мы так много слышали о тебе. Проходи, садись.

Я села на краешек дивана, чувствуя себя экспонатом в музее. Виктор опустился рядом, положил руку мне на колено — собственнический жест, который должен был показать родителям: это моё, не трогать.

Игнатий Петрович налил себе виски, не предлагая никому другому. Смотрел на меня в упор, изучающе.

— Студентка, значит? Архитектор?

— Учусь на архитектора, да. Пятый курс.

— Дело хорошее. — Он отхлебнул виски. — Только вот наши жёны обычно не работают. Елене, вон, никогда не приходилось. И ничего, живёт.

Елена Станиславовна улыбнулась той же холодной улыбкой.

— Я занимаюсь домом, благотворительностью, светскими мероприятиями. Этого вполне достаточно для женщины.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Но сдержалась. Улыбнулась.

— У каждого свой путь. Я пока хочу доучиться. Виктор меня поддерживает.

Виктор дёрнулся — ложь была слишком очевидной. Но он промолчал. Только сжал моё колено чуть сильнее, предупреждая: не наглей.

Разговор перетёк в безопасное русло — погода, пробки, последние новости. Я кивала, улыбалась, изображала интерес. А сама слушала. Каждое слово, каждый намёк, каждую паузу.

Игнатий Петрович упомянул какого-то «Серёгу», который «решил все вопросы с таможней». Елена Станиславовна посетовала, что «девочка из хорошей семьи» могла бы быть и познатнее. Виктор рассказывал о планах расширения, о новом филиале в Подмосковье, о «партнёрах, которым можно доверять».

Диктофон в кармане работал. Каждое слово ложилось на плёнку. Каждое — улика.

Подали ужин — идеально приготовленное мясо, дорогое вино, изысканные десерты. Я почти не ела — кусок в горло не лез. Вместо этого пила воду и улыбалась.

Ближе к концу вечера Елена Станиславовна вдруг сказала, обращаясь ко мне:

— Алина, дорогая, помоги мне на кухне. Десерт нужно подать, а прислуга уже ушла.

Я встала, чувствуя спиной взгляд Виктора — настороженный, предупреждающий. Пошла за ней.

На кухне, огромной, стерильно чистой, она вдруг остановилась и повернулась ко мне. Её лицо изменилось — маска светской львицы сползла, открывая что-то другое. Усталое. Почти человеческое.

— Ты знаешь про Ксению? — спросила она в лоб.

У меня перехватило дыхание.

— Что?

— Не притворяйся. Я видела, как ты дёрнулась, когда Виктор упомянул её на Мальдивах. Он мне рассказывал. Ты нашла сообщение в телефоне, да?

Я молчала, не зная, что говорить. Лгать? Признаваться?

— Не бойся, — Елена Станиславовна вздохнула и оперлась на кухонный остров. — Я не враг тебе. Наверное. Ксения была... другой. Мы все её любили. А потом случилось то, что случилось.

— Что случилось? — вырвалось у меня.

Она п осмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Он тебе не рассказывал? Конечно, не рассказывал. Он вообще мало что рассказывает. Но ты должна знать, с кем связалась. Ксения была его партнёром. И любовницей. Три года. А потом она захотела большего. Долю в бизнесе, официальный статус. И Виктор... испугался. Или разозлился. Не знаю. Но то, что он сделал... это было жестоко. Даже по нашим меркам.

Я слушала, и внутри всё холодело. Она говорила это спокойно, как о чём-то обыденном. О разрушенной жизни как о неприятном инциденте.

— Вы знаете, что с ней сейчас? — спросила я тихо.

Елена Станиславовна пожала плечами.

—Говорят, в Европе. Лечится. Нервы, депрессия. В общем, ничего удивительного. Такие, как мы, редко выходят сухими из воды. Всегда кто-то платит.

Я смотрела на неё и не могла понять — она сочувствует? Предупреждает? Или просто констатирует факт?

— Я говорю это не чтобы напугать тебя, — продолжила она. — А чтобы ты понимала: в этой семье слабых не любят. Если ты будешь просто женой, куклой, украшением — ты не выживешь. Тебя сожрут. Как Ксению. Как многих до неё. Но если ты сильная... если сможешь стать своей... тогда, возможно, у тебя есть шанс.

Она подошла ближе, взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, в кольцах.

— Я хочу тебе помочь, Алина. Не из жалости. Из эгоизма. Мне надоело смотреть, как мой сын превращается в своего отца. Мне надоело бояться за каждую женщину, которая входит в этот дом. Если ты сможешь его изменить — я буду на твоей стороне. Если нет... что ж, тогда берегись.

Она отпустила мою руку, повернулась и взяла поднос с десертом.

— Идём. Не будем заставлять их ждать. И запомни: этого разговора не было.

Я вышла за ней в гостиную, чувствуя, как дрожат колени. Виктор посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. Только когда мы садились за стол, шепнул:

— О чём говорили?

— О десерте. Она учила меня правильно подавать панакоту.

Он усмехнулся, но в глазах осталась тень подозрения.

Остаток вечера прошёл как в тумане. Я улыбалась, ела, пила вино, отвечала на вопросы. А в голове крутились слова Елены Станиславовны: «Если ты сможешь его изменить — я буду на твоей стороне».

Что это было? Предложение союза? Ловушка? Проверка?

Я не знала. Но одно знала точно: сегодняшний разговор записан. И эта запись, возможно, станет ещё одним кирпичиком в стене обвинений.

Когда мы уезжали, Елена Станиславовна поцеловала меня в щеку и шепнула на ухо:

— Береги себя, девочка. И помни: у тебя есть союзница. Даже если ты пока не знаешь, зачем я это делаю.

В машине Виктор молчал всю дорогу. Только когда мы подъехали к дому, он повернулся ко мне.

— Что она тебе сказала на самом деле?

— Я же говорила — про десерт.

— Алина. Не ври мне. Я знаю мать. Она ничего не делает просто так.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Страх отступил — вместо него пришло что-то холодное, твёрдое.

— Она сказала, что боится за тебя. Что ты становишься похож на отца. И что я должна быть сильной, чтобы выжить в вашей семье.

Он замер. В его глазах мелькнуло что-то — боль? Удивление? Злость?

— Она не имела права...

— Она имела. Потому что это правда, Витя. Ты становишься похож на монстра. И если ты не остановишься... я не знаю, что будет дальше.

Я вышла из машины и пошла к подъезду, не оборачиваясь. Спиной чувствовала его взгляд — тяжёлый, буравящий. Но не обернулась.

В квартире я сразу прошла в ванную, включила воду и достала диктофон. Перемотала запись, нашла разговор с Еленой Станиславовной. Прослушала ещё раз. Её голос звучал тихо, но отчётливо.

— ...я буду на твоей стороне... слабых не любят... сожрут, как Ксению...

Я выключила диктофон и посмотрела на своё отражение в зеркале. Бледная, испуганная, но с горящими глазами.

Я не знала, можно ли верить Елене. Не знала, чего она на самом деле хочет. Но одно знала точно: теперь у меня есть запись, на которой мать Виктора фактически признаёт, что её сын разрушил жизнь другой женщины.

Если понадобится, эта запись станет оружием.

Я спрятала диктофон, умылась холодной водой и вышла в спальню. Виктор уже лёг, отвернувшись к стене. Я легла на самый край кровати, спиной к нему.

В тишине ночи я слышала его дыхание — неровное, тяжёлое. Он не спал. Думал. О чём? О моих словах? О матери? О Ксении?

Я закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новая битва. А пока — спать. И видеть сны о той жизни, где можно доверять людям. Где свекровь не предлагает странные союзы, а муж не превращается в монстра, едва закроется дверь спальни.