Глава 34. Две недели спустя

Москва встретила Алину промозглой сыростью и запахом мокрого асфальта. Март вступал в свои права агрессивно — с лужами по колено, с противным ветром, который задувал за воротник, с серым небом, которое давило на плечи. После тишины Тверской области город оглушал. Машины сигналили, люди куда-то бежали, эскалаторы в метро гудели, как раненые звери.

Алина стояла у выхода из вокзала, сжимая в руке телефон. Марк обещал встретить, но задерживался. Она уже пожалела, что не взяла такси, но деньги — даже те, что лежали на новом счёте — приходилось тратить с умом. Дядя Витя научил её: «Не жируй, девочка. Жирное — к беде».

— Алина!

Она обернулась. Марк бежал к ней через площадь, перепрыгивая лужи. В одной руке держал два стаканчика кофе, в другой — пакет с надписью кондитерской. Он остановился перед ней, запыхавшийся, с каплями дождя на куртке.

— Прости, пробки. Твой поезд пришёл раньше?

— На пять минут, — Алина улыбнулась, чувствуя, как напряжение отпускает. — Ничего страшного.

Марк протянул ей кофе. Она взяла, и тепло разлилось по ладоням, поднимаясь выше, к груди, где всё последние дни было холодно и пусто.

— Поехали, — сказал он. — Покажу твою новую берлогу.

Они сели в такси — Марк назвал адрес, который Алина не узнала. Машина петляла по дворам, объезжая бесконечные дорожные работы. За окном мелькали стандартные московские пейзажи: новостройки, старые пятиэтажки, детские площадки с качелями без сидений.

— Это спальный район, — сказал Марк, будто извиняясь. — Не центр. Но тихо. И безопасно.

— Мне не нужен центр, — ответила Алина. — Мне нужен угол, где можно выспаться.

Такси остановилось у серой панельной девятиэтажки. Двор был обычным: несколько машин, бочка для мусора, бабушка на лавочке с палкой-киянкой для голубей. Алина вышла из машины и подняла голову. Дом смотрел на неё десятками одинаковых окон.

— Третий этаж, — сказал Марк, открывая подъездную дверь. — Лифта нет, но это полезно. Будешь в форме.

Квартира оказалась маленькой — тридцать восемь метров, разделённых на узкий коридор, крошечную кухню и комнату, в которой помещались только диван, стол и шкаф. Но окна выходили во двор, на старые липы, и пол был деревянным — скрипучим, тёплым, настоящим.

— Здесь жила бабушка Андрея, — пояснил Марк. — Она переехала в пансионат, квартира пустовала. Андрей сказал, можешь жить сколько нужно, пока не встанешь на ноги. Коммуналку оплатим из того фонда.

Алина прошла по комнате, провела пальцем по подоконнику — чисто. На плите стоял чайник, в холодильнике лежали яйца, молоко и зелень. Кто-то подготовился.

— Ты постарался, — сказала она тихо.

Марк пожал плечами, пряча глаза:

— Ксения помогала. И Дмитрий. Он сказал, зелень полезна для нервов.

Алина рассмеялась — первый раз за последние дни. Смех вышел хриплым, почти больным, но настоящим.

— Зелень для нервов, — повторила она. — Запомню.

Они распаковали её вещи — немногочисленные, собранные дядей Витей и Еленой. Два свитера, джинсы, ноутбук, папка с документами, старая фотография родителей Алины. Всё остальное осталось в той жизни, в той квартире, где стены помнили крики и слёзы.

— Завтра поедешь в университет? — спросил Марк, когда они сели пить чай на кухне.

— Да. — Алина откусила печенье. — Я говорила с деканом по телефону. Меня восстановили, но нужно сдать все хвосты за прошлый семестр. А я... — она запнулась, — я почти ничего не помню. Те месяцы — как туман.

— Вспомнишь, — сказал Марк. — Ты сильная.

— Не сильная. Упрямая. Это другое.

Он улыбнулся, и Алина подумала: какой же он красивый, когда улыбается. Не той хищной, опасной красотой Виктора, а простой, человеческой — с морщинками у глаз и ямочкой на щеке.

— Я нашёл работу, — сказал Марк. — Инструктором в бассейне. Недалеко отсюда. Платят немного, но хватит, чтобы снимать комнату у друга.

— Ты не будешь жить здесь?

— Нет, — ответил он мягко. — Мы же говорили. Медленно. Твоё восстановление — это твоё пространство. Я буду рядом, но не внутри. Пока не позовёшь.

Алина опустила глаза. Ей хотелось сказать: «Останься». Но язык не поворачивался. Страх был сильнее желания. Страх, что любой мужчина в её постели — даже Марк — однажды превратится в того, кто будет контролировать, угрожать, наказывать.

— Спасибо, — сказала она вместо этого. — За понимание.

Вечером они гуляли по двору. Лужи подсвечивались фонарями, и в них отражались голые ветки лип. Дышать было легко — городской воздух казался почти чистым после череды дождей.

— Алина, — Марк взял её за руку. — Можно тебя спросить?

— Ммм?

— Ты боишься его? Даже сейчас, когда он в тюрьме?

Она не ответила сразу. Шла, глядя под ноги, перешагивая трещины в асфальте.

— Знаешь, что сказала мне психолог в кризисном центре? — наконец произнесла она. — Она сказала: «Страх не уходит, когда насильник за решёткой. Страх уходит, когда ты перестаёшь быть жертвой». Я пока не перестала. Я учусь. Но это долго.

— Я подожду, — сказал Марк.

— А если я никогда не перестану бояться?

— Тогда будешь бояться вместе со мной. Я не боюсь твоего страха.

Алина остановилась. Повернулась к нему. В свете фонаря его лицо казалось чужим и родным одновременно.

— Поцелуй меня, — попросила она. — Только медленно. Хорошо?

Марк медленно — очень медленно — наклонился к ней. Его губы коснулись её губ легко, как осенний лист касается лужи. Никакой требовательности, никакой силы. Только вопрос: «Можно?»

Алина ответила. Сама. Сделала шаг вперёд. Прижалась теснее. Почувствовала его дыхание, его руки на своей спине — осторожные, как будто она могла разбиться.

— Спасибо, — прошептала она в его губы. — За то, что не торопишь.

— Я тебя люблю, — ответил он. — А любовь не терпит спешки.

Где-то на другом конце города, в маленькой квартире на окраине, Ксения сидела на диване, обложившись подушками. Дмитрий делал ей массаж — профессионально, сухо, без лишних прикосновений. Она зажмурилась, когда его пальцы надавили на шрам.

— Больно? — спросил он.

— Немного.

— Это хорошо. Значит, нервы восстанавливаются.

Она открыла глаза и посмотрела на него. Он был сосредоточен, губы сжаты, лоб в морщинах. И Ксения вдруг подумала: «А ведь он мог бы быть с кем угодно. Молодой, здоровый, красивый. Зачем ему я — разбитая, сломанная, с дырой в душе?»

— Дима, — сказала она. — Ты правда хочешь этого? Меня?

Он поднял глаза. В них не было жалости. Не было идиотского оптимизма. Было что-то простое и тяжёлое, как булыжник.

— Я хочу, чтобы ты перестала задавать этот вопрос, — ответил он. — Каждый раз, когда ты спрашиваешь, я чувствую, как ты сомневаешься во мне. А мне это больно.

— Извини.

— Не извиняйся. Просто поверь. Не сразу. Со временем.

Ксения кивнула и снова закрыла глаза. Пальцы Дмитрия двигались по её спине, разминая затекшие мышцы. И в этой простой, почти медицинской ласке было больше нежности, чем во всех романах, которые она читала в юности.

А в СИЗО, в камере на четверых, Виктор лежал на нарах и слушал, как храпит сосед справа. Храп был мерзким — сиплым, прерывистым, как у старой собаки. Но Виктор не обращал внимания. Он думал.

Адвокат приносил новости. Алина живёт в какой-то халупе на окраине. Марк устроился в бассейн. Ксения ползает по врачам. Мать — в монастыре, молится за его душу.

«Молись, мама, — подумал Виктор. — Молись. Только не за меня. За себя. Потому что когда я выйду, ты пожалеешь, что родила меня на свет».

Он улыбнулся в темноту. Зубы блеснули в луче света из-под двери.

— Тихо там! — крикнул надзиратель.

Виктор закрыл глаза. Он умел ждать. Он всегда умел ждать.