Глава 35. Три недели спустя

Университет встретил Алину запахом кофе, мела и молодости. Она стояла у входа, сжимая в руках студенческий билет — новенький, с её фотографией, где она улыбалась. Та улыбка казалась теперь чужой. Слишком лёгкой. Слишком беззаботной. Словно на фотографии был совсем другой человек — та Алина, которая не знала, что такое страх, когда муж берёт за руку.

— Алина? Алина!

Она обернулась. К ней бежала девушка — пухлые щёки, хвост на макушке, очки в яркой оправе. Одногруппница. Катя. Они сидели за одной партой на первом курсе, пили кофе в буфете, сплетничали о преподавателях.

— Господи, ты где пропадала? — Катя обняла её так крепко, что Алина чуть не задохнулась. — Мы уже думали, ты бросила учёбу. Связи не было, телефон молчит...

— Были проблемы, — ответила Алина осторожно. — Личные. Но теперь всё... не всё, конечно. Но я вернулась.

Катя отстранилась, заглянула в глаза. В её взгляде мелькнуло что-то — не жалость, скорее беспокойство.

— Ты похудела, — сказала она. — И выглядишь... старше. Хотя прошло всего полгода.

— Стресс, — Алина пожала плечами. — Лучшая диета.

Они вошли в здание вместе. Коридоры были полны студентов — кто-то спешил на лекции, кто-то стоял у стенда с объявлениями, кто-то целовался у окна, игнорируя поток людей. Обычная жизнь. Та, которую Алина так хотела вернуть.

И которая теперь казалась невыносимо громкой.

Лекция по архитектурной графике проходила в аудитории на третьем этаже. Преподаватель — пожилой мужчина с седой бородой и руками в краске — не сделал скидку на её отсутствие.

— Ветрова, — сказал он, когда она вошла. — Живая. Садитесь. Долги сдадите на следующей неделе, иначе до свидания.

— Спасибо, — прошептала Алина и села на свободное место у окна.

Она пыталась слушать, но слова разлетались как птицы — она ловила их, складывала в голове, но смысл ускользал. Аксонометрические проекции, методы построения теней, композиционные приёмы. Всё это она знала когда-то, но теперь знание рассыпалось в прах.

«Я тупая, — подумала Алина с отчаянием. — Я ничего не помню. Я ничего не умею».

Она закрыла глаза, сжала виски пальцами. В голове шумело. И сквозь шум пробивался голос Виктора: «Ты без меня ноль. Без меня ты никто. Ты даже учёбу бросишь, потому что у тебя мозгов не хватает».

— Ветрова! — голос преподавателя прозвучал как выстрел. — Вы спите?

— Нет, — Алина открыла глаза. — Извините. Я... я слушаю.

— Тогда повторите, что я сказал про построение падающих теней в интерьере.

Алина замерла. В аудитории стало тихо. Она чувствовала взгляды однокурсников — кто-то с сочувствием, кто-то с любопытством, кто-то с равнодушием. Катя сжала её руку под партой.

— Тени строятся от источников света, — начала Алина медленно, подбирая слова. — Если источник один — тени параллельны. Если несколько — они пересекаются. Для интерьера важно учитывать материал поверхностей... потому что отражённый свет меняет направление теней...

Она говорила и сама удивлялась, откуда берутся слова. Тело помнило то, что голова, казалось, забыла. Пальцы, привыкшие к карандашу, уже рисовали в воображении схемы.

— Достаточно, — преподаватель кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Тройку поставлю. Но на следующей неделе жду чертежи. Все.

Алина выдохнула. Катя толкнула её локтем:

— Ты молодец. Я думала, он тебя съест.

— Я думала тоже, — призналась Алина.

После пар они пошли в буфет. Катя взяла два пирожных и чай, Алина — только чай. Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось, кроме как лечь и не двигаться.

— Алина, — Катя наклонилась к ней, понижая голос. — Ты можешь не отвечать, но... это из-за мужа, да? Я видела новости. Про суд. Про... ну, всё это.

Алина замерла. Чай в чашке остывал. Она знала, что этот разговор неизбежен — история стала публичной, и её лицо мелькало в газетах. Но одно дело знать, и совсем другое — слышать это от человека, с которым ты сидел за одной партой.

— Да, — сказала она тихо. — Из-за него.

— Господи, — Катя схватила её за руку. — Прости. Я не хотела... Просто ты такая молодец, что смогла. Я бы не смогла. Наверное.

— Смогла бы, — Алина посмотрела на неё. — Когда выбора нет — все можем.

Они помолчали. В буфете было шумно — звенели ложки, кто-то смеялся, кто-то ругался из-за очереди. Обычная жизнь. Которая не знала, что у Алины внутри — война.

— Кать, — сказала Алина. — Ты можешь никому не говорить? Ну, что я та самая, из новостей. Я не хочу... не готова к вниманию.

— Конечно, — кивнула Катя. — Обещаю.

Она не спросила про шрамы, которые Алина прятала под длинными рукавами. Не спросила, почему она вздрагивает, когда кто-то громко хлопает дверью. Не спросила, почему смотрит на каждого мужчину в коридоре как на потенциальную угрозу.

Катя просто сидела рядом, ела пирожное и рассказывала про нового парня. И это было именно то, что нужно Алине. Немного нормальности. Немного тишины.

Вечером Алина вернулась в свою маленькую квартиру. Скинула куртку, прошла на кухню, включила чайник. На столе лежала записка от Марка — он оставлял их каждый раз, когда заходил проверить, всё ли в порядке.

«Привет. Был тут, покормил цветы. Купил тебе настольную лампу — старая слишком тусклая. Увидимся в пятницу. Целую. М.»

Алина взяла записку, понюхала — пахло его парфюмом, смешанным с табаком (он пытался бросить курить, но пока безуспешно). Она улыбнулась и спрятала бумажку в ящик стола, где уже лежало с десяток таких же.

Потом села за стол, включила новую лампу и раскрыла учебник. Нужно было готовиться к сдаче долгов. Чертёж за чертежом, формула за формулой.

«Я смогу, — сказала она себе. — Я уже смогла главное. Остальное — просто».

Но когда стемнело, когда город за окном погасил огни, она снова не спала. Смотрела в потолок, слушала, как скрипит половица в коридоре — старая квартира дышала, как живая. И думала о том, что сказал Марк: «Страх не уходит, когда насильник за решёткой».

Он не ушёл. Он сидел внутри, в груди, в горле, в пальцах, которые до сих пор помнили, как дрожали, когда Виктор сжимал их слишком сильно.

Алина закрыла глаза. И заставила себя дышать. Глубоко. Ровно. Как учил психолог.

«Я здесь. Я в безопасности. Меня не тронут».

Она повторяла это как мантру, пока сон не пришёл — тяжёлый, без сновидений, похожий на обморок.

В тот же вечер, в другом конце города, Ксения сидела на кухне с Дмитрием. Он готовил ужин — что-то итальянское, с томатами и базиликом. Она наблюдала за его руками — уверенными, спокойными. Такие руки не могут причинить боль. Или могут? Ксения уже знала: могут любые.

— Дима, — сказала она. — Ты когда-нибудь злился на женщину? По-настоящему. Так, чтобы хотелось ударить?

Дмитрий замер с ножом в руке. Повернулся к ней. В его глазах не было страха или вины — только внимание.

— Нет, — ответил он. — Никогда. Меня бил отец. Я знаю, как это больно. И я поклялся, что никогда не буду таким.

— Многие клянутся, — Ксения горько усмехнулась. — А потом всё равно.

— Тогда не верь мне. Просто смотри. Время покажет.

Он вернулся к готовке. Ксения молчала, но внутри что-то дрогнуло. Может быть, лёд. Может быть, стена. Она ещё не знала. Но впервые за долгое время ей захотелось, чтобы стена рухнула.

А в монастыре, за сотни километров от Москвы, Елена стояла на вечерней службе. Свечи горели ровно, лики святых смотрели с икон строго и милосердно одновременно.

«Господи, — шептала она. — Прости меня. Прости его. Прости нас всех».

Она молилась не о том, чтобы сын вышел. Она молилась о том, чтобы когда-нибудь, если он выйдет, он не причинил больше никому вреда.

Но даже в молитве она не верила, что это возможно.