Глава 48. Январь

Новый год встретил Москву трескучими морозами — столбик термометра опустился до минус двадцати пяти, и город замер в хрустальном плену. Алина стояла на перроне вокзала, сжимая в руке билет на поезд до Самары. Марк был рядом — молчаливый, напряжённый, готовый сорваться в любую минуту.

— Ты уверена? — спросил он в сотый раз.

— Нет, — честно ответила Алина. — Но я должна.

Они не спали всю ночь — говорили о прошлом, о будущем, о страхах. Алина боялась ехать одна, но ещё больше боялась взять Марка с собой. Встреча с матерью должна была быть личной — без свидетелей, без защитников. Только она и женщина, которая родила её, а потом бросила.

— Позвони, как приедешь, — сказал Марк, обнимая её на прощание. — И ещё. Если что-то пойдёт не так — сразу звони мне. Я сяду в первый же поезд.

— Хорошо, — пообещала Алина.

Она села в вагон, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как перрон, а за ним и город уплывают назад, в снежную дымку.

Поезд шёл шесть часов. Алина не спала — пила чай из пластикового стаканчика, листала книгу, но не читала. В голове крутились воспоминания — мама, какой она была в детстве: весёлая, громкая, с вечными пирожками и запахом духов «Красная Москва». А потом — развод, новый муж, новые дети, и Алина стала лишней. Не выгнали, нет. Просто перестали замечать.

«Ты уже взрослая, — сказала мама, когда Алине исполнилось шестнадцать. — Сама справишься».

Она справилась. Поступила в университет, сняла комнату, работала по ночам. А потом встретила Виктора — такого заботливого, такого щедрого, такого непохожего на всех, кто был до него.

«Как же я ошибалась», — подумала Алина.

Поезд прибыл в Самару ровно по расписанию. Алина вышла на перрон, вдохнула морозный воздух и почувствовала, как дрожат колени.

«Ты справишься, — сказала она себе. — Ты уже справлялась с большим».

Мать ждала её у выхода — маленькая, седая, в старом пуховике и вязаной шапке. Алина сначала не узнала её — женщина выглядела на десять лет старше, чем была на фотографиях в соцсетях.

— Доченька, — мать шагнула навстречу, протянула руки. — Прости меня. Прости, пожалуйста.

Алина стояла, не двигаясь. Внутри боролись два чувства — обида, такая сильная, что хотелось развернуться и уйти, и жалость — к этой старой, несчастной женщине, которая, возможно, тоже была жертвой. Жертвой обстоятельств, страха, собственной слабости.

— Здравствуй, мама, — сказала Алина наконец и сделала шаг вперёд.

Они обнялись — и в этом объятии было всё: боль, прощение, надежда, слёзы. Мать плакала навзрыд, прижимаясь к плечу Алины, и та гладила её по спине, как маленького ребёнка.

— Поехали домой, — сказала мать, когда слёзы закончились. — Я пирогов напекла. С капустой, как ты любишь.

— Поехали, — кивнула Алина.

Дом оказался маленькой хрущёвкой на окраине города — старые обои, скрипучий пол, запах кошек и капустных пирогов. На стенах висели фотографии — Алина узнала себя в пять лет, в десять, на выпускном. Все эти годы мать хранила их. Все эти годы помнила.

— Твой отчим ушёл, — сказала мать, наливая чай. — Два года назад. Сказал, что я слишком старая и скучная. Сводные братья живут отдельно, звонят раз в месяц.

— Ты одна? — спросила Алина.

— Одна, — кивнула мать. — Как ты когда-то. Только я не справилась. А ты справилась.

Они сидели на кухне, пили чай с пирогами, и Алина рассказывала — не всё, но многое. Про Виктора, про суд, про Ксению, про фонд. Мать слушала, не перебивая, и по её щекам текли слёзы.

— Я должна была быть рядом, — сказала она. — Я должна была защитить тебя. Но я испугалась. Испугалась, что он придёт и ко мне. Что обидит моих других детей. Я трусиха.

— Ты не трусиха, — ответила Алина. — Ты просто слабая. Как и я когда-то. Но слабость можно победить.

— Я уже стара, — мать покачала головой. — Мне поздно меняться.

— Никогда не поздно, — твёрдо сказала Алина. — Посмотри на меня. Я изменилась. И ты сможешь.

Они говорили до вечера — о прошлом, о будущем, о том, как живут соседи и что показывают по телевизору. Обычные разговоры, которых у них никогда не было.

Алина осталась ночевать — спала в своей старой комнате, на диване, который помнил её детские сны. И ей приснился Виктор — он стоял у окна и смотрел на неё своими холодными глазами.

— Я найду тебя, — сказал он. — Где бы ты ни была.

— Попробуй, — ответила Алина во сне.

Она проснулась в холодном поту, но не закричала. Села на диване, обхватила колени руками и прошептала в темноту:

— Я не боюсь тебя. Слышишь? Не боюсь.

Наутро Алина уехала. Мать стояла на перроне, махала рукой и плакала. Алина смотрела на неё из окна вагона и чувствовала, как внутри отпускает что-то, что держало её годами.

— Я приеду ещё, — сказала она себе. — Обязательно.

В Москве её встретил Марк — замерзший, взволнованный, с букетом белых хризантем.

— Ну как? — спросил он.

— Хорошо, — ответила Алина. — Мы поговорили. Я простила её. Не полностью, но... начала.

— Это главное, — сказал Марк, обнимая. — Ты молодец.

Они поехали домой, и всю дорогу Алина сжимала его руку и молчала. Она думала о том, что жизнь — штука сложная. Что иногда, чтобы простить, нужно сначала понять. А чтобы понять — нужно пережить то же, что и тот, кого ты осуждаешь.

«Я стала мудрее, — подумала она. — Наверное, это и есть взросление».

В конце января Ксения получила ещё одно письмо из колонии. На этот раз не от администрации, а от самого Виктора. Он писал — аккуратно, каллиграфическим почерком, который она знала слишком хорошо.

«Ксюша, привет. Скучаю по тебе. Помнишь, как мы сидели в кафе на Тверской, пили кофе и строили планы? Ты была такой красивой в том красном платье. Я часто вспоминаю тебя. Скоро увидимся. Передавай привет брату. В.».

Ксения прочитала письмо, сжала в кулаке и выбросила в мусорное ведро.

— Не отвечай, — сказал Дмитрий, наблюдая за ней. — Не корми его.

— Я и не собираюсь, — ответила Ксения. — Пусть гниёт там со своей злобой.

Но внутри всё дрожало — не от страха, а от омерзения. От осознания того, что этот человек когда-то был рядом. Что она его целовала. Что верила ему.

— Я хочу, чтобы он умер, — сказала Ксения тихо. — Там, в тюрьме. Чтобы никогда не вышел.

— Он не выйдет, — сказал Дмитрий, обнимая её. — Мы не допустим.

— А если допустим?

— Тогда встретим. Вместе. И покажем, что он нас не сломал.

Ксения кивнула, уткнулась носом в его плечо и заплакала — тихо, беззвучно, как плачут люди, которые привыкли нести свою боль в одиночку.

Но теперь она была не одна.

А в колонии Виктор ждал ответа. Он знал, что Ксения не ответит — она гордая, сильная, злая. Именно такой он её и любил. Именно такую хотел уничтожить.

— Терпение, — сказал он себе. — Главное — терпение.

Он лёг на нары и закрыл глаза. В голове созревал новый план. Более хитрый. Более жестокий.

Он улыбнулся в темноте.

Война продолжалась.