Глава 20

В самый первый миг я настолько оторопела, что могла только смотреть на припорошенное снегом тело, от которого в сторону ущелья тянулась цепочка кровавых следов. Там, возле скал, где еще утром нависал огромный снежный козырек, грозящий при малейшей оплошности рухнуть кому-нибудь на голову, теперь возвышался громадный сугроб. Я специально его не тревожила – в случае чего шарахнет зверя по темечку и не позволит вскарабкаться на вершину. А оно вон как вышло… теперь никакого козырька там уже не было. Просто потому, что кто-то потревожил его раньше меня. Кто-то, кто чудом отыскал мое затерянное в снегах логово, без всякого страха прошел смертельно опасной тропой. Добрался до выхода. Неосторожно ступил на тонкую кромку. И, похоже, рухнул с высоты четырех человеческих ростов, лишь по счастливой случайности не свернув себе шею.

Я снова перевела ошарашенный взгляд на неподвижного волка.

Да нет… не может быть! Там же снег еще рыхлый! Лохматому пришлось бы пробираться в нем по грудь, а то и глубже! Где прыгая, как ловкая белка, где разгребая сугробы лапами, как тюлень! В гору! Один! Да еще мое ущелье тянется на целых триста шагов! Без необходимой сноровки даже для оборотня это верная смерть! На такой высоте, да еще зимой, когда при сильной нагрузке горло в кровь разорвать можно…

Моих ноздрей коснулся смутно знакомый, с трудом пробивающийся сквозь тяжелый дух крови запах, и я в ужасе отшатнулась, глядя на исхудавшего, искалеченного, стершего себе когти до крови зверя, сумевшего в одиночку осилить путь, который далеко не каждому баскху был по силам.

Боже мой, Рокхет…

Да что ж ты за дурак такой, а?! И каким ветром тебя вообще сюда занесло?!

Впрочем, нет. Сейчас не это главное. Надо затащить его внутрь, согреть, перевязать… и накормить, наверное?

Недолго думая, я сменила форму, цапнула потерявшего сознание оборотня зубами за загривок. Поднатужилась, поднимая сильно изменившееся, но все еще тяжелое тело. И, хрипло порыкивая, с трудом затащила его в дом.

Бросив обледеневшего зверя возле огня, снова перекинулась и, закрыв дверь, помчалась за посудой, чтобы поставить на огонь воду. Еда… еды у меня пока навалом, но вряд ли оборотень сможет в ближайшее время нормально жевать. Вон все губы в кровь изорвал. Верхнего клыка лишился. Язык отморозил, будто снег не только лапами рыл, но и пастью хватал. На морду вообще без слез не взглянешь. Вся шкура в сосульках. Висит, как на пугале. Отощал, будто три года одними объедками питался. А теперь лежит мне тут, полы пачкает… пр-ридурок!

Ругаясь сквозь стиснутые зубы, я заметалась по дому, позабыв обо всем на свете. Зверь не мешал. Напротив, затаился, настороженно посматривая, как я набрасываю на искалеченного оборотня теплый плед, обмываю и перевязываю израненные лапы, стираю кровь с разорванных губ, тщетно пытаюсь напоить его из глиняной плошки. А потом с новой руганью бегу на поиски бутылки, после чего заливаю туда уже теплый, оставшийся с обеда бульон и уже в таком виде пытаюсь влить его в глотку обессилевшего зверя.

Рокхет, как назло, все никак не мог прийти в себя. Отогревшаяся в тепле шерсть повисла грязными клочьями, на спине и боках она местами успела сваляться в настоящие колтуны, на живот и пах смотреть страшно, настолько там все было плохо. Нежная кожа оказалась иссечена до такой степени, что там места живого не осталось. Чем уж он себя так… или кто его так, не знаю, но казалось, что передо мной лежит не величественный зверь, которым я в свое время так восхищалась, а какой-то бродяга. Бесконечно уставший, изможденный до последней стадии волк, который, словно в насмешку, совершал свои последние вздохи.

Наверное, я никогда не узнаю, сколько времени и сил он потратил, чтобы сюда добраться. Но главное, никто и никогда не скажет, зачем ему вообще понадобилось это делать. Он больше не был мне должен. Я ведь его отпустила. И вот он здесь. Заперт со мной в проклятой долине. Да еще и умирает у меня на руках.

Когда из горла волка вырвался долгий прерывистый вздох, мой зверь обеспокоенно заскулил и заскребся.

– Без тебя вижу, – прошептала я, лихорадочно заметавшись взглядом по сторонам. – Времени совсем не осталось…

Волк снова вздохнул. Тихо, устало, словно потратил все силы на борьбу со стихией. И судя по тому, каким слабым стало его дыхание, он действительно умирал. А я ничего не могла с этим поделать.

Зверь снова заскребся, отчаянно не желая видеть лежащего у камина оборотня мертвым. И тут, как специально, в окно лукаво заглянула луна. Круглая, яркая, она залила своим светом всю немаленькую комнату и снова, как когда-то, заплясала на неплотно сомкнутых веках Рокхета.

– Богиня… – сглотнула я, запоздало сообразив, что кое-чем все-таки могу ему помочь.

Луна в ответ засветилась ярче. Зверь настойчиво пихнул меня лапой. И после этого я все-таки решилась – метнувшись на кухню, цапнула со стола нож, резанула по собственному запястью и, ухватив волка здоровой рукой за полураскрытую пасть, стряхнула на распухший язык несколько алых капелек.

– Великая, помоги!

Рана на руке тут же закрылась. Луна, как назло, забежала за тучку, а укрытый теплым пледом оборотень как лежал неподвижной колодой, так и продолжал лежать, пока я истово над ним молилась.

Не знаю. Обычно Иллари не делала снисхождений и не дарила смертным одни и те же подарки дважды. Но луна не должна была обмануть. Это был знак… по крайней мере, мне так показалось. Да и какая теперь разница? Рокхету все равно не жить. Так что, если у меня и была какая-то возможность отвести от него смерть, я ею уже воспользовалась.

Какое-то время я просто сидела, держа голову волка на руках и настойчиво всматриваясь в его потускневшие зрачки. Дышать он вскоре перестал. Сильные лапы, дрогнув, красноречиво вытянулись. Притаившийся внутри меня зверь горестно заскулил, отчаянно не желая верить, что все кончено. Но сама я по-прежнему надеялась. Молча молилась. Ждала. И все-таки дождалась! Потому что в какой-то момент в груди могучего волка снова раздался слабый толчок, в перехваченном спазмом горле что-то заклокотало. Еще через миг мою руку опалило горячим дыханием, и я с облегчением прижалась щекой к морде изможденного оборотня.

– Спасибо, великая! Я дважды твоя должница!

Луна, словно услышав, лихо подмигнула с небес и снова исчезла. На этот раз – насовсем.

Меня это, правда, уже не заботило. Помогла и помогла, огромные ей почет и благодарность, но Рокхет все еще неимоверно слаб, изранен и может потерять бесценный дар Иллари с такой же легкостью, как и обрел. Надо высушить ему шерсть, как следует согреть и проследить, чтобы с ним больше ничего не случилось. А для этого придется нагреть еще воды, сварить большую кастрюлю бульона, достать из ледника свежее мясо, дать ему оттаять, порубить кусочками и потом только ждать, когда волк будет способен его проглотить.

Я крутилась волчком вокруг Рокхета до самого утра, ухаживая за ним, как сердобольная нянька. Поила, когда требовалось, пыталась кормить, обтирала, согревала. К рассвету вконец умаялась и, только когда оборотень забылся тяжелым сном, рискнула немного подремать.

Поскольку бросать его одного мне не хотелось, а затащить на второй этаж не вышло бы ни при каких условиях, я просто сменила ипостась и покемарила, прижавшись к нему мохнатым боком. Ближе к полудню была разбужена собственным зверем. Сбегала на улицу проветриться. Затем снова вернулась, накормила-напоила истощенного волка. Кое-как его обмыла, стараясь не задеть свежие раны. И горестно вздохнула, обнаружив, что за ночь они ничуть не затянулись.

Это ж до какой степени себя надо было довести, чтобы даже знаменитая волчья регенерация отказала?

– Давай, лохматый, ешь, – приговаривала я, отпаивая оборотня бульоном из бутылки. – Мне же тебе еще уши надрать будет нужно. А как я их откручу, если они и так еле держатся?

Волк не сопротивлялся и, кажется, еще не до конца осознавал происходящее. Его глаза были мутными, больными, взгляд расфокусированным. Горячий нос время от времени тыкался мне в ладони, но ни капли узнавания Рокхет не проявлял. Он просто ел, пил, спал, стараясь повернуться спиной к огню. И больше не выказывал никаких желаний.

– Вот ведь горе ты мое, – посетовала я, когда он в очередной раз закрыл глаза и уснул, даже не допив бульон из бутылки.

Рокхет, само собой, ничего не ответил. После чего я тяжело вздохнула, уложила его голову на исхудавшие лапы и, накрыв теплым пледом, окинула глазами воцарившийся в комнате бардак.

Разбросанные тут и там тряпки, разлитая вода, засохшая на полу кровь и безнадежно испорченное покрывало. Второй раз мы с тобой встречаемся, лохматый, и во второй раз ты устраиваешь настоящий кавардак в моей жизни. Я-то думала, что после друидов мы больше не встретимся. А ты вон как – снова мне на голову свалился.

Люди в таких случаях говорят: судьба. И знаешь, кажется, я начинаю в это верить.

* * *

В себя оборотень пришел лишь на третий день, и это само по себе было поводом серьезно обеспокоиться. Я его пробуждения, к сожалению, не застала, потому что в этот момент ковырялась на леднике в поисках подходящего куска замороженного мяса. Услышав шум, тут же вернулась и в буквальном смысле слова обмерла, когда обнаружила, что лохматого на прежнем месте нет, а в коридоре гремит и хлопает по перилам настежь распахнутая дверь, за которой радостно завывает вьюга.

Холод на улице стоял воистину собачий, поэтому и коридор, и комнату за пару минут успело выморозить до покрытых инеем стекол. Сообразив, куда мог деться волк, я выронила мясо и кинулась следом за ним на улицу. А потом и выругалась, обнаружив, что неподалеку от входа снежок торопливо прикрывает следы пребывания на улице большого зверя, а сам зверь обессиленно лежит у крыльца, будучи не способным взобраться на него самостоятельно.

– Болван… – простонала я, выскакивая на улицу в одних меховых тапочках. – Да что ж ты за дурак-то такой, а?! Прошлого раза было мало?! Недостаточно промерз, пока сюда добирался?

Казавшийся безучастным волк вдруг поднял лобастую голову и, показав мне страшенные зубы, угрожающе зарычал.

– Чего?! – рявкнула я. – Это ты мне сейчас сказал?!

– Р-р-р, – утробно прорычал оборотень, после чего с трудом поднялся на лапы, набычился и уставился на меня так, словно увидел кровного врага.

Я досадливо клацнула зубами:

– Вот же волчья отрыжка… стоп! Лохматый! Ты что, меня не узнал?

Рык стал громче и отчетливее, а в желтых глазах оборотня метнулось самое настоящее пламя. Хищное, дикое, неприрученное. Во дела…

Я озадаченно замерла, разом перестав злиться:

– Мм, Рокхет? Ты ничего не помнишь?

А потом до меня дошло: чтобы выжить, Рокхет не просто сменил ипостась, он полностью отдал свою жизнь, судьбу и свободу в лапы внутреннего зверя. Напомню: отчаянно не любившего его зверя, которого этот дурак слишком долго держал на цепи. Само собой, вожак поступил так лишь оттого, что выбора не осталось. А может, он просто сдался, и вот тогда его сознание затопила вторая, животная сущность, которой были чужды смирение и покорность. И которая жаждала лишь одного – выжить… выжить любой ценой.

Цели своей он, как ни странно, добился, однако сдавать человеку позиции явно не спешил. Это означало, что сейчас передо мной стоял не оборотень, а всего лишь зверь. Здоровенный, все еще смертельно опасный волк. Скорее всего, почти или вообще ничего не помнящий о своей прошлой жизни. И вполне естественно отреагировавший на появление рядом незнакомого оборотня, да еще и кошки, с потомками которой волчье племя издревле было не в ладах.

Может, конечно, стоило оставить его там и дать вдосталь насладиться последствиями обретенной свободы, но после двух суток беготни, серьезно отощавших запасов в леднике, бессонных ночей и всех прочих прелестей ухода за беспомощным зверем мне стало попросту жалко потраченных усилий. Поэтому я подумала. Оценила угрожающую позу волка и… прямо на его глазах сменила ипостась.

Быть может, более крупному зверю он все-таки уступит и проявит уважение? Не как мои коты, но все же он ведь не дурак. Наверняка понимает, как велика между нами разница. И если я не буду проявлять агрессию, не стану давить и доказывать свою крутизну, возможно, он вспомнит, кто именно и в каком виде коротал рядом с ним эти долгие ночи. Вспомнит мой запах. Опомнится. Угомонится…

Вот только мой собственный зверь рассудил иначе и, вместо того чтобы последовать мудрому совету, вдруг с хриплым победным ревом сиганул с места в длинном прыжке. Мгновенно сбил с ног ослабевшего волка. Навалился всем телом, а потом… вдруг прижался и с жадным урчанием облизал его морду.

Рокхет от такого приветствия настолько опешил, что, кажется, даже забыл, как дышать. И не то что не огрызнулся, но и не сопротивлялся толком. А когда мой наигравшийся зверь все-таки соизволил с него слезть, настороженно понюхал воздух, так же осторожно лизнул меня в морду. И только после этого неуверенно вильнул хвостом.

Ну слава великой… узнал.

Повелительно порыкивая, я заставила оборотня подняться с земли и, проследив, чтобы он вернулся в дом, во второй раз сменила форму, намереваясь закрыть за нами дверь.

И неожиданно снова услышала из-за спины угрожающий рык.

Нет, он что, издевается?!

Я неверяще обернулась, но Рокхет и впрямь успел позабыть все на свете. И про мою человеческую ипостась, и про то, что она пахнет совсем иначе. Да что за напасть-то с ним такая?!

Пришлось мне с руганью возвращать четырехлапый облик, успокаивать лохматого и немало времени потратить, чтобы убедить его, что я это я. Потом еще с полчаса нырять из одной ипостаси в другую, показывая ему все в доступной форме. Снова успокаивать. Пояснять. Уговаривать. И раз за разом осыпать бестолкового зверя всеми известными ругательствами, видя, что в человеческой форме он категорически не желает меня признавать.

– А ну, хватит! – в конце концов рыкнула я, со злости сменив ипостась только наполовину.

Волк от моего окрика удивленно замер. В который уже раз за сегодня принюхался. А когда я демонстративно сунула ему под нос когтистые пальцы, очень осторожно их лизнул.

– Ну все? Угомонился? – фыркнула я, когда стало ясно, что хотя бы в таком виде он не воспринимает меня как врага. – Тогда обедать пошли, упрямец. А то, не ровен час, проголодаюсь и сама тебя сожру.

В общей сложности прошло два с половиной дня, прежде чем Рокхет смог привыкнуть к обеим моим ипостасям и перестал рычать, когда видел меня в двуногом обличье. В доме он тоже быстро освоился. Все тщательно изучил, все углы обошел, кое-где даже пометил, за что огреб от меня полотенцем по хвостатой попе. Насупился, естественно, но ставить метки все-таки перестал. И еще сутки демонстративно от меня отворачивался, предпочитая есть с пола или из миски, но только не из моих рук.

Я на него после этого плюнула и впервые за несколько дней ушла спать наверх. Одна. Потому что в присмотре оборотень больше не нуждался. Но когда уже устроилась на низкой, устланной шкурами лежанке, вдруг подумала: а что с ним теперь делать? Снега за эти дни навалило во дворе еще больше. Тропу в горах, даже если Рокхет ее собой протаранил, тоже безнадежно засыпало. Да и не пройти ему по ней во второй раз – он еще не восстановился. Помрет только зазря. Да и не дурак он небось, снова туда соваться.

Но это что же получается, мы с ним теперь тут заперты вдвоем?

От этой мысли у меня пробежал холодок между лопатками.

Во время гона такое соседство может стать для волка смертельно опасным. Гон – это пора безумия, обусловленного яростными поисками подходящего партнера для спаривания. Человеческий разум во время этого звериного буйства угасает, и оборотнем управляют только инстинкты. Вернее, всего один инстинкт. И перебороть его еще никому не удавалось.

Я, к слову сказать, не исключение. Во время брачного периода мой зверь становится неуправляемым, кровожадным и по-настоящему бешеным. Если сумеет найти подходящего партнера, то забудет обо всем и накинется на него со всей страстью, на какую только способен. Если не найдет, то тоже накинется… на первого, кто попадется под руку. Устроит его такой партнер, отымеет и потом сожрет. Не устроит – сразу сожрет, вымещая на ни в чем не повинном самце свое разочарование. Если дело будет совсем плохо и других кандидатов не объявится, он, правда, смирится и вынужденно ляжет под первого встречного. Но первый же проблеск разума и осознание собственной слабости станут приговором для оказавшегося рядом мужчины. Что человека, что оборотня, что друида. Без исключений.

Именно поэтому я во время гона старалась уходить подальше от обжитых мест и запирала себя среди скал, чтобы не было даже малейшей возможности убить кого-нибудь просто за то, что оказался рядом. Эйлинону сорок лет назад, можно сказать, повезло – он оказался в нужном месте и в нужное время. Я тогда не успела добраться до убежища. Вернее, «зеленый» умышленно меня задержал. И когда настало время, просто не стал отказываться, хотя, надо сказать, сделал это не по злому умыслу, а всего лишь потому, что действительно неровно ко мне дышал. И решил, что если действовать осторожно, то невеселая участь любовника на одну ночь как-нибудь его минует.

Именно за эту осторожность, понимание и присущий друидам такт мой зверь не стал его убивать, когда гон закончился. Когда же стало ясно, что я понесла, зверь окончательно смирился и какое-то время честно его терпел. Как не особенно важную, но в чем-то полезную и дорогую для меня вещь, с которой, в случае чего, не жалко будет расстаться.

Если бы Эйлинон проявил чуточку больше терпения, мы, скорее всего, и сейчас были бы вместе. Но первая же ошибка вывела моего зверя из себя, и теперь этот путь для друида был закрыт навсегда. Мой кот не простит, не забудет, не подпустит к себе больше. А если и свалит его с ног извечная весенняя кошачья болезнь, то после этого владыку друидов не спасет ни кора, ни стража, ни искренняя мольба о прощении.

И вот теперь рядом со мной появляется неприрученный, ничего не соображающий и откровенно дикий волк. Более того, ослабевший волк, который ни в партнеры для спаривания не годится, ни уйти отсюда самостоятельно не сможет.

Что с ним сделает зверь, когда окончательно потеряет голову?

Вернее, что с ним сделаю я, когда потеряю разум и на какое-то время превращусь в неуправляемое чудовище?

До боли закусив губу, я села на постели и обхватила руками голову.

Богиня, что же теперь делать? И стоило ли тогда бороться за жизнь оборотня, чтобы потом его самой же и растерзать? За что мне такое испытание? И как ты вообще могла, великая, допустить, чтобы мы снова встретились?!

Какое-то время я просто сидела, невольно вспоминая все, что мне довелось пережить по вине ни о чем не подозревающего волка. А потом решительно встала.

Что ж, если мне суждено превратиться в чудовище, то пусть хотя бы по отношению к Рокхету у меня не останется никаких иллюзий. Надо, чтобы мой зверь его хорошенько запомнил, пометил запахом, принял как своего и даже в минуту бешенства не начал воспринимать ни как врага, ни как обманувшего надежды любовника. Для этого нам придется постоянно быть рядом, есть, спать… каждую свободную минуту, каждый день проводить вместе. До тех пор, пока во мне будет оставаться хотя бы капля разумного. Быть может, тогда в минуту безумия я смогу сохранить ему жизнь и не пораню, если он не вовремя сунется.

Быть может, для него еще не все потеряно?

Правда, Иллари? Ты ведь не оставишь меня без помощи? И не допустишь, чтобы я по глупости своей убила того, кого ты воскресила уже дважды, причем оба раза по моей просьбе?

– Подвинься, – хмуро бросила я, спустившись на первый этаж и подойдя к настороженно приподнявшему голову волку. А потом сменила ипостась и решительно улеглась рядом, демонстративно забросив на спину оборотня длинный хвост и всем видом показав, что теперь его место рядом со мной.