Глава 19

Говорят, бессмертие – великий дар. Но лишь для тех, кто не знает его истинной цены. Жить бесконечно долго, зная, что без согласия богини не можешь даже умереть, приятно лишь в первые пару сотен… максимум пару тысяч лет. А затем однообразие жизни начинает утомлять. Царящая вокруг суета безумно раздражает. Способность удивляться и испытывать эмоции постепенно притупляется. Люди и нелюди кажутся одинаково скучными. Мир неумолимо теряет краски, тускнеет, сереет. И чем дальше, тем меньше хочется в нем находиться, прекрасно сознавая, что ничего по-настоящему нового уже не произойдет.

Иногда, правда, что-то все же случается… чаще почему-то плохое, чем хорошее. Но со временем и оно заканчивается, а старая проблема возвращается с новой силой.

Чтобы встряхнуться, бессмертному приходится идти на ухищрения: ввязаться в опасную авантюру, залезть на самую высокую гору или забраться в жуткое подземелье, чтобы кого-нибудь там подразнить, взбесить, убить. Порой даже взбеситься самой или же в очередной раз влюбиться без памяти… именно в этом, пожалуй, заключается самая большая сложность для бессмертного: скука. Мутная, нескончаемая, поджидающая за каждым углом скука, от которой порой просто некуда деться. И ради избавления от которой баскхи готовы на любые безумства.

Именно поэтому мы так часто меняем друзей, любовников, окружение. Вечно куда-то бежим, стараясь не дать следующей за нами по пятам скуке навалиться на плечи. Нам просто необходимы новые впечатления. Новые знания. И конечно же, чувства. Иначе мы зачахнем, как оставшееся без полива дерево, или сойдем с ума, что, на мой взгляд, гораздо хуже.

Я за долгие годы придумала для себя лишь один надежный способ решить эту проблему – долгий целительный сон, во время которого память как бы засыпает, и все плохое, что было, забывается. На протяжении месяцев или даже лет меня как бы даже не существует в полном смысле этого слова. Зато после пробуждения я чувствую себя обновленной. Можно сказать, отмытой, очищенной от прежних проблем, забот и тревог. Причем чем дольше длится сон, тем надежнее забывается прошлое. Тем меньше оно надо мной довлеет. И тем легче пережить потерю друзей, детей, возлюбленных, ибо во время сна не только память – старые эмоции тоже забываются. После чего я снова получаю возможность чувствовать, переживать, испытывать привязанности. И снова ощущаю себя живой.

Вот и на этот раз я крепко уснула, оставив своего зверя в одиночестве. Уснула со спокойной душой, прекрасно зная, что в мое отсутствие он не станет резать чужой скот, убивать без причин или разорять людские поселения. Мой зверь неглуп. Он, как всегда, будет соблюдать осторожность. И не разбудит меня до тех пор, пока я сама этого не захочу или же пока нам обоим не начнет угрожать серьезная опасность.

Конечно, среди смертных в очередной раз поползут слухи о разгуливающем в лесах порождении ночи, сильно смахивающем на гигантского баскха. Потом какой-нибудь охотник с благоговением сообщит, что встретил в лесу живое воплощение богини Кхеметт. Потом громадного зверя увидит или решит, что увидел, кто-то еще. Еще через какое-то время в храмы потянутся верующие с вопросами, просьбами и мольбами. Но жрецы, как и раньше, будут хранить загадочное молчание. До тех пор, пока я не разрешу им просветить взволнованную паству или же пока кто-то из прихожан не принесет наглядное доказательство того, что загадочный зверь действительно существует.

Помнится, в далекие-предалекие времена, когда Кхеметт еще не почитали как младшую богиню, на моего зверя даже облавы устраивали. Однажды каким-то чудом смогли загнать в угол и всерьез намеревались убить. Но, на счастье нападавших, та ночь тогда была лунной. Я успела проснуться и перекинулась прямо на глазах у обомлевшей толпы. Да еще Иллари, заметив непотребство, надумала вмешаться. И вот с тех пор в людских головах прочно засело почтение к живому воплощению ее гнева, которое, как водится, вскоре тоже решили обожествить.

Хотя один положительный момент во всем этом все-таки был – охоту на баскхов полностью прекратили. А когда к делу подключились друиды, пообещав отомстить за каждую убиенную кошку, нам стало совсем хорошо. И теперь, если уж баскх умирал, это происходило либо по его собственной глупости, либо же от естественных причин, что меня, как мать, не могло не радовать. А любимцев Иллари стали называть не «гневом богини», а ее «милостью», искренне веря, что рядом с тем местом, где поселится чистокровный баскх, на долгие годы воцарятся мир, покой и процветание…

Правда, на этот раз мой сон был довольно поверхностным и беспокойным, как если бы забравшегося в непроходимые лесные дебри зверя что-то тревожило. То ли мысль, то ли запах, то ли человек. Несколько раз мне даже казалось, что надо проснуться. Но зверь всякий раз отступал, не рискуя меня потревожить, и я снова засыпала, оставляя возникшие проблемы на него.

Быть может, поэтому, а может, и еще по какой причине, но выспаться как следует мне так и не удалось. В один из дней настойчиво стучащаяся в мою голову мысль стала особенно сильной, игнорировать ее больше не было возможности, поэтому я с неохотной открыла глаза и выбралась из своей норы, сменяя ушедшего в тень зверя.

Снова принимать бразды правления и занимать оставшееся без хозяина тело было непривычно. Но неловкое ощущение быстро прошло, и вскоре я осознала себя в кошачьей форме. Целой и невредимой. Немного уставшей, как после долгой дороги. Почему-то стоящей посреди незнакомой поляны и настороженно озирающейся в поисках возможных врагов.

Хм.

Кажется, меня не было довольно долго: засыпала я в середине лета, а сейчас от леса ощутимо пахло весной. Деревья уже успели стряхнуть с себя снежные шапки и покрыться нежно-зеленой листвой. Виднеющиеся неподалеку кусты вовсю радовали глаз первыми распускающимися бутонами. Изумрудная, совсем недавно пробившаяся из-под земли трава ненавязчиво ласкала шерстинки на моих лапах. И во всей округе не было ни единого намека, что мне угрожает опасность.

Ну?

И зачем, спрашивается, ты меня разбудил?

Неожиданно из кустов раздался писк, и оттуда, неуклюже переставляя лапы, выбрался невесть откуда взявшийся котенок. Совсем еще мелкий, года два примерно, если ориентироваться на человеческий возраст. Он дотопал до меня и устало брякнулся на попу, подняв наверх удивленный взгляд ослепительно-синих глаз.

Хм.

Это не баскх. Скорее всего, полукровка. Очаровательная маленькая кошечка с густым белым мехом и удивленно разинутой пастью уставилась на громадную меня.

Кто ты, кроха?

Я опустила морду и обнюхала озадаченно фыркнувшую малышку.

Пахнешь вкусно. И почему-то очень-очень знакомо!

– Мама! – встревоженно окликнули меня с другой стороны поляны.

Я лизнула мелкую в нос и неторопливо подняла голову.

Лори?

Надо же, какое совпадение. Интересно, каким ветром меня занесло в окрестности становища белых котов? И почему мой собственный сын смотрит на меня с такой тревогой?

– Мама? – настороженно повторил Лори, не торопясь подходить ближе. Напряженный донельзя. Обнаженный, словно только-только сменил форму и был готов снова принять кошачью ипостась. За его спиной кто-то маячит. Гм. Вероятно, подруга. Такая же неодетая и явно встревоженная. Ах да, вот же ее запах – совсем я со сна туго соображаю. Кстати, приятный запах – легкий, ненавязчивый. Правда, к нему примешивается ощутимый привкус страха, но оно и понятно – рядом со мной избранница сына кажется совсем маленькой и хрупкой. Не зря Лори так настойчиво оттеснил ее назад и даже сейчас придерживает за руку, не позволяя кинуться на защиту дочери.

Да, все правильно: малышка пахнет ими обоими. Вероятно, дочка. Совсем еще крохотная, даже не сознающая себя оборотнем, иначе давно бы перекинулась и убежала. Но она ведь должна была родиться к весне, разве нет?

Я снова посмотрела на жмущуюся к моим лапам кошечку.

Да. К весне. Но, вероятно, не к этой.

Сколько же я тогда зверем пробегала?

– Мама… – в третий раз позвал меня сын, и я тряхнула головой, одновременно меняя форму. Малышка при виде столь резкого преображения удивленно пискнула, но испугаться не успела, потому что я быстро подхватила ее на руки и, прижав к груди, ласково чмокнула в розовый нос.

– Ну, здравствуй, кроха.

– Пфф, – фыркнула белоснежная малышка, внимательно рассматривая меня синими глазенками. Затем потянулась вперед, обнюхала и успокоенно ткнулась мордочкой в мою шею: от незнакомой тети-кошки пахло почти как от папы. А значит, бояться нечего. Да и инстинкты твердили, что «тетя», несмотря ни на что, своя.

Лори при виде реакции дочери с нескрываемым облегчением выдохнул:

– Уф! Как же ты меня напугала!

– Привет, малыш, – рассеянно улыбнулась я, поглаживая внучку по спинке. – Все в порядке, против своей крови я даже в звериной ипостаси не пойду. Долго меня не было?

– Два года, – проворчал сын, подходя ближе. – Мирна, выходи. Вас никто не тронет.

Вас?

Я вопросительно приподняла брови, еще не слишком уверенно чувствуя себя человеком. Но следом за сыном из кустов вышла не только симпатичная, все еще несколько встревоженная блондинка, но и выкатились двое крепких, уже подросших черных котят лет десяти – двенадцати от роду.

– Орин, Торно, примите приличный вид и поздоровайтесь с бабушкой, – строго сказал Лори, повернувшись к сыновьям.

Мальчишки тут же перекинулись и недоверчиво на меня уставились:

– Здрасте…

– Красивые котята, – признала я, оглядев отпрысков Лори. В человеческом обличье они сохранили безупречно черную, свойственную всем баскхам шевелюру, утонченные черты лица, свойственное нашей породе изящество и ярко-зеленые, унаследованные от деда, глаза. – Сильные. Чистая кровь. Привет, малышня. Меня зовут Бас.

– Мя! – вдруг требовательно вякнула сидящая у меня на руках кошечка.

Я дунула ей в мордочку.

– А тебе еще рано. Годика через три только перекинешься, если повезет. А то и позже. Иди к маме.

Подошедшая оборотница, испуганно на меня косясь, торопливо забрала дочь и тут же отступила за спину Лори. Ее сыновья, напротив, выступили вперед, продолжая принюхиваться и настороженно меня изучая. Потом один из них все же признал родную кровь, успокоился. И когда я подошла ближе, не только не огрызнулся, но и сам нырнул под мою руку, ластясь, как самый обычный котенок.

– Хороший, – так же рассеянно повторила я, когда и второй мальчишка охотно ко мне прижался.

Все же инстинкты – великое дело. Для котят Лори я ведь не просто бабушка, а старейшая в семье кошка. Все их существо требовало подчинения. И юные, но уже на редкость правильно чувствующие мир котята совершенно точно это ощутили. Собственно, подобное чувство возникало у любого моего потомка при встрече. Порой, как у малышей Лори, это был результат неосознанного стремления обрести защиту, но чаще всего оно трансформировалось в искреннее почтение, оказываемое не просто сильнейшей, а первой в роду.

– Пойдем, я провожу тебя в становище, – улыбнулся Лори, когда знакомство состоялось.

Я задумчиво кивнула. После чего с благодарностью приняла от пришедшей в себя невестки длинный плащ, обняла мальчишек за плечи и последовала за сыном, мысленно подсчитывая, сколько у меня осталось времени на общение с семьей.

* * *

В становище у барсов оказалось так же спокойно и уютно, как и тогда, когда я в последний раз его навещала. Те же деревянные срубы, предельно простая обстановка, вкусная здоровая пища, отсутствие засовов на дверях и приятная атмосфера, идеально подходящая для воспитания молодняка.

Понимаю, почему Лори предпочел осесть именно здесь и даже сподобился построить собственный дом. Правда, здесь он бывал нечасто, лишь в самые лютые холода, да и то сугубо из-за детей. А теплое время года предпочитал проводить в отдаленном лесном логове, которое ему, как всем баскхам, было намного милее деревянного сруба. Я, кстати, на это самое логово и наткнулась во время охоты, заставив мальчика изрядно понервничать. Все, конечно, обошлось. Мой зверь, даже оставшись без человеческой ипостаси, не тронул бы ни его, ни детенышей. Но миловидная девушка-барс откровенно робела в моем присутствии и старалась держаться как можно ближе к мужу, тогда как оба мальчишки до самого становища от меня не отлипали. Да и потом вели себя так, словно знали меня с пеленок.

Как оказалось, в поселении барсов обо мне действительно успели забыть, поэтому я могла не переживать, что среди котов раньше времени пойдут ненужные слухи. Однако появление новой самки, да еще родственницы Лори, не могло не привлечь внимания молодых неженатых самцов. И это, надо признать, несколько омрачило мою радость от встречи с сыном.

Как и следовало ожидать, мой придирчивый зверь не принял ни одного из тех красавцев, что в изобилии крутились поблизости. Кого-то просто обфырчал, от кого-то отмахнулся, а самым настойчивым безжалостно попортил шкуры. И неудивительно: время неумолимо подходило к очередному брачному периоду, в отсутствие успокоительного мой характер начал стремительно портиться. Поэтому, едва вытерпев среди барсов пару томительно долгих месяцев, я все-таки сбежала. И, пообещав сыну когда-нибудь его навестить, поспешила к Заоблачным горам, в свое старое логово, о существовании которого почти никто не знал.

Чтобы туда добраться, у меня ушло три с половиной месяца, и из них почти месяц я потратила, чтобы по широкой дуге обойти владения друидов. К тому времени, как осень окончательно вступила в свои права, я успела забраться довольно высоко. Отыскала свои старые метки. Посетовала, что неугомонные люди за прошедшие десятилетия умудрились понастроить деревень в опасной близости от облюбованного мною ущелья. Заблаговременно обошла их все. Убедилась, что собственно в горы смертные почти не суются. После чего успокоилась, покинула обжитые территории и направилась непосредственно к одному из пиков, рядом с которым располагался тщательно замаскированный вход в мое старое убежище.

О том, что среди древних гор есть небольшая, окруженная со всех сторон скалами каменистая долина, местные еще не прознали. Как не знали они и о том, что единственный проход в нее был закрыт самой настоящей иллюзией. Магия, разумеется, была человеческой, а обеспечивал неприкосновенность логова самый обычный амулет. Вернее, не один амулет, а целая связка, заряд которых я обновляла раз в десять – двенадцать лет, заглядывая для этого в один из людских городов.

Там, как следовало догадаться, имелся полноценный храм богини Кхеметт, где я в любое время дня и ночи могла найти не только кров, но и помощь. Там же, в храме, вот уже много веков активно привечали способных магов различной направленности, готовых за небольшую плату снабдить жрецов, а значит, и меня, всем необходимым.

К ним я заглянула еще недели три назад и прихватила из храма целую кучу полезных артефактов. Для освещения, обогрева, стирки, очищения воды и хранения быстро портящихся продуктов – целую сумку нагребла, чтобы потом не переживать, хватит ли заряда. А заодно передала пожилому настоятелю записку друида с наказом найти подельника-мага, который снабжал убитых нами псов магическими артефактами, и выразить ему всю глубину моего недовольства. Денег велела не жалеть – мерзавца следовало найти во что бы то ни стало. А заодно проверить, не бродят ли поблизости другие такие команды. Может, это не одиночный отряд. Может, кто-то уже давно промышляет разбоем и наживается на своих же сородичах.

Это следовало пресечь. И как можно скорее.

«Вот мы и дома», – подумала я, остановившись у приметной скалы, на которой виднелись четыре глубокие царапины от когтей.

Когти, разумеется, были моими, но за прошедшие века края царапин успели оплыть, камень потрескался, местами даже осыпался, однако метка все еще была различима. При этом посторонних запахов возле нее не осталось – значит, за время моего отсутствия никто сюда не заходил и можно было не опасаться незваных гостей.

Приняв человеческую ипостась, я поежилась от налетевшего ветра и, заменив припрятанный в глубокой нише амулет на новый, снова опустилась на четыре лапы.

Вот так. Еще лет десять никто этой метки не увидит и дальше ее не пройдет. Простое зверье отпугнет встроенное в амулет заклинание, а на людей подействует морок. Плюс иллюзия над узким проходом так и будет висеть, пока заряд не иссякнет. Ну а если кто-то все же рискнет туда сунуться, то пусть пеняет на себя – ширина прохода и без того была небольшой, только гибкий кот и пролезет. Ну а когда придет зима, его и вовсе завалит до самого верха, так что можно было с уверенностью сказать, что надежнее убежища не придумать.

Привычно проскользнув по узкой, извилистой и до отвращения тесной тропе, я выбралась на небольшую площадку и не без удовольствия оглядела открывшуюся внизу долину. Она была сравнительно небольшой – вольному баскху даже разгуляться негде. Однако места для добротного двухэтажного дома, поленницы, огромного ледника и просторного двора там все же хватило. Закрытое со всех сторон высоченными скалами, прекрасно защищенное от ледяных ветров, окруженное целым набором дорогостоящих артефактов, мое логово и впрямь было надежно, как окружающие его скалы. А еще оно было теплым, уютным и наилучшим из всех возможных убежищ, какие только можно придумать.

Одна беда – нормальный спуск к нему я так и не сподобилась сделать. Летом и осенью мне было некогда, весной я обычно ленилась, а с наступлением зимы, которая длилась в этих краях не три, а почти четыре месяца, заняться лестницей мешала наледь и скапливающийся в ущелье снег.

Да и что такое для баскха высота в четыре человеческих роста? Спрыгнул вниз, и все дела.

Добравшись до дома и выплюнув из пасти тяжелые мешки, я обежала все строения, проверила работу защитных артефактов и, обнаружив, что один из них все-таки забарахлил, первым же делом его заменила. Слегка рассохшаяся дверь вызвала у меня недовольную гримасу. Раздавшийся мерзкий скрип, от которого между скалами загуляло громкое эхо, заставил скривиться. Но ничего не поделаешь – я довольно долго сюда не заглядывала, поэтому и дом успел слегка обветшать, и перила на лестнице стали поскрипывать, да и ледник стоял пустым, и вот о нем следовало позаботиться в первую очередь.

В следующую пару месяцев я была занята только тем, что приводила в порядок логово, обустраивала удобное лежбище в единственной комнате второго этажа и забивала опустевший ледник свежим мясом. Поскольку зимы в горах были долгими, затяжными, а единственный проход в долину вскоре завалит снегом по самую маковку, следовало запастить продуктами заранее. Тем более что во время гона аппетит у моего зверя значительно возрастал.

Охотиться приходилось ежедневно, не брезгуя даже птицами и грызунами. А когда стало ясно, что до холодов я не успеваю забить ледник под завязку, то пришлось пару раз возвращаться в город и заглядывать в близлежащие деревеньки. К сожалению, из-за барахлящего амулета эффект стазиса с дома спал раньше времени, поэтому часть одежды, одеял и посуды успела прийти в негодность. Пришлось что-то покупать, что-то выменивать на звериные шкуры, а отощавшую поленницу пополнять своими силами, благо весь необходимый инструмент хранился у меня в подвале, а лес у подножия гор стоял почти нетронутым.

Так, в заботах, прошла вся осень вплоть до наступления холодов. А когда с небес посыпался мелкий колючий снег, я законопатила все щели, очистила двор от успевшего скопиться мусора и с утра до ночи начала пропадать на охоте. До тех пор, пока выход из долины оставался свободным и пока образовавшиеся на тропе сугробы были способны выдерживать мой вес.

Недели через три выход из долины все-таки завалило, и я оказалась в буквальном смысле замурована среди холодных скал. Для меня это было хорошо. А для проявляющего все больше беспокойства зверя – не очень. С каждым днем потребность найти партнера делала его все более неуравновешенным, нетерпеливым. Порой даже агрессивным. Но пока я справлялась. В первую очередь потому, что в простоявшем без малого полвека без присмотра доме было полно мелкой и нудной работы. И потому, что я ни минуты не сидела спокойно, стараясь отвлечь нас обоих от неумолимо надвигающихся проблем.

Часами шить, вязать или чистить потемневшее от времени серебро было до крайности утомительно. Моя деятельная натура требовала движения, бега, азарта. Поэтому, когда становилось совсем невмоготу, я заваривала успокаивающий сбор, усаживалась в накрытое пледом кресло и, прихлебывая из горячей кружки, слушала гудящий в каминной трубе ветер, который временами подозрительно напоминал волчий вой.

Когда это происходило, зверь тут же подскакивал, в надежде принюхиваясь или отбегая к окну. Но никаких волков там, разумеется, не было. Да и не могло быть по определению. Просто ветер… и это было так же печально, как и смешно.

Забавно, но даже после двухлетнего сна я не смогла до конца выкинуть из головы того упрямого оборотня. Нет-нет да и всплывало в памяти его бесстрастное лицо. Нет-нет да казалось, что ноздри снова тревожит знакомый запах.

– Тихо, малыш, не надо, – вздыхала я в такие моменты, старательно успокаивая беснующегося зверя. – Это всего лишь ветер.

И он неохотно отступал, чтобы со следующим порывом вновь навострить уши и просительно заскулить.

К середине зимы снега во дворе стало так много, что мне пришлось достать из подвала лопату и вплотную заняться утомительным ручным трудом. Еще через неделю лопата спасать меня перестала, и теперь каждое утро приходилось менять форму и до изнеможения утаптывать выпавший за ночь снег. Какое-то время это тоже отвлекало от невеселых мыслей. Зверь после такой пробежки надолго засыпал и переставал меня тревожить. Но с каждым днем его сон становился все короче, послушание давалось ему все труднее, а свободный от снега пятачок вокруг дома постепенно уменьшался в размерах.

Успокаивало только одно – сквозь заваленное до самого верха ущелье мне было уже не выбраться. Слежавшийся внизу снег стал похож на толстую ледяную корку, а сверху, наоборот, оставался достаточно рыхлым и при малейшей попытке забраться на него тут же проваливался, отчего я соскальзывала на землю, а если продолжала упорствовать и рваться вперед, то рисковала уйти в сугроб с головой и попросту там задохнуться.

Собственно, это стало ясно после того, как я впервые утратила над собой контроль и в один прекрасный день меня попросту вытеснило из нашего общего сознания. Я тогда словно уснула… ненадолго, всего на пару часов. Но когда пришла в себя и увидела подрытый снег возле выхода из долины, рассмотрела рухнувшую с приличной высоты снежную шапку, увидела свежие царапины на соседних скалах, как если бы почуявший свободу зверь принялся ломиться напролом в попытке вырваться из устроенной мной ловушки, вот тогда я поняла, что время гона все-таки пришло, и принялась следить за собой с удвоенным вниманием.

Почти неделю после этого было тихо.

Мой зверь был смущен недавним порывом и даже присмирел, больше не порываясь перехватывать инициативу. Я в ответ старалась как можно сытнее его кормить, почаще менять форму, чтобы он не чувствовал себя узником в клетке, и побольше спать, прекрасно зная, что во время сна мы оба становимся спокойнее.

И это сработало – дорвавшийся до мяса кошак был попросту не способен куда-то бежать и с кем-то сражаться. Отяжелевшее брюхо тянуло его к земле. Сонно моргающие глаза постоянно слипались. Собственно, он ходил лишь от спальни до ледника и от ледника до туалета, потому что на большее не было ни сил, ни желания.

Я даже понадеялась, что смогу продержать его в таком состоянии до окончания гона, но, как это нередко бывает, в мои планы вмешался неучтенный фактор. Не иначе как луноликая решила надо мной посмеяться, зачем-то создав мне дополнительные трудности и сделав все, чтобы усложнить и без того непростое время для моего несчастного зверя.

Это случилось поздним вечером. Во время очередного полнолуния, когда я, не сумев заснуть на втором этаже, задремала на полу возле жарко натопленного камина. Сперва по горам прошел непонятный гул, словно снаружи в них ударили гигантской колотушкой. Следом за гулом пришла такая же непонятная вибрация, от которой мой недовольный побудкой зверь приподнял голову и огляделся. Одновременно с этим за окном раздался хриплый волчий вой. И почти сразу по долине разнесся звук мощного удара, от которого ощутимо содрогнулся дом.

Озадаченно сев, я дернула хвостом и навострила уши, не понимая, что происходит. Минуту сидела, две, три… но вой больше не повторился. А следом за этим и горы успокоились, даря надежду, что все это могло мне просто привидеться.

В конце концов я решила, что это и впрямь была галлюцинация, поэтому успокоенно улеглась возле камина снова. Но тут по крыльцу что-то отчетливо скрежетнуло, и после этого уже было глупо убеждать себя, что этого не было.

Подскочив на ноги и сменив ипостась, я подбежала к двери и опрометчиво ее распахнула, напряженно всматриваясь в темноту. Яростно взвывший ветер с готовностью ударил в толстую деревянную створку, буквально выбив ее из моих рук. Тяжелая дверь, протестующе скрипнув, с грохотом впечаталась в загудевшие от удара перила. А рванувший из-за моей спины свет мгновенно озарил засыпанную снегом площадку и лежащего на ней, замерзшего до полусмерти, едва дышащего волка, возле оскаленной пасти которого расплывалось большое кровавое пятно.