Глава 18

Бывают моменты, когда появляется потребность что-то сказать, но на ум, как назло, не приходит ни единого путного слова. Вместо слов говорят только руки, глаза, прерывистое дыхание и безостановочно капающие слезы, которые в какой-то миг бережно стирают с лица чьи-то теплые и мягкие пальцы.

Когда мою щеку ласково погладили, я сперва даже не поняла, что на самом деле это не рука, а всего лишь прильнувший к моей коже золотистый листок. Легкий, теплый и живой. Но когда он прикоснулся во второй раз, я со вздохом подняла голову и не смогла сдержать облегченной улыбки – огромный мэртос, опустив ветви, бережно обнимал меня, с тихим шелестом поглаживая мои плечи, руки, спину. Вытирая градом катящиеся слезы. Успокаивая. Молча извиняясь и прощая нас обоих за все, что мы по глупости натворили.

Мой старый друг. Почти что брат. Единственное живое существо, которое помнит меня не богиней, а самой обычной кошкой. Айэлнон… бывший владыка, бывший враг. Друид, который слишком долго хранил в сердце эту боль и лишь спустя столько лет нашел в себе силы ею поделиться.

Наверное, ты неспроста нашел его дневник, Эйлинон. И тем более непроста тебя посетили тревожные видения. Говорят, друиды умеют делиться друг с другом не только силами и магией, но и воспоминаниями. Даже в том случае, если один из них слишком молод для полноценного слияния, а второй давным-давно утратил способность принимать человеческую форму.

Неожиданно на мои плечи с тихим шелестом легла теплая ткань.

– Лучше оденься, не то простудишься, – обронил Эйлинон, бережно укутывая меня в невесть откуда взявшийся плащ.

Ах да. У «зеленых» ведь нет проблем с предметами обихода – все, что им необходимо, они обычно выращивают. Просят ли об этом деревья, делают ли это, используя ресурсы собственного тела…

Кивком поблагодарив друида за заботу, я в последний раз погладила шершавую кору и отступила. Мэртос не стал этому препятствовать. Напротив, едва я пошевелилась, он немедленно разомкнул покрытые золотой листвой ветви и освободил дорогу.

– Ты знал? – тихо спросила я, подняв взгляд на Эйлинона.

Тот покачал головой:

– Когда я принимал корону, он не захотел открывать свою память и дал понять, что со своими проблемами мне придется справляться самостоятельно. Но когда ты ушла, я был в отчаянии. И не раз приходил, чтобы попросить его о помощи. Он ведь мой предок. И знал тебя лучше кого бы то ни было. Но даже когда стало ясно, что ждать тебя больше нет смысла, я получил от него не ответы, а лишь пару подсказок.

– Что же он тебе рассказал?

– Все, – так же тихо признался друид, больше не решаясь ко мне прикоснуться. – Какой ты была. Какой стала. И почему ни с кем не остаешься дольше, чем на один брачный период.

Я отвела глаза.

Увы. Это друиды для нас прекрасные партнеры. Сильные, выносливые. К тому же миролюбивые, терпеливые, спокойно принимающие наш звериный нрав и умеющие приспосабливаться даже там, где мужчина любой другой расы быстро спасует.

Но, к сожалению, полноценной эту связь назвать было нельзя, ведь чем больше времени баскх проводит с друидом, тем быстрее из того уходит магия. Чем меньше ее остается, тем скорее партнер утрачивает чувства, становится безразличным не только к жене, друзьям, к своим обязанностям в лесу, но и к собственным детям. К тому же он быстро стареет, слабеет, увядает и в итоге все равно меняет форму. Но никто из нас не пожелал бы дорогому существу такой судьбы. Никто не захотел бы стать причиной гибели близкого ему существа. Поэтому большинство баскхов к моменту очередного брачного периода просто меняют партнера. А если все-таки решаются выбрать друида для постоянной пары, то это неизбежно будет жизнь порознь. Долгие годы одиночества, разбавленные короткими встречами для зачатия потомства. Всего несколько дней в году, когда пара способна без последствий побыть вместе. А потом снова разрыв, новое одиночество, наполненное теплом общих воспоминаний. И ожидание следующей встречи, которые по мере взросления баскха будут становиться все реже.

Эйлинон оказался не готов ни к первому, ни ко второму варианту развития событий, поэтому мы с ним в тот раз и поругались. А теперь…

Неужто мэртос все-таки подсказал ему правильный ответ?

– Я совершил ошибку, – закусив губу, признал друид. – И Айэлнон дал понять, что второго шанса у меня уже не будет.

Я молча наклонила голову.

Вот и еще одна неприглядная правда о баскхах, которым свойственно быстрое привыкание к объекту страсти и такое же стремительное остывание в случае, если наши близкие нас предают. Зверь, он ведь просто устроен. Предательство для него всегда останется предательством, каким бы красивым словом его ни обозвали. Ударь его, прогони, порань… и в следующий раз он ни за что не доверится.

Приручить его нельзя – такие, как мы, не терпят неволи.

Переубедить, к сожалению, тоже не получится – звериная ипостась в этом плане необучаема. Быть может, терпением, добротой и лаской с годами можно было бы попробовать вернуть былое доверие, но друиды, к несчастью, не способны долго оставаться рядом с нами. И с этой точки зрения Эйлинон правильно понял – на второй шанс у него не осталось времени. А значит, намного проще разорвать едва начавшиеся отношения, что, в общем-то, я и сделала. Не ради каких-то мнимых обид. Не потому, что его слова прозвучали жестоко. Но ради того, чтобы владыка мог жить дальше. Чтобы его, живого и здорового, могли потом увидеть наши дети. И в том числе для того, чтобы на пике очередного брачного периода мне не пришлось уходить от него к другому, тем самым делая еще больнее. Или же заливаться слезами, однажды утром обнаружив в постели его растерзанный труп.

– Мне жаль, – так же тихо уронил друид, без труда поняв все, что я ему не сказала.

Я лишь молча кивнула.

Да. Мне тоже жаль, что у нас не сложилось. Но рано или поздно я бы все равно ушла. Так что, наверное, это даже хорошо, что все случилось раньше, чем ожидалось. В конце концов, я изначально не собиралась разменивать его долгую жизнь на несколько мимолетных, пусть и счастливых лет, которые в любом случае закончились бы для него печально.

Признаться, я даже сейчас не знаю, что лучше: уставший от жизни, безразличный ко всему, горячо любимый муж или же отчаянно влюбленный, но брошенный любовник? Оставшиеся без отца дети или же дети, чей родитель стал абсолютно равнодушным? Живой друид или же мертвый? Обиженный или уже никакой?

Честное слово, если ценой такого выбора становится жизнь, я бы предпочла этот выбор не делать. Но когда на весах оказываются всего лишь любовь и ненависть…

Я глубоко вздохнула и, закутавшись в плащ поплотнее, отступила от друида на пару шагов.

– Вода в бассейне сохранит силу Иллари до утра. Возьми немного, вотри по паре капель в кору тех, кого захочешь вернуть. Если твои стражи молоды и полны сил, они вернут человеческую форму. А если нет… Так, – нахмурилась я, снова поискав по округе глазами. – Рокхет, иди сюда.

Терпеливо дожидавшийся под дальними деревьями оборотень послушно подошел и сел у моих ног, сверкнув желтыми глазами. На удивление смирный, покорный и совершенно непохожий на того волка, которого я знала.

– То, что с тобой произошло, неправильно, – вздохнула я, зарывшись пальцами в густую шерсть и притянув страшноватую морду к своему лицу. – Ты сильный, смелый… чересчур упрямый, правда, но даже это не дает богам права делать из тебя покорную собачонку.

– Р-р-р, – глухо проурчал волк, когда я заглянула ему в глаза.

– Это было не мое решение, – прошептала я. – Если помнишь, в обряд ни я, ни настоятель не вмешивались. Была бы моя воля, ты не смог бы его даже начать. А если бы начал, то не довел до логического завершения. Но в этом мире у верховной намного больше власти, чем у меня. Я не богиня, если ты успел забыть. Никогда ею не была. Но есть вещи, которые не позволено делать даже богам. К примеру, нарушать свои же клятвы. И если бы все прошло как положено, ты бы уже не смог от меня освободиться. Смени форму!

Волк вздрогнул, когда мой изменившийся голос хлестнул его, словно плетью, но противиться Рокхет не посмел. Его тело мгновенно поплыло, замерцало, потекло, словно расплавленный жарким солнцем воск. По лохматой спине пробежала легкая дрожь. И всего через миг передо мной упал на колени не зверь, а обнаженный, растрепанный и изрядно растерянный мужчина, который только сейчас начал сознавать, что с ним происходит что-то неправильное.

– Вот на что ты себя обрек, – снова прошептала я, наклонившись и обхватив его лицо ладонями. – Первая ступень служения – это полное физическое подчинение, дорогой. Наверное, ты этого не знал, но клятвы, данные богам, всегда понимаются буквально. Это значит, что, отдав себя мне, ты тем самым стал от меня зависим. Твои реакции – прямое следствие того, что я хочу в тебе увидеть. Раздражение, ярость, злость, влечение… понимаешь? И неважно, что ты поклялся не Кхеметт, а Иллари. Клятва была дана. И услышана. И сразу после этого ты утратил способность мне противиться.

У Рокхета расширились глаза, но говорить он пока не мог – я не давала на это разрешения. Поэтому в его горле лишь что-то сдавленно заклокотало, в зрачках метнулось хищное пламя, но он по-прежнему стоял на коленях и отчаянно боролся с собой.

– Да, – подтвердила я, по-прежнему всматриваясь в его глаза, словно в зеркало. – Только поэтому ты сделал все то, что сделал. Молчал, когда очень хотелось высказаться. Терпел, когда сил на это уже не было. И испытывал навязчивые желания, которые в любое другое время тебя бы никогда не коснулись.

Я грустно улыбнулась, когда взгляд волка дернулся в сторону, а на его скулах расцвел лихорадочный румянец. Но мне не нужно было опускать глаза, чтобы понять, о чем именно он сейчас подумал. Беспомощность, раздражение, гнев – вот чувства, которые его сейчас захлестывали. И которых он совершенно не хотел показывать. Но большинство мужчин довольно простые создания. Чаще всего предсказуемые. Легко возбудимые. И очень мало кто из них способен скрыть от бдительного женского взора истинные причины своих поступков.

– Здесь нечего стыдиться, – качнула головой я, когда волк попытался отстраниться и опустил руки, прикрывая ладонями пах. – Отдав себя в услужение похотливой кошке, ты был обречен испытывать к ней влечение. Проблема в том, что умом ты этого не желаешь. Реагирует только тело. Слабое, податливое и легко управляемое человеческое тело, которое пару недель назад ты по глупости отдал в полное мое распоряжение.

У Рокхета в глотке снова что-то глухо булькнуло.

– Все верно, – подтвердила я его мимолетную догадку. – С того момента, как ты принял служение Кхеметт, ты стал моим. До последнего коготка. А значит, не сможешь мне противиться и выполнишь все, что я велю: убьешь, предашь, ограбишь, ляжешь со мной в постель…

– Ты… не сможешь… – наконец сумел перебороть себя волк.

– Смогу, – ласково улыбнулась ему я. – Не ты первый и не ты последний, кто попадает в эту ловушку. Твое счастье лишь в том, что Иллари, как обычно, схитрила, чтобы я сделала то, что ей было нужно. И это не мне, а ей ты пообещал безупречное служение. Именно поэтому мы здесь. Поэтому же ты стоишь сейчас на коленях. И поэтому же я могу со спокойной душой сказать, что отпускаю тебя, волк. Ты свободен.

Рокхет снова вздрогнул. И тут же замер, когда я наклонилась и бережно его поцеловала.

Его губы оказались все такими же теплыми, мягкими, сухими, как раньше. Но, к сожалению, абсолютно безжизненными. Он не ответил на поцелуй. Не отреагировал.

Но, наверное, это и правильно. Он это он, а я это я. К тому же теперь, когда я официально от него отказалась, он больше не обязан отвечать и выполнять приказы. Желание, которое пылало в нем болезненным огнем, наконец-то ушло. Стремление обладать мной тоже исчезло. И вот теперь я смотрела в его глаза и впервые увидела в них не вожделение, а понимание. Не слабость, а осознание. Неприятие. Стыд. И все ту же, что и раньше, неукротимую, разрушительную, всепоглощающую звериную злость.

Эх, волк…

Если бы ты знал, как огорчает меня сейчас твоя ярость. В какой-то степени это обидно, даже оскорбительно, что и под клятвой ты сумел удержаться от соблазна, но я действительно отпускаю тебя, лохматый. Просто потому, что оборотни не должны жить в клетке. И тем более не должны зависеть от кого-то так, как ты зависел эти долгие недели от меня.

Скорее всего, ты об этом уже не узнаешь, но на самом деле ты нравишься мне, волк. Более того, я искренне тобой восхищаюсь. Твоей потрясающей стойкостью, неукротимой жаждой жизни и тем самым волчьим упрямством, которое делает тебя глупцом, но благодаря которому ты так мне и не поддался.

Несговорчивый и суровый. Живучий, как самый настоящий зверь. Жесткий, порой даже грубый. Но при этом способный на дружбу и искреннее участие. Сумевший не потерять себя, даже будучи запертым в тесноте своих заблуждений. Упрямо отрицающий собственную природу, но всеми силами пытающийся сохранить жалкие крохи оставшейся у тебя свободы.

Даже сейчас, в этой унизительной позе, покорный, но все еще не покоренный, ты продолжаешь меня восхищать. Единственный за много лет, на кого по-настоящему обратил внимание мой придирчивый зверь. Единственный, с кем я почти не играла. Тот, чья судьба какое-то время была мне небезразлична. И кто, даже оказавшись под гнетом серьезной клятвы, нашел в себе силы ей противостоять.

– Встань, – так же тихо попросила я, опуская руки. А когда Рокхет навис надо мной тяжелой горой, еще тише добавила: – Теперь ты должен подтвердить отказ перед верховной богиней. Все, что от меня зависело, я сделала. Но обряд нужно провести, пока не закончилась ночь, иначе он утратит силу. Эйлинон, у тебя есть нож?

Молчаливо следящий за мной друид без лишних слов протянул требуемое.

– Кровь сделает твою клятву недействительной, таковы правила, – добавила я, вложив в руку тяжело дышащего оборотня короткий, обоюдоострый клинок. – Разрежь руку. Дай крови упасть в бассейн. Скажи богине, что отказываешься от тех слов, что произнес в храме. И на этом все закончится.

Рокхет нахмурился, но не сдвинулся с места.

– Не глупи, лохматый, – настойчиво повторила я, подтолкнув его в плечо. – Ночь не бесконечна. Иллари не будет долго ждать.

– Зачем ты это делаешь? – спросил друид, когда волк все же внял голосу разума, развернулся и на негнущихся ногах направился к бассейну, на дне которого по-прежнему искрилась и переливалась золотыми искорками освященная богиней вода.

Я отвернулась:

– Потому что на таких, как он, нельзя надевать ошейник. До встречи, Эйлинон.

– Прощай, душа моя, – печально улыбнулся друид, вкладывая в мою ладонь листок мэртоса с начертанным на нем именем. А когда я молча спросила, тот ли это маг, которого он мне обещал, так же молча кивнул и подхватил упавший с моих плеч плащ, в котором больше не было надобности.

* * *

Дворец я покинула сразу, не дожидаясь, пока Рокхет завершит ритуал, а Иллари подтвердит, что сделка между ними расторгнута. Все, что от меня требовалось, я уже сделала. С Эйлиноном разногласия уладила. С его далеким предком тоже поговорила. Скорее всего, когда я приду сюда в следующий раз, старейший в лесу мэртос станет еще выше и массивнее, а мне, наверное, будет приятно посидеть в его тени и уже без грусти вспомнить наше общее прошлое.

Но это будет потом. Когда-нибудь, когда я найду в себе силы сюда вернуться. Когда моя память уснет и мне больше не понадобится делать усилие, чтобы не дать ей поколебать мое душевное равновесие.

Насчет всех тех, кто по вине Айэлнона раньше времени сменил форму, я почти не беспокоилась. Даже если они не захотят возвращать человеческий облик, ничего страшного не произойдет. Лишние полторы сотни мэртосов во дворце – это не катастрофа, да и не погибли они в полном смысле этого слова. А значит, горевать нет ни единого повода.

Почувствовав, как в груди натянулась невидимая струна, я поспешно сменила форму и перешла на бег, всем существом чувствуя, как напрягаются нити, некогда связавшие меня с несговорчивым волком. Чем дальше я уходила, тем отчетливее они становились и тем больнее их было ощущать. Иларри… да чтоб тебя с твоими непонятными играми!

На этот раз рвать твои клятвы оказалось по-настоящему больно. Физическая привязка – это всегда нелегко, но с волком по непонятным причинам она получилась особенно прочной. И я отчаянно сопротивлялась разрыву даже после того, как стало ясно, что я ее не приму.

В какой-то момент боль стала настолько острой, что захотелось остановиться, развернуться и со всех лап ринуться обратно. Но вместо этого я ускорилась еще больше и глухо зарычала, когда проклятая струна, натянувшись в последний раз, с оглушительным звоном лопнула.

Фух.

Больше я лохматому ничего не должна. И он никому не должен, потому что Иллари все-таки приняла его отказ.

Самым странным во всей этой истории было то, что луноликая вообще решила вмешаться. Казалось бы, какая ей разница, что творится в одном из дальних уголков сотворенного Роттаром мира? Друиды… они ей даже молитв никогда не возносили! Не просили о помощи. Не приносили даров. И все-таки она решила поучаствовать в их судьбе и сделала все, чтобы я попала в лесной дворец вовремя.

Почему, верховная?!

Луна, ненадолго выглянув из-за туч, снова коварно сбежала. Следом за этим из недр друидского леса раздался долгий, зовущий, пронзительный волчий вой, при звуках которого у меня отчаянно заныло сердце. Однако богиня на вопрос так и не соизволила ответить, поэтому мне ничего не оставалось, как молча бежать дальше. В ночь. В тишину. Подальше от дворца, от леса и от двух таких разных, но по-своему привлекательных мужчин, один из которых страстно мечтал, но не мог быть со мной, а второй как раз мог бы, но, напротив, не захотел.

Правда, о последнем я очень старалась не думать. А мой зверь после случившегося пребывал в такой растерянности, что не испытывал ни злости, ни обиды, ни раздражения. Ему даже привычная кровожадность внезапно изменила. Поэтому все, что я ощущала, стремительно покидая северный лес, это… разочарование. Грусть. Тоску. И слабое, пугливо выглянувшее с задворок человеческого сознания чувство, что сегодня я умудрилась сделать непоправимую ошибку.

Откуда оно взялось, это мерзкое ощущение, какая мимолетная мысль успела пробудить его в моей звериной душе, я не знала. Но и докапываться до причин не хотела, потому что по опыту знала, что после таких вот поисков нередко отыскивается то, о чем лучше было бы не знать. Не видеть. Не помнить. Вместо этого лучше просто продолжить жить, затолкав неудобную находку на дно, в самый дальний угол огромного, воистину безразмерного сундука, который в простонародье называется памятью.

В моем сундуке таких укромных уголков было предостаточно, чтобы втиснуть туда последние две недели своей жизни и больше никогда о них не вспоминать. Но, как назло, даже в зверином обличье сегодняшняя ночь упорно не шла из головы.

Впрочем, я знала массу способов, как заставить память умолкнуть: смена обстановки, новые впечатления, целительный сон в тщательно скрытом логове… За долгую жизнь мне не раз приходилось зализывать раны в одиночестве. И с этой неприятностью я тоже как-нибудь справлюсь. Не сейчас, так через год. Не через год, так через два.

В конце концов, это всего лишь волк. Самый обычный, серый, угрюмый волк, который не испытывал к таким, как я и мой зверь, ничего, кроме презрения.

Сколько таких было в нашей жизни? А сколько еще будет? Так что не вздыхай, малыш. Не жалей. И не оглядывайся назад – там нас с тобой ничего хорошего не ждет.

Что?

Говоришь, что слышишь зов?

Это просто ветер, малыш. Играет с деревьями, как боги порой играют с людскими судьбами. Все связи оборваны. Все следы затоптаны. Некому нас больше звать. Так что беги, мой хороший. Спеши. Уводи нас отсюда прочь. А я, если позволишь, ненадолго тебя оставлю.