Глава 17

В последний момент я осознала, что хотела кое-что выяснить, и остановилась. Мысль была мимолетной, но в какой-то степени важной, иначе я вообще бы об этом не вспомнила. Кто-то даже сказал бы, что сейчас для этого не время, но все же она меня тревожила. Хотелось понять. Узнать для себя одну вещь. Поэтому я подошла к волку и все же спросила:

– Скажи, лохматый, тогда в лесу, когда на нас напали шакалы, о чем ты подумал, прежде чем закрыть меня собой?

Да, о чем? Обо мне? О себе? А может, ты действовал исключительно на инстинктах?

У Рокхета едва заметно дрогнули зрачки, но ответил он без малейшей заминки:

– У меня был приказ доставить тебя во дворец владыки живой. Я его выполнил.

– То есть ты был готов умереть, лишь бы не нарушить слово? – усомнилась в его искренности я.

– Да.

– И спасая блудливую кошку от случайной стрелы, умер бы сам? Просто потому, что тебе приказали?

На лицо оборотня вновь легла бесстрастная маска:

– Честь дороже жизни.

Я с сожалением вздохнула.

Эх, волк. Как же мало ты себя ценишь… и как поздно подобные тебе сознают, что есть нечто выше того, что вы понимаете под словом «честь».

Отступив от оборотня, я с еще большим сожалением увидела заходившие на его скулах желваки и отвернулась. Действительно, очень жаль, что он такой упертый. Мне-то казалось, за последние дни он научился если не доверять, то хотя бы чувствовать настроение своего зверя. Но этого не произошло. Рокхет по-прежнему больше дорожил не им, а своими дурацкими правилами. Чужими приказами и навязанными принципами, через которые он уже не переступит. Они не дадут ему возможности выпустить на свободу едва проснувшегося зверя. Не позволят вмешаться. Настоять на своем. Просто грохнуть кулаком по столу и сделать так, как того требуют, кричат… уже буквально воют инстинкты.

Ты все такой же, лохматый.

Не видишь. Не чувствуешь. Не хочешь к себе прислушаться. И допустить хотя бы на миг, что можешь быть в чем-то неправым, тоже почему-то не желаешь. Твои рамки настолько узки, что за их пределы несложно выбраться. Твоя клетка тесна. Ты в ней уже задыхаешься. Но даже сейчас отчаянно не желаешь высунуть нос за погнутую решетку и взглянуть на мир шире. Узнать его лучше. Признать, что в этом нет совершенно ничего преступного или дурного. Как нет ничего страшного в тех чувствах, которые ты мог бы при этом испытывать, или в искусственно созданных законах, которые ты мог бы преступить.

Глупец. Ты все еще считаешь себя человеком, хотя это никогда не было правдой. Прячешься от мира за толстыми каменными стенами. Отгораживаешься ото всех. В том числе и от себя. Год за годом выстраиваешь в своей душе неодолимую крепость, за ворота которой не пускаешь даже лучших друзей.

Кто ты, волк?

Ты знаешь ответ на этот вопрос? Впрочем, а задавал ли ты его вообще? Раздумывал над тем, зачем живешь? К чему стремишься?

Мы с тобой из разных видов. Да мы и сами по себе невероятно разные. Казалось бы, какое мне дело до таких, как ты, но именно сейчас… здесь… мне почему-то грустно. От мысли, что ты уже никогда не освободишься. Не побежишь по лесу в полную силу. Не скинешь надетое в детстве ярмо и не узнаешь, каково это – чувствовать себя цельным. Быть человеком, при этом ощущая себя зверем. И быть зверем, ни на миг не забывая, что ты на самом деле человек.

Не знаю зачем, но даже сейчас мне все еще хочется, чтобы ты почувствовал эту разницу. Показать, каким ты мог бы стать, если бы хоть на миг сумел в это поверить. Но ты не веришь, и от этого по-настоящему грустно. Ведь ты действительно мог бы… упрямый, до восхищения стойкий и преданный своим принципам, но, увы, такой же глупый, как раньше, волк.

Впрочем, я больше не буду тебя ни в чем убеждать. И разубеждать ни в чем тоже не стану: ты выбрал. Не смог, не рискнул, не захотел. Кажется, ты уже все для себя решил. А значит, больше нет смысла тебе помогать и делать то, в чем ты на самом деле не нуждаешься.

Расправив плечи, я ухватилась за первую попавшуюся ветку и одним прыжком вскочила на деревянный постамент. Там, в основании женской скульптуры, была небольшая выемка, сделанная по форме человеческой фигуры. Вернее, она была сделана точно по моей фигуре. Когда-то очень и очень давно, когда я еще только постигала, каково это – быть одновременно зверем и человеком.

Повернувшись спиной и вжавшись в эту выемку лопатками, я поставила босую стопу на основание второй скульптуры, где тоже нашлась подходящая выемка. И вот тогда композиция стала полной: гигантская деревянная женщина, у ног которой распластались такая же громадная деревянная кошка, маленькая я, почти теряющаяся на ее фоне, и упавшая мне под ноги длинная тень, которую при желании можно было принять за распластавшегося в прыжке могучего зверя.

Луна, словно только этого и ждала, выбралась из-за туч целиком, залив святилище неестественно ярким светом. А я закрыла глаза, склонила в почтительном поклоне голову и, прижав ладони к груди, мысленно обратилась к великой богине, которая издревле служила покровительницей всего моего рода.

Я знаю, в такие моменты она всегда меня слышит. Точно так же, как услышала в ту ночь, когда здесь же, на этой самой поляне, был рожден или, правильнее сказать, создан самый первый на Оллоре баскх. Вопреки расхожему мнению, это была вовсе не взрослая особь. Просто котенок. Совсем еще юная кошечка, которую достал из бассейна и взял на руки такой же юный друид, со временем превратившийся в основателя сильнейшего рода.

Айэлнон… Восточный Ветер… тогда он был совсем мальчишкой, которому луноликая Иллари решила доверить заботу о своей любимице. Именно этот друид, возмужав и набрав небывалую силу, создал потом святилище в том виде, в котором оно стоит до сих пор. Его усилиями были выращены приятно согревшие мою кожу скульптуры. И его же мэртос уже много веков рос в основании этого постамента, оберегая его от ветра, града, снега и любых других невзгод. Точно так же, как когда-то стремился закрыть и уберечь свою маленькую подругу настоящий владыка Айэлнон, которого не напрасно потом назвали великим.

К сожалению, память для долгоживущего – это и отрада, и одновременно проклятие. Помнить о тех, кто был тебе дорог, воистину бесценно, но порой эти воспоминания причиняют боль. Быть может, именно поэтому я не стремилась лишний раз сюда возвращаться. И приходила лишь по необходимости, строго по зову, чтобы сделать то, чего был не в состоянии сделать для «зеленых» больше никто на Оллоре.

В этот момент на поляне посветлело настолько, что настойчиво бьющий с небес свет начал пробиваться даже сквозь плотно сомкнутые веки. Казалось, он пропитывает меня насквозь, забивается в поры, просачивается внутрь, все быстрее и быстрее заполняя до самых краев. Если захотеть, этот свет способен пробраться в самые темные закоулки души, вытравливая успевшую скопиться там горечь. Он был милосерден, этот свет. Так же, как всегда была милосердна к своим созданиям верховная богиня.

Я знала: стоит только пожелать, как вместе с болью Иллари могла бы стереть и воспоминания. Но, как бы странно это ни звучало, я не хотела ничего забывать. Это были мои воспоминания. Моя боль. И моя грусть, которая, хоть и причиняла порой неудобство, была мне дороже всех сокровищ мира. Именно она хранила все те имена, которые я хотела бы помнить до самого последнего дня своей долгой жизни. Мужские, женские, детские… тех, кто когда-то был со мной рядом, но уже вернулся во владения богини. Каждое из этих имен – как драгоценная раковина, внутри которой спрятан крохотный кусочек прошлого. Достанешь его порой, протрешь рукавом, любуясь переливами былых эмоций, вспомнишь родную душу, иногда даже всплакнешь, а потом снова уберешь согретое в ладонях сокровище. Да поглубже. Под самое сердце, где оно будет бережно храниться до скончания времен.

Они, эти жемчужины, немалая часть того, что меня составляло.

Избавься от них – и что от меня останется?

– Нет, – прошептала я, чувствуя, как льющийся с небес свет настойчиво рыскает по моей памяти в ожидании той самой просьбы. – Не стану, даже не уговаривай. По воле твоей я все еще человек, великая. И по-прежнему хочу им остаться.

Свет, напитав меня до предела, огорченно угас, но когда я открыла глаза, на поляне все еще было светло как днем, как если бы на моих глазах появилась янтарно-желтая пелена.

В какой-то мере это было даже красиво – увидеть окружающий мир в мягком золотистом свете, который, казалось, пронизывал все вокруг. Нежно-золотое небо, почти невидимая на его фоне желтая луна, утопающие в позолоченной листве мэртосы, покрытые такой же золотистой пыльцой толстые корни, пропитанный крохотными янтарными точками воздух и колыхающаяся внизу, сотканная из золотых нитей вода во внезапно посветлевшем бассейне, из которого на меня широко раскрытыми глазами смотрел пришедший в себя друид.

– Я влюбился в тебя в ту ночь, когда впервые увидел в твоих глазах отражение полной луны, – прошептал друид, когда наши взгляды встретились. – И только тогда понял, почему мой предок назвал тебя именно так: Баас[6]-Кхеметт…

Я грустно улыбнулась:

– Он подарил мне только второе имя, но я давно его не ношу. Да и свет, что тебя восхищает, есть лишь отражение силы Иллари, которая покинет меня уже к утру.

– Это не значит, что он не может быть прекрасен, – возразил владыка.

– Я не богиня, Эйлинон, – сухо напомнила ему я, спрыгивая с постамента. – И никогда ею не была. Так что не приписывай мне лишних качеств.

Друид лишь покачал головой и поднялся на ноги.

– Мы чтим тебя не за то, что к твоему созданию приложил руку сам Роттар, а к перерождению имела отношение верховная богиня. Мы не люди и не стремимся обожествлять то, что было даровано богами. Но мы умеем ценить красоту и все то, что ты и твои дети делают для нашего леса. Мы уважаем тебя именно за это, Бас. И исключительно поэтому в нашем святилище стоят лишь эти две статуи.

Я с неудовольствием покосилась наверх, в который раз за свою долгую жизнь отмечая прямоту Айэлнона и удивительное сходство его скульптур с реальными, так сказать, прототипами. Конечно, всех деталей передать ему не удалось – дерево все-таки не металл и не камень, но при желании возвышающаяся над нами женщина все же была вполне узнаваема. А пропорции кошки в точности соответствовали пропорциям моего внутреннего зверя.

Увы.

Когда меня создавали, боги толком не понимали, что именно получится из зверя, которому они надумали подарить вторую личину. Роттар полагал, что это будет еще один оборотень. Иллари, напротив, надеялась создать нечто новое – этакое совершенное и даже, наверное, высшее существо.

В итоге они ошиблись оба, и из любимицы луноликой получилось нечто среднее. Оборотень, у которого доминирующие позиции впервые занял не человек, а зверь. И в то же время нечто совершенно особенное – стремительное, непредсказуемое, свободолюбивое. Не бессмертное, конечно, но милостью хозяйки чрезвычайно долгоживущее. С изменчивым настроением, хищными повадками, исконно кошачьей привлекательностью, неиссякаемым любопытством и исключительно человеческими эмоциями, которые подчас мешали больше, чем пресловутая двойственность кошачьей натуры.

На то, чтобы найти баланс между ипостасями, у меня ушли долгие годы. Сперва это были отдельные проблески разума, во время которых я лишь сознавала, что теперь во мне поселилось второе существо. Затем эти проблески становились все дольше и отчетливее. По мере того как ипостаси сливались, постепенно трансформировалось и мое настроение, привычки, желания и даже тело. С годами я изменилась. Выросла. Обрела силу. И, к искреннему удивлению создателей, стала совсем не такой, какой они изначально планировали.

Но, единожды решив меня отпустить, боги больше не вмешивались в мою жизнь. Позволили безнаказанно гулять по сотворенному ими миру. Изучать его. Искать свое место на Оллоре. И вот спустя множество веков я все еще продолжала это делать, порой даже не понимая, а нужно ли это. И стоит ли вообще тратить время.

Пожалуй, если бы не врожденное любопытство, мне было бы нелегко прожить столько лет и остаться в здравом уме. Но сколько себя помню, мне всегда было неуютно долго находиться на одном месте. Зачем и почему я уходила, порой было сложно объяснить. Меня всегда что-то гнало прочь с насиженного места. Заставляло куда-то идти, бежать, искать, и эту необъяснимую жажду унаследовали все мои дети. Особенно баскхи, которых друиды, как следовало догадаться, назвали так именно в мою честь.

Иногда, правда, бесконечные переезды с места на место начинали утомлять, а извечная людская суета вызывала раздражение, поэтому время от времени я забиралась далеко в горы и впадала в спячку. Когда на год, когда сразу на столетие. Но за это время эмоции, которые выводили меня из равновесия, притуплялись. В мире за эти годы неизбежно случались перемены, причем порой очень заметные. Создавались новые города. Исчезали целые народы и страны. Открывались новые земли. Так что когда я просыпалась и снова отправлялась путешествовать, то нередко оказывалось, что я начинаю жить с чистого листа. Просто потому, что того мира, который я помнила, больше не было. Он стал другим. Новым. Подчас неузнаваемым. Зато изучать его было внове. Интересно. Увлекательно. Как в первый раз. И я из века в век ходила по одним и тем же местам, искренне поражаясь, насколько же сильно они изменились…

С трудом затолкав неуместные переживания вглубь, я огляделась и втянула ноздрями заметно посвежевший воздух: после ритуала на поляне стало легче дышать. Витавшая над поляной тоска успела исчезнуть, однако осевший на губах горький привкус по-прежнему ощущался. Тревожил мой чуткий нос. Вызывал подспудное беспокойство. А еще это означало, что я не все сегодня сделала. И скорее всего, где-то здесь еще осталась вещь, которую следовало обезвредить.

Кстати, а как там наш волк?

Я наткнулась на замершего у края поляны крупного серого зверя, который настороженно смотрел из темноты хищными желтыми глазами, и удовлетворенно кивнула.

Значит, упрямец все же воспользовался моим советом. И правильно. Зверем жить действительно легче. Не надо лишний раз думать, сравнивать, оценивать. И сожалеть ни о чем тоже не нужно. Тем более переживать насчет собственной слепоты, вспоминать совершенные по глупости ошибки и лихорадочно строить догадки, чем они теперь для тебя обернутся.

– Бас? – не получив реакции на свои слова, с беспокойством переспросил Эйлинон.

Я отвернулась от оборотня и со вздохом повторила:

– Я не богиня, Эйл.

– Да, – легко согласился он, – ты не собираешь паству. Не поощряешь строительство храмов. И даже не используешь полное имя, чтобы не привлекать к себе внимания. Но все же тебе поклоняются. Тебе служат. Воздают молитвы. Это ли не признак того, что ты нужна Оллору не меньше, чем твои божественные создатели?

Я одарила «зеленого» хмурым взглядом:

– Иллари назвала меня в честь луны, которую сотворила в пару к уже сиявшему в небесах солнцу. Баас… или просто Бас, а остальное вы придумали сами.

– Разве Айэлнон в чем-то ошибся? – внимательно посмотрел на меня друид. – Скажи, Бас: неужели он сделал что-то неправильно?

– С чего ты решил? – буркнула я, отводя глаза.

– Ты ведь хорошо его знала. И именно с твоей помощью мой пра-прапрадед нашел способ усмирить темную часть своего дара. Благодаря тебе он сделал этот лес таким, каким мы его знаем, и по праву занял место на троне. Но потом что-то произошло, что-то, о чем сейчас сказали бы, что между вами кошка пробежала. Что это было, Бас? И почему вскоре после этого в нашем лесу появились эти статуи?

Я вскинула на друида изумленный взгляд:

– Откуда ты знаешь?!

– Я нашел его дневник.

– Что?!

На лице Эйлинона проступило престранное выражение, а я сперва схватилась за голову, едва не заметалась по поляне, пытаясь поверить в одну жутковатую, но такую правдоподобную догадку. А потом до меня дошло:

– У тебя было видение!

– Полгода назад. Но достать дневник я не смог – мэртос мне не открылся… – У владыки вдруг расширились глаза.

– Твое видение оказалось верным, хотя и несколько запоздалым, – прошептала я, когда он наконец-то сообразил, почему его лес едва не лишился хозяина. – Айэлнон не всегда умел высвобождать свою силу при первой необходимости. И было время, когда я еще не могла ее забирать. Поэтому в последние годы жизни он прятал ее в вещах, как вы. Только никто ее оттуда не забирал. Где он, Эйл?!

– Здесь, – сглотнул Эйлинон, перехватив мой тяжелый взгляд. – К-кажется.

После чего на негнущихся ногах дошел до статуи кошки, собрался было положить руку ей на морду, но я его опередила. И сама достала из медленно раскрывшейся пасти небольшую, откровенно дряхлую книжицу в кожаном переплете, от которой даже сейчас, после полноценного ритуала очищения, исходил едва заметный, но вполне отчетливый черный дымок.

* * *

При виде потрепанного дневника у меня болезненно сжалось сердце, а перед глазами вереницей пронеслись полузабытые воспоминания.

Айэлнон…

Мои пальцы бережно прошлись по потрескавшейся от времени коже и осторожно раскрыли книгу, которой уже много веков никто не касался. Тонкая, состоящая из испещренных полуистлевшими рисунками листьев мэртоса, она почти не сохранила того, что годами вносил туда хозяин. Но все же отдельные надписи на сухих, готовых вот-вот рассыпаться прахом листках еще можно было рассмотреть. Неумелые детские каракули… криво нарисованные лошадки… карикатурная кошачья мордочка и такая же кривобокая, хитро скалящаяся детская рожица…

Я помню, как твои измазанные в соке мэртоса пальцы выводили эти корявые значки. Помню дни, когда мы со смехом черкали перьями на этих самых страницах. Каждый штрих. Каждую пролитую каплю древесных чернил. Я все это помню. Самые светлые, теплые, заботливо сохраненные воспоминания, от которых я и через много лет не откажусь.

Айэлнон…

Я хорошо помню и тебя тоже – веселым, азартным, заливисто хохочущим мальчишкой, которого я могла смело назвать своим лучшим другом. Мы росли вместе, на пару куролесили в друидском лесу, носились наперегонки, покоряли самые высокие деревья… И ты был единственным, кто не боялся моей второй ипостаси. Да что там – первые годы, пока она была совсем дикой, именно ты помог мне по-настоящему себя осознать! Только благодаря твоему терпению и участию я однажды сумела обернуться человеком. Смешно сказать, но я сделала это ради тебя. Чтобы мы наконец стали похожи не только характерами, но и внешне. Ты оказался прекрасным, самым преданным и верным другом. И я была счастлива оттого, что мне удалось тебя найти.

Проблемы начались из-за того, что друиды, будучи долгоживущей расой, всегда очень медленно взрослели. К тому времени, как я выросла, ты, мой друг, по-прежнему оставался незрелым мальчишкой. Юрким, смешливым, подвижным… но все же мальчишкой, который искренне не понимал, почему наши игры перестали быть мне интересны. Какое-то время наша дружба еще держалась, потому что в одночасье детство не забудешь, но год от года она становилась все призрачнее и слабее. С каждым новым витком наша детская привязанность продолжала истончаться. Ведь в то время, как ты носился по лесу, разбрасывая ногами листья и потрясая игрушечным кинжальчиком, меня волновали уже совсем другие желания. Да и отношение к мужчинам коренным образом поменялось.

Сейчас уже трудно сказать, когда я стала смотреть на тебя, как на младшего брата. Лет сто пятьдесят, пожалуй, тебе потребовалось, чтобы превратиться из маленького мальчика во вполне оформившегося и на редкость красивого юношу. К тому времени я уже не раз успела прогуляться за пределы северных лесов, познала вкус плотской любви, пережила далеко не один брачный период, сменила несколько десятков ухажеров, влюблялась, разочаровывалась, теряла дорогих мне людей, горевала, снова влюблялась и уже не раз обзавелась своими собственными детьми.

С твоей же стороны это была обида – глубокая, детская, незамутненная… Ты не понимал, да и не мог понять, почему я раз за разом от тебя ухожу. Ты был слишком юн, чтобы осознать разверзшуюся между нами пропасть. И слишком неопытен, чтобы рискнуть через нее перепрыгнуть.

С годами эта пропасть только росла. Обиды множились, копились. Ты раз за разом убегал из дворца, когда я возвращалась. Наотрез отказывался разговаривать. По-детски протестовал против моего «предательства» и годами, десятилетиями взращивал в себе те самые чувства, в которых боялся признаться даже самому себе.

Смотреть на тебя, как на мужчину, я, разумеется, не могла. Даже вытянувшись и возмужав, ты все равно остался для меня все тем же мальчишкой, к которому грех было испытывать даже мимолетное влечение. Тогда тебя хотелось по-женски утешить, по-доброму пожурить, обнять, взъерошить непослушные вихры, как когда-то в детстве.

Но и для этого время было упущено.

Наверное, тебе не стоило пробираться в святилище в те дни, когда я обращалась к верховной богине с искренней молитвой. Не стоило тайком подглядывать в моменты, когда она одаривала меня своим благословением. Для неподготовленного разума это чересчур откровенное зрелище. А ты, мой друг, слишком часто его видел. В те самые годы, когда буйное мальчишеское воображение начинает приобретать несколько иные формы и когда вместо обычного раздражения, замешанного на детской обиде и не до конца увядшей привязанности, рождается гораздо более глубокое чувство. Опасное и неуместное в отношении взрослой кошки. И вдвойне опасное, если оно исходит от едва оперившегося, только-только вошедшего в силу, смертельно обиженного друида, чья магия так остро зависит от пережитых эмоций.

Нет, ты никогда не демонстрировал это чувство и не сделал ни единого намека, который мог бы меня встревожить. Тогда я мало знала мужчин, еще меньше понимала друидов, поэтому долгое время не замечала опасных признаков. И лишь когда твой отец сообщил, что мне более нежелательно надолго задерживаться в северных лесах, я начала потихоньку прозревать.

Конечно, никто не сказал мне открыто, в чем дело, – любимицу Иллари даже владыка леса не рискнул бы обидеть или оскорбить. Тогда он лишь справедливо заметил, что в моем присутствии магический дар у его сына становится нестабильным, и этого оказалось достаточно, чтобы я, испугавшись последствий, на долгие годы покинула дворец. А возвращалась потом лишь раз в сто лет, чтобы провести ритуал, избавить друидов от излишков магии, после чего снова исчезала на несколько долгих десятилетий.

Увы. Нам следовало поговорить еще тогда, мой старый друг, который так упорно стремился стать моим врагом. Нужно было сразу во всем разобраться. Выяснить, какие чувства делают твой дар нестабильным. И убедиться, что ты, как и все остальные, сбрасываешь и уничтожаешь излишки магии в святилище, чтобы они не навредили тебе и другим.

Но ты был обижен. Затем откровенно зол и даже в малом не захотел от меня зависеть.

Потом прошли годы. Ты вырос, научился контролировать эмоции и свой дар, который и впрямь стал сильнейшим за всю историю вашего леса. Когда пришло время, сменил отца на лесном троне. Прославился как мудрый правитель. Справедливый судья. И просто друид, годы правления которого не омрачились ни войнами, ни спорами с многочисленными соседями. Со временем ты, как и полагается, обзавелся семьей и нашел подходящую женщину, сумевшую родить тебе сразу двоих одаренных сыновей. Казалось бы, настало время просто жить и радоваться тому, что имеешь. Но ту первую и на редкость болезненную обиду ты все-таки не забыл. Более того, не пытался этого делать. И наотрез отказался говорить об этом в тот единственный раз, когда я честно попыталась это исправить.

После мы уже не разговаривали. Я по-прежнему приходила, чтобы исполнить свой долг перед твоим народом. Ты все так же покидал дворец, чтобы лишний раз со мной не встречаться. Мы не виделись, не говорили, не пытались сблизиться. И от этого меня порой терзало такое же мерзкое чувство нелепой, дурацкой и совершенно незаслуженной обиды.

Мне, правда, было легче с этим бороться – в череде сменяющих друг друга знакомых, приятелей, любовников и мужей то слабое чувство несправедливости оказалось несложно придавить и отправить на самые задворки сознания. Тогда как ты, упрямый, надменный, временами даже несносный гордец, так и не смог простить мое нечаянное предательство.

И вот сейчас я стою под твоим мэртосом, листаю нашу пожелтевшую от времени историю, и мне снова больно.

Так глупо.

Так страшно.

Так много лет, проведенных порознь из-за нелепой ссоры. Сейчас, когда в моих руках мелким прахом осыпаются воспоминания, эта боль стала еще сильнее. Мы так много друг другу не сказали, Айэлнон… так долго не хотели услышать… но вот время прошло, от тебя почти ничего не осталось, а мне все еще горько от мысли, что нашу дружбу уже не вернуть.

Бережно перебирая истлевающие прямо на глазах листки, я поняла, почему именно эта книга стала источником неприятностей целого леса.

В своей гордыне ты отказался сбрасывать в святилище излишки магии, Айэлнон. Все, что в тебе копилось годами, ты сливал именно сюда, в свой дневник, превратив его в настоящее хранилище своей боли и тоски – того самого глухого отчаяния, которое, словно смертоносная отрава, едва не погубило и твой драгоценный лес, и твой собственный, ничем не заслуживший такого отношения род.

Впрочем, ты все-таки подумал о последствиях, поэтому перед сменой формы не оставил пропитанный магией дневник на виду. Ты спрятал его, Айэлнон. Именно здесь, в себе. Возможно, в надежде, что регулярно повторяемые ритуалы сумеют очистить его от скверны. Или как минимум удержат внутри все то, что ты так долго носил в себе.

Неожиданно мои пальцы нащупали чудом уцелевший клочок, на котором осталась различимой одна-единственная, написанная на языке друидов фраза:

Прости меня, Луна…

Честное слово, у меня руки задрожали, когда я это прочитала.

Луна…

Только он осмеливался так меня называть. И из-за этого я впоследствии отказалась носить данное им имя. Долгое время казалось, что я пережила это. Оставила в прошлом, как мы когда-то и договаривались. Но сейчас в груди с такой силой сжалось истосковавшееся по другу сердце, что я выронила дневник, вскинула голову на древний, печально зашелестевший ветвями мэртос. Несколько мгновений растерянно на него смотрела. А потом подошла, прильнула к нему всем телом, крепко обняла шершавый ствол и, чувствуя, как по щекам двумя быстрыми дорожками бегут невесть откуда взявшиеся слезы, тихонько прошептала:

– И ты меня прости…