Глава 16

– Все, – выдохнул владыка спустя еще двадцать минут и устало махнул в сторону перегородившей коридор стены. – Это – последняя. Сразу за ней начинается сад, а в нем святилище.

Я покосилась на заострившиеся черты его лица и фыркнула:

– Может, тебя уже пора отправлять обратно? Снимешь защиту и возвращайся, нечего судьбу испытывать.

Друид упрямо мотнул головой:

– Не дойду. Даже если Рокхет на себе потащит, все равно не успеем. Я почти выдохся.

– Экий ты слабовольный, оказывается…

Эйлинон в ответ на оскорбление лишь вздохнул, а затем подошел к стене, махнул по ней заметно потемневшей ладонью. И, не дождавшись, пока защита окончательно спадет, вдруг начал медленно заваливаться на бок.

Рокхет, все это время неотлучно следовавший за ним по пятам, успел подхватить повелителя на руки, но я только раз взглянула на позеленевшее лицо друида и поняла: дело совсем плохо. Прямо на глазах оно стало покрываться сперва тонкими древесными чешуйками, а затем и корой. Сперва гибкой, свежей, но прямо на глазах превращающейся в самую настоящую корку. Почти одновременно с этим из-под одежды начали выбираться тонкие зеленые побеги. Сапоги с владыки попросту соскользнули, вытесненные бурно пошедшей в рост порослью. Сам он утратил подвижность. Как-то весь напрягся. Потяжелел. И всего через миг на руках у растерявшегося оборотня оказался не друид, а стремительно покрывающееся ветками бревно с пока еще живыми, бесконечно уставшими глазами, в которых отражалось мое обеспокоенное лицо.

– Эйл? – позвала я, всматриваясь в потускневшие зрачки и тщетно пытаясь отыскать там что-то живое. – Ты меня слышишь? Эйлинон! Эй, очнись!

Бесполезно. Владыка, как и обещал, довел нас до нужного места, а теперь неумолимо менял форму без всякой надежды на возвращение. Правда, боли в его глазах уже не было. Она исчезала, растворялась в появившейся там, совсем не характерной для повелителя безмятежности. А следом за ней проступило и облегчение. И наконец, благодарность, осознание, умиротворение. После чего потяжелевшие веки владыки закрылись, черты лица окончательно закаменели, а на красиво изогнутых губах застыла удивительно легкая, какая-то смиренная улыбка.

– Значит, ты и это предвидел… – с неожиданной грустью поняла я. – Твои видения всегда были удивительно точны, Эйл. Ты с самого начала знал, что так будет, но все равно не отступил. Упрямец. Эх, твое бы упорство да в другое русло… может, мы бы тогда и не разошлись?

– Он умер? – напряженно осведомился Рокхет, когда владыка перестал дышать.

Я качнула головой:

– Деревья просто так не умирают. Для этого его пришлось бы порубить на мелкие куски и сжечь. Но на одном месте все же не стой – если он прирастет корнями, нам его будет не сдвинуть.

– И что теперь?

– Надо найти источник, – вздохнула я и повернулась к стене, которая хоть и не была больше защищена магией, но все же представляла собой достаточно серьезную преграду. – Походи пока по округе. Постарайся не дать владыке за что-нибудь зацепиться.

Рокхет с подозрением на меня уставился:

– А ты что будешь делать?

Я нехорошо улыбнулась и, отрастив на пальцах длинные когти, демонстративно ими пошевелила:

– Само ведь оно не откроется, правда? Владыка обратился почти полностью, замену нам, я так полагаю, никто не пришлет. Так что придется поработать ручками. Надеюсь, Эйл меня за это простит.

Оборотень без особого энтузиазма кивнул и, заметив, что выбравшиеся из-под штанин повелителя корни уже провисли до самой земли, торопливо вскинул друида повыше. Корни в ответ выросли еще на ладонь, поэтому вожаку пришлось их сперва перехватить и забросить на неподвижное тело. А затем старательно следить, чтобы ни один из отростков не коснулся ни стен, ни земли.

Это было нелегко – Эйлинон, как и любой другой друид в подобной ситуации, всеми силами стремился закончить смену формы. А без подпитки извне это было невозможно. Но я не стала вмешиваться – всецело понадеялась на лохматого и занялась тем, чего мне бы никогда не позволили сделать при других обстоятельствах.

Старая древесина поддавалась когтям крайне неохотно. Тугие ветки пружинили, пытались сопротивляться, негодующе шуршащие листья так и норовили ударить меня по лицу. Прямо как отрастающие на теле повелителя стебли, нахально лезущие оборотню в глаза и уши. Рокхет угрюмо ворчал, отмахиваясь от тонких побегов. Я фыркала, безостановочно разрывая неподатливую древесину. Пару раз настойчиво лезущие в рот побеги пришлось прикусить. Но они не сдавались. Кололи в бока, старались поранить руки. А я в это время упрямо полосовала их когтями и, порядком перемазавшись в липком соке, все же проделала в стене дыру, достаточную для того, чтобы свозь нее пролез даже рослый оборотень.

– Рокхет, давай сюда, – скомандовала я, заметив, что поврежденные ветки упрямо пытаются сомкнуться и зарастить созданную мной дыру.

Волк, в последний раз поддернув болтающиеся у самой земли корни, без лишних слов метнулся к проходу, но тут у нас возникла заминка. Почуяв близость родной стихии, многочисленные ветки, покрывшие тело владыки почти целиком, вдруг сами по себе устремились к краям образовавшегося прохода, хотя бы так пытаясь к ним прирасти и за что-нибудь уцепиться. Если бы им это удалось, все наши усилия пошли бы прахом: укоренение окончательно разорвало бы связь владыки с реальностью, а мы этого позволить не могли. Поэтому, пока Рокхет отчаянно боролся с лезущими со всех сторон стеблями, я в это время ожесточенно кромсала стену, расширяя ее до нужных размеров. И как только дыра стала достаточно большой, оборотень проворно заскочил в открывшийся за стеной коридор, а я безжалостно обрубила те ветки, которыми Эйлинон все же успел за что-то зацепиться.

Из разрубленных стеблей тут же брызнула янтарно-желтая кровь, а бревно на руках у волка явственно содрогнулось.

– Что? Больно? – недобро улыбнулась я, обрывая оставшиеся ветки. – Тогда не шали, дорогой, иначе я сделаю тебе еще больнее.

Услышал друид или нет, но цепляться ветками все же перестал, и мы более или менее спокойно миновали опасный участок. Но шагов через сорок коридор вывел нас в ухоженный сад, и вот тогда стало еще сложнее – деревья, кусты и трава росли здесь на каждом шагу. И каждая веточка могла свести на нет все наши усилия. Поэтому, прежде чем мы шагнули под сень вековых деревьев, Рокхет на всякий случай спеленал владыку его же корнями. А я выхватила с пояса оборотня острый нож и, нагнувшись, без всякой жалости обрезала оставшиеся неубранными корни, вызвав у владыки еще один неконтролируемый спазм, а у сада – почти отчетливый крик, в котором отражались вся боль и отчаяние повелителя.

Подняв глаза на гневно зашевелившуюся растительность, которая настойчиво потянула в нашу сторону скрюченные руки-ветки, я недобро оскалилась и демонстративно качнула испачканным в крови друида клинком. Делать это в самом центре живого дворца было небезопасно – Эйлинон даже сейчас был очень прочно связан с этим местом. Здесь прожили долгую жизнь его многочисленные предки. Здесь же они сменили форму, когда настало время умирать, и тут же прожили оставшиеся им века и тысячелетия. Некоторые за это время успели засохнуть и умереть окончательно. Но большинство из них все еще сохранили родственные связи с потомками. Очень смутно, но ощущали, что где-то рядом осталось близкое им существо. Оберегали его, как и всех своих дальних потомков. Заботились как могли. И вот сейчас, когда я сделала владыке больно, инстинктивно попытались его защитить.

– Не стоит, – прищурилась я, когда мне в лицо выстрелило сразу несколько веток с колючками. – Если попробуете помешать, я убью здесь все, что шевелится, и угрызениями совести мучиться не стану. Эйлинон нужен мне живым и вменяемым, «зеленые». Как и вам, впрочем. Или надо напомнить, что бывает, когда вы пытаетесь сопротивляться?

И сад неожиданно отступил. Неохотно, но все же убрал с нашего пути крючковатые ветки.

– Иди, – хмуро велела я замершему в нерешительности оборотню. – Теперь не тронут.

– Им можно верить? – настороженно уточнил волк.

– Нет. Верить здесь можно только мне.

Рокхет открыл было рот, чтобы задать еще один вопрос, но перехватил мой раздраженный взгляд и смолчал. После чего перехватил владыку поудобнее и первым двинулся сквозь сердито умолкший сад, а я в это время бесшумно следовала сзади и была готова исполнить свою угрозу, не собираясь щадить никого и ничего.

– Налево, – скомандовала я, когда перед волком появились две одинаковые тропинки.

Рокхет послушно свернул.

– Теперь прямо. Затем направо, – так же хмуро велела я, когда мы добрались до следующей развилки, где снова нужно было выбирать направление. О том, где именно располагалось святилище, я прекрасно помнила, хотя в центре дворца не была без малого сорок лет. Сад за это время заметно разросся. А за последние полгода еще и слегка одичал, но меня все же вспомнил. Как и то, для чего я наведывалась сюда столько лет подряд.

Надо ли говорить, что до центра мы добрались беспрепятственно. И даже Эйлинон больше не пытался нам помешать и не цеплялся корнями за заманчиво близкую землю.

– Стой, – бросила я, когда деревья расступились и перед нами раскинулась большая поляна.

Но Рокхет и так уже остановился, пораженный открывшимся зрелищем. Оглядел его. Издал какой-то невнятный звук. После чего развернулся и, вперив в меня совершенно растерянный взгляд, тихо спросил:

– Что это, Бас?

– Святилище, тебе же сказали, – неприятно улыбнулась я. – Хотя готова поклясться, что от друидов ты такого не ожидал.

* * *

За пределами северных лесов отчего-то бытует мнение, что «зеленые» не признают человеческих богов и упорно не следуют ни одному из известных людям заветов.

Со всей уверенностью могу заявить, что это не так. На самом деле друиды признавали существование Иллари и Роттара. Но не почитали их бездумно, как люди, не верили в них – они просто знали. С самого момента зарождения своего вида. А знание – это, согласитесь, совсем иное состояние, нежели вера. И оно не требует ни раболепного поклонения, ни задабривания, ни молитв.

Кто бы что ни говорил, а друиды – весьма здравомыслящая раса. Поэтому, признавая сам факт существования верховных богов, они скептически относились к так называемому младшему пантеону, в котором, надо признать, действительно было очень много посторонних личностей. Боги рек и озер, гроз и молний, морей и океанов… Суеверные люди, гораздые приписывать обыденным природным явлениям совершенно ненужный мистицизм, за тысячелетия успели напридумывать столько божеств, что от их количества ум за разум заходил. Наверное, была б их воля, у каждого кустика и у каждой травинки когда-нибудь появился бы свой божественный покровитель. А то, может, и у каждой капельки упавшей с неба воды.

Нет, я не спорю – уважать природу и тех, кто ее создал, надо. Но когда богом или богами готовы называть все, чего мы не понимаем или не хотим понять, это обесценивает само понятие божественного. Принижает тех немногих, кто действительно имеет отношение к сотворению мира. Признаться, я всегда ратовала за разумный подход в этом вопросе. И всецело поддерживала точку зрения друидов, четко разделяя понятие собственно божественного от того, что очень на него похоже, но на самом деле им не является.

Что, слишком сложно для понимания?

Вот и Рокхет тоже опешил, будучи не в силах взять в толк, почему в самом центре «зеленого» дворца, в окружении цветущих деревьев, считай, в средоточии власти не поклоняющихся никаким богам друидов, был установлен массивный деревянный постамент с изображением двух вполне узнаваемых фигур: хрупкой женщины с короткими волосами и хищными звериными глазами и свирепо оскалившейся, приготовившейся к прыжку большой кошки, у которой был совершенно осмысленный, по-человечески мудрый взгляд.

При свете дня эти скульптуры смотрелись не слишком внушительно – переплетение ветвей делало их образы грубоватыми, заменяющая им волосы и шерсть листва казалась неумелой подделкой, а вставленные в глазницы капельки горного хрусталя выглядели скучными и пустыми. Однако ночью, в лунном свете, в окружении примолкших деревьев женщина и кошка мгновенно преображались. Темнота сглаживала острые углы, лунные блики на хрустале придавали им правдоподобности, а игра света и тени, усиливающаяся от малейшего ветерка, вдыхала жизнь в сотворенное друидами чудо и создавала диковатое ощущение, что скульптуры вот-вот сойдут с постамента.

Меня, впрочем, гораздо больше интересовали не они, а густое переплетение корней на открывшейся нашему взору поляне и образованный ими округлый бассейн, над которым нависли передние лапы распластавшейся в прыжке кошки. В свете полной луны даже издалека было видно, что в углублении под когтистыми лапами поблескивает черная маслянистая жидкость. Густая, вязкая, неприятная даже на вид, она не отражала ни единого лучика света. А слетевшие с деревьев лепестки не оседали на ее поверхности, а без единого звука шли ко дну, словно весили больше наковальни.

На дне бассейна едва просматривались очертания предметов: кольца, браслеты, монеты, деревянные поделки. За время, прошедшее с моего прошлого визита, предметов стало ощутимо больше. Сама вода выглядела гораздо более насыщенной и плотной, чем обычно. А вздувшиеся по краям бассейна толстые корни выглядели не как простое обрамление, а больше напоминали барьер, специально приподнятые бортики которого не позволяли жидкости случайно выплеснуться наружу.

Но еще больше мне не понравилось витающее над этим местом ощущение многовековой, воистину беспросветной тоски и необъяснимого отчаяния сродни тому, что посещает разумного перед тем, как тот решится наложить на себя руки. Здесь его концентрация была во много раз выше, чем в остальном дворце. Оно угнетало. Подавляло. Горьким привкусом оседало на губах. И поневоле заставляло оглядываться в поисках причины этого поганого чувства, которая, впрочем, не спешила показываться на глаза.

Похоже, владыка не ошибся – источник его проблем крылся именно здесь. Нам осталось только найти его и по возможности обезвредить.

– Ты как? – Я мельком покосилась на замершего оборотня. – Справишься?

Рокхет, неловко поддернув свою неудобную ношу, кивнул.

– Тогда идем, – велела я и первой ступила на подозрительно изменившуюся поляну. – Неси его к бассейну. Аккуратно. Старайся ни на что не наступать. Когда доберешься, уложи так, чтобы из воды торчала только голова. Но сам внутрь не суйся. Понял?

Оборотень сжал челюсти и, аккуратно переступив через преградивший ему дорогу корешок, двинулся в указанную сторону. Я в это время сжимала нож и внимательно следила, чтобы волочащиеся за ним корни не смогли ни за что ухватиться. Мало будет радости, если оборотень споткнется или грохнется на полном ходу. Однако Эйлинон вел себя на удивление прилично. Помнил, что я без угрызений совести обрублю ему любую выступающую часть тела в случае, если она надумает меня расстроить. И правильно. Мы с ним этот этап отношений уже проходили. И он однажды уже смирился. А теперь вел себя как примерный друид и не пикнул даже после того, как Рокхет добрался до подозрительного бассейна и медленно опустил владыку вниз.

– Руки береги, – напряженно посоветовала я, до последнего опасаясь подвоха. Но нет. Эйлинон и сейчас глупостей делать не стал. Погрузившись в черную воду по горло, он не издал ни единого звука. Даже не шелохнулся. – Так. А теперь отойди и ни во что не лезь. Если станет совсем невмоготу, уходи или меняй форму. Зверем это переносится гораздо легче.

Рокхет так же послушно отступил, но все же рискнул задать все тот же вопрос:

– Что это такое?

Я кивнула в сторону бассейна:

– Магия, конечно. Друидская. Причем темная и в такой концентрации, что я бы никому не советовала к ней прикасаться. Видишь, что с «зеленым» творится?

Волк в затруднении покосился на многочисленные отростки на теле владыки, на которых густая листва сперва скукожилась, а затем начала отваливаться. Следом за ней прямо на глазах начала шелушиться и трескаться молодая кожица на ветках.

Не дожидаясь, пока лохматый созреет до следующего вопроса, я легко перепрыгнула через бортик и забралась в воду.

– Бас…

– Стой там! – сухо велела я, когда оборотень дернулся следом. А сама присела возле друида на корточки и, зачерпнув воды из бассейна, аккуратно вылила Эйлинону на лицо.

Друид, как только его коснулись первые черные капельки, явственно вздрогнул, а затем твердая кора на его лбу начала покрываться глубокими трещинами. Выросшие на макушке ветки тоже начали чахнуть прямо на глазах. Одеревеневшая одежда размякла, ее грубые складки перестали воинственно топорщиться. Следом за ними размягчилась и толстая корка на груди. Руки друида снова стали похожими на человеческие. Он весь как-то сдулся, обмяк, полегчал, перестав походить на бесчувственный чурбан. А когда я бережно стерла с его головы мгновенно ссохшиеся прутики, веки владыки затрепетали и он смог совершить самостоятельный вздох.

– Бас… – тревожно позвал меня Рокхет. – Твоя одежда!

Я мельком покосилась на закрутившийся вокруг талии крохотный водоворот, но истаивающие в нем обрывки одежды меня не особенно волновали. Магия разрушения друидов считалась смертельно опасной. А когда она в такой концентрации, одно прикосновение было способно растворять живую плоть и не защищенные специальным образом вещи.

– Бас!

– Оставь, – отмахнулась я, когда волк дернулся в третий раз, и стряхнула с себя остатки рубашки. Сапоги уже успели раствориться в «воде» без следа, от брюк тоже осталось одно название, но все это мелочи, которые в данный момент не имели особого значения. – Успокойся, дорогой. На баскхов эта магия не действует.

– Ты уверена? – странным голосом поинтересовался оборотень.

Я хмыкнула и, вылив на стремительно возвращающее прежний облик лицо друида еще одну пригоршню черной гадости, кивнула.

– Мы ее поглощаем. Еще одна природная особенность, за которую «зеленые» готовы нас боготворить.

– В каком смысле?

– В прямом, – снова усмехнулась я и, подняв глаза на оторопевшего оборотня, кивнула на возвышающуюся над нами статую. – Забавно, да? Но это не совсем то, что ты думаешь. Это всего лишь дань уважения. Почтения, если хочешь, которое «зеленые» оказывают представителям моего вида за ту помощь, которую им оказываем мы.

Рокхет ошарашенно потряс головой:

– Вы забираете у них магию?!

– Темную ее часть. Самую разрушительную и смертоносную. Это может показаться странным, но на заре создания мира «зеленые» должны были стать венцом творения Роттара. Самыми сильными, мудрыми, практически бессмертными… а стали, можно сказать, самыми уязвимыми существами на Оллоре. Ты знаешь, что их магия тесно связана с эмоциями?

Волк так же ошарашенно кивнул.

– Так вот, – продолжила я, аккуратно стирая остатки коры с побледневшего лица владыки. – Пока друид молод, темной магии в нем гораздо больше, чем светлой. И это естественно: молодежь обычно более эмоциональна и подвижна во всех смыслах. Именно эта особенность придает им вкус к жизни. А он, в свою очередь, усиливает темную часть их дара. Это как качели: чем больше друиды хотят и куда-то стремятся, тем менее устойчива их магия. И наоборот. Темный дар делает молодых сильнее, чем стариков, агрессивнее, активнее. Но и повышает угрозу потери контроля над собой. А порой эта угроза становится так велика, что друиду приходится сбрасывать магию вовне. Именно сюда, в бассейн, неприкосновенность которого стерегут многовековые деревья. Ты знаешь, к какой породе они относятся?

– Да, – внезапно охрипшим голосом отозвался волк, оглядывая окружившие поляну суровые мэртосы.

– Тогда ты, наверное, понимаешь, почему на них эта магия больше не действует.

– С возрастом друиды ее утрачивают…

– Верно, – кивнула я, продолжая отмывать владыку и убирать с его тела отмершие побеги. – Друиды с годами становятся спокойнее, рассудительнее. Их все больше интересует созидание, чем разрушение. В зрелом возрасте они миролюбивы, немного ленивы, малоподвижны и уже не стремятся лишний раз покидать лес. В это же время они заводят семьи. И в общем-то, являются прекрасными отцами и супругами. До тех пор, пока их знаменитое спокойствие и леность не трансформируются сперва в равнодушие, а потом и в безразличие. Это неизбежный процесс, не хмурься. Чем старше друид, тем меньше его интересуют окружающие. Тысяча лет, две, три… рано или поздно все равно наступает момент, когда темная магия начинает покидать их тело. Вместе с желанием шевелиться, что-то делать, куда-то стремиться. И к тому моменту, как она иссякает окончательно, друид постепенно приходит к мысли, что ему больше неинтересно жить.

– То есть темная магия дает им силы оставаться… живыми?

– Она дает им волю к самой жизни, – поправила оборотня я. – Мне это не особенно нравится, но такими их создал Роттар. Он, конечно, хотел как лучше, но возникла проблема – избыток темной магии у молодежи следовало куда-то убирать. Когда это стало ясно, Иллари решила исправить оплошность мужа и создала нас… единственных, кто способен поглощать этот вид магии без ущерба для здоровья. Естественные союзники друидов. Давние соседи и лучшие друзья, без которых «зеленым» нельзя жить.

Рокхет утер внезапно выступившую на лбу испарину.

– Они поэтому вас так уважают, что даже построили святилище?

– Баскхи – необходимое условие для выживания их расы, – не стала отрицать я.

– Как, наверное, и друиды для вас? – неожиданно проницательно взглянул на меня волк.

Я только улыбнулась и, оставив в покое находящегося в беспамятстве владыку, в последний раз пригладила его мокрые волосы.

Что ж, лохматый оказался догадливее, чем я думала. Впрочем, всей правды я ему все равно не расскажу. Незачем. Но на его месте уже сейчас задалась бы вопросом: почему из всех пород кошачьих только баскхи обладают столь долгой жизнью? И почему «зеленые» по-настоящему умирают только после того, как в них не останется ни капли магии?

Если догадается, молодец. Не догадается – тоже неплохо.

Впрочем, сейчас важнее не его догадки, а мои собственные наблюдения. И тот неоспоримый факт, что пребывание в наполненном смертоносной магией бассейне оказало на владыку, как ни парадоксально, очень даже живительный эффект.

У меня под ногами скрежетнула какая-то железка, и я небрежно подвинула ее в сторону. Много их тут валялось – предметов, в которые друиды сливали излишки собственной магии. Вещи копились в святилище годами. Пока их было мало, мэртосов, которые выполняли роль естественной защиты, хватало, чтобы удержать опасную магию внутри бассейна. Однако полгода назад случилось нечто, отчего ее стало чересчур много. Проще говоря, сюда была принесена вещь или несколько вещей, концентрация магии в которых оказалась настолько велика, что мэртосы перестали справляться со своим предназначением.

Возможно ли такое?

Прикинув все за и против, я все же усомнилась в этом предположении. Ведь если бы это была просто переполненная магией вещь, то концентрация магии во дворце осталась бы на прежнем уровне. И подданные Эйлинона не пострадали бы в таком количестве. Однако «зараза», поразившая святилище, начала распространяться. И одновременно с этим друиды стали один за другим терять волю к жизни. Причем и молодые, и старые. Применительно к особенностям их расы это означало, что нечто начало вытягивать из них темную магию, концентрируя ее именно здесь, в святилище, и заставляя «зеленых», оказавшихся в опасной зоне, терять волю к жизни и провоцируя раньше времени переход во вторую форму.

Я задумчиво оглядела мутную воду и толкнула пяткой еще какую-то железку.

Выходит, где-то среди этого барахла спрятана вещь, способная вытягивать и концентрировать в себе темную магию? Но кто ее принес? А главное, как ее найти? Перебирать их по очереди нам до утра времени не хватит – друиды успели натащить сюда слишком много всего. Да и неохота мне было копаться в чужом барахле. Понятно, что, пока я нахожусь в воде, какая-то часть магии даже так постепенно впитывается в мое тело. Но чтобы забрать ее всю, мне понадобится тут полгода проторчать, а мы, кошки, никогда не любили ненужных задержек.

Неожиданно сквозь расступившиеся ветви проглянула огромная, на удивление яркая луна, залив всю округу янтарно-желтым светом.

«Спасибо за подсказку, великая», – улыбнулась я и, оставив друида в покое, одним гибким движением поднялась из воды.

Вниз, на владыку, хлынул настоящий водопад уже не из черных, а из сверкающих ослепительным золотом капелек. Такие же капли стекали по моим плечам, переливались в волосах и с тихим плеском ударялись о внезапно просевший бортик.

Переступив через него, я одарила оторопело застывшего Рокхета насмешливым взглядом.

Да, дорогой. Вот так и выглядит процесс поглощения – касаясь нашей кожи, насыщенная магией вода теряет свой устрашающий цвет и становится золотистой. Как лунный свет. Как проступившие на дне дорогие побрякушки. И как глаза одной малоизвестной тебе богини, которую друиды совсем не зря называют богиней луны.