Что ждет меня внизу? В голове замелькали мысли о европейских девушках, похищенных исламскими экстремистами. В статьях о них частенько писали, что мужья полностью распоряжались их жизнями. Могли выпороть, могли наградить ими соратников или вообще продать на торгу. Да и прочие традиционные сообщества не спешили предоставлять женщине привилегии.

В общем, я «зависла», боясь сделать шаг, но тут из темного угла метнулась мышь! Из головы моментально исчезли все мысли вообще! Как же я завопила, у меня самой уши заложило! Одновременно я подпрыгнула с несомненным желанием зависнуть в воздухе, вцепилась в занавеску, оборвала ее вместе с парой пуговиц своего наряда и ухватилась за перекладину, на которой висела штора!

Недоумевающие «помощницы» завизжали за компанию, даже не разглядев, отчего невеста впала в панику! Снизу послышался топот и крики. На помощь бежали вооруженные до зубов мужчины! Зрелище получилось впечатляющее!

Хорошо еще, что впереди бежал Балсан. Увидев меня, он покраснел, побледнел и успел тормознуть основную толпу мужчин. Сказав им несколько слов, он заставил их отвернуться, а потом подошел ко мне:

— Что случилось, Геле?

— Ммммыыышь! — пробормотала я непослушными губами.

— Мышь?

— Тут на лестнице пробежала мышь, — я почувствовала себя дурой за этот детский лепет, но мужчина только вздохнул и протянул ко мне руки:

— Позволь, я помогу тебе спуститься, — и добавил тише: — нашим гостям не стоит видеть твою красоту.

Тут я полыхнула маковым цветом: болталась я, как простыня на веревочке, смело раскачивая подолом над лестницей, а белье в этих суровых краях еще не изобрели!

От осознания этого факта руки мои вцепились в перекладину еще крепче. Местные девушки, толпящиеся за спиной с советами и смешками, тоже не поднимали настроения. Пришлось Балсану меня буквально отдирать и нести вниз на руках — ноги меня не слушались.

Я прижалась к нему, пряча лицо от всех остальных. Уткнулась в шею и вдыхала запах чистого мужского тела и, почему-то, железа. Балсан шел медленно, потряхивая меня через каждую пару ступенек. Сначала было неудобно, я даже поерзала, пытаясь устроится удобнее, но через минуту поняла — моя грудь прижалась к его груди, а нижние округлости ловко легли в широкие как лопаты ладони, вызывая в мужчине беспокойство. Вот отчего его руки напряжены точно стальные тросы, а дыхание становится чаще и прерывистей. Я замерла, боясь пошевельнуться, а он затаил дыхание в ответ.

Наконец лестница закончилась. Внизу мы прошли через семь позвякивающих занавесей и очутились в просторном зале. Сегодня мой страх быть съеденной отступил, и я с любопытством рассматривала помещение поверх плеча голубоглазого носильщика.

Огромную комнату с белеными стенами украшал прихотливый цветочный орнамент, пущенный умелой рукой по верхнему краю стен. Несколько ярких занавесей скрывали проходы в другие помещения.

На возвышении, укрытом коврами-паласами, расположились большие подушки. На подушках сидели и лежали люди в пестрых одеждах. Перед каждым стоял столик с подносом. В центре возвышения пустовало два столика с большим количеством подушек вокруг.

Я зажмурила глаза от страха и смущения: так вчера это было не жертвоприношение, а свадьба? А все эти люди — гости и родственники?

Мой «носильщик», ни секунды не сомневаясь, направился к свободным местам, проходя за спинами сидящих людей.

Я и пискнуть не успела, как он опустил меня на огромную упругую подушку, успев незаметно погладить округлости, а потом уселся рядом.

Нас приветствовали легким одобрительным гулом и смешками: прибежавшие следом «помощницы» уже поделились со всеми причиной шума.

— А что, Геле, — высказался крепенький мужичок в белой шапке с золотистыми висюльками, — поставишь мужей вокруг кровати мышей отгонять? Или задание дашь всех переловить?

Я потупилась. Вот ведь язва!

— Кому золотое колечко вручишь, уже выбрала? — подмигнул другой мужик, похожий на «белошапочника», как родной братец. — Или еще не всех примерить успела?

Тут до меня дошло, что спрашивают они что-то совсем уж интимное, да и Балсан сжал мою ладонь едва не до хруста. Поэтому я сделала вид, что засмущалась, а сама шепотом спросила у голубоглазого:

— Что за кольцо, Балсан?

Мужчина помялся, но ответил:

— Молодая жена, имеющая нескольких мужей, может выбрать того, кто особенно угодил ей в спальне.

— И что? — я все еще не понимала.

— Такой муж получает золотое кольцо в знак отличия, — прошептал Балсан, обкладывая меня подушками.

Я пробежалась взглядом по рукам сидящих неподалеку мужчин: золота не было! Медь, бронза, серебро, камни, в изобилии, а золота не видно!

— Здесь нет угодивших мужей? — поинтересовалась я, делая вид, что расправляю рукава.

— Золотое кольцо носят не так, — мне показалось, или голубоглазик смутился?

— А как? — интересно стало, ответит, или..?

Балсан промолчал — придвинул к моим ногам столик и начал заполнять его разнообразной едой.

С другой стороны подле меня оказалась уже знакомая «маска» с желтыми щеками. Как же звали второго брата? Не помню, в общем, тот, у которого зеленые глаза и светлые волосы, явно прислушивался к нашему разговору. Услышав, что старший отказался мне отвечать, он одобрительно кивнул и тоже принял участие в заполнении подноса.

Балсан (хоть его запомнила!) взял с огромного блюда кусок мяса, а зеленоглазик нагреб деревянной ложкой овощей.

Пока старший крошил мясо на маленькие кусочки, следующий по возрасту брат резал овощи. Еще один дотянулся до моей чашки и налил в нее густую, даже с виду темную жидкость. Я принюхалась — пахло пивом!

Самый младший, по-прежнему пряча от меня взгляд, положил на край столика кусок ткани — то ли салфетка, то ли полотенце. В общем, и руки можно вытереть, и губы промокнуть.

Но на этом местные мачо не остановились — свернув из лепешки кулек, старший зачерпнул немного мяса и овощей и поднес к моим губам:

— Поешь, Геле!

От растерянности рот я открыла, и меня принялись кормить, как маленькую, — ложечку старший, ложечку следующий. Парень в коралловых бусах подносил чашку с пивом, а самый мелкий подливал.

Через пару минут я освоилась и обратила внимание, что едят все. На нас уже вроде бы никто не смотрел, происшествие с мышью забылось. Мужчины часто ухаживали за женщинами, сворачивая им похожие кульки с едой, подавали салфетки и подливали в пиалы напитки. При этом несколько парочек явно миловались под присмотром старших.

Почти рядом с нами сидела совсем юная девушка — даже грим и многослойная одежда не скрывали ее порывистых движений. За ней ухаживали пятеро совсем молодых парней, старшему едва ли перевалило за двадцать. При этом девушка кокетничала, ерзала и, думая, что я не вижу, пыталась ухватить кисточку моего длиннющего пояса. Я вообще не люблю, когда меня трогают без причины, поэтому пояс убрала, а потом и вовсе спрятала кисточки под подушку.

— Зачем ты так, Геле, — выдохнул мне в ухо голубоглазик, незаметно поглаживая мою руку, пока братья прикрывали нас. — Адьяла огорчилась.

— Зачем ей мой пояс? — буркнула я, шлепая «носильщика» по рукам.

— Она просватана, и хочет сделать талисман, — ответил Балсан, щекоча мою шею своим дыханием.

— Пусть у кого-нибудь другого пояс попросит! — вздрогнула я.

Вот что с ним делать — не кричать ведь «спасите-помогите»? Да и ловко он так оглаживает — то складочку расправит, то косичку поровнее уложит, а сам то тут заденет, то там погладит.

— Не сердись, Геле, она просто хочет быть счастливой! — склонился ко мне с другой стороны кареглазый кудряш.

О, и у этого голос прорезался! Красивый, надо сказать, голос. Ласковый, вкрадчивый, так мурашки по шее и бегут. И пахнет он приятно — дымком и травами. Я даже забылась на миг — потянулась понюхать еще раз, и этот… не хочу выражаться! — времени терять не стал, потянулся и незаметно погладил мою шею под громоздкими украшениями.

Я уже собиралась громко возмутиться мужским произволом, но тут раздался длинный удар гонга, и все отвалились от столиков, спешно вставая и выходя на улицу.

— Идем, Геле! — обратился ко мне Балсан и присел на корточки, чтобы подхватить меня на руки.

— А куда мы? — пропыхтела я, пытаясь сообразить, как это у меня выходит говорить на незнакомом языке?

— Во двор! Сейчас начнется «цам»! — ответил мой «носильщик».

Под маской не было видно эмоций, но мне показалось, он рад тому, что я повисну на его шее и он с полным правом будет «придерживать» меня за все выступающие части организма. Прежде чем сделать это, я погрозила голубоглазику пальцем, и он тотчас отвернулся, то ли усмехаясь, то ли пытаясь скрыть шкодливый блеск глаз.

Остальные братья сгребли со столов кувшины и чашки и тихонько потопали за нами. Все же они дружны, несмотря на свои различия.

Дэлэг

С раннего детства меня окружали звуки. Весенняя капель, скрип рассохшейся калитки, звон медного котелка. Когда мама принималась напевать за работой или рассказывала сказки про умного зайца, я частенько подпевал ей, или кутался в платок, изображая танцующего зайца-правителя. Весь мир для меня был музыкой.

Я не помню нашего обручения, может быть потому, что там не было пения и танцев? Только резкий крик девочки, похожий на крик раненного животного иногда эхом раздавался в ушах.

Мама и братья рассказывали мне о том, что у нас есть невеста, но все это было далеко от завораживающего звона бубенцов на бубне бродячего певца. Иногда соседи сочувственно качали головами, шептались, строя скорбные лица, увидев нас в деревне, но это никак не сказывалось на моей жизни. Только раз, когда я изобразил кормилицу, закатывающую глаза:

— Бедные дети, им так не повезло с невестой! — мама хлопнула меня по щеке и заплакала.

Больше я не показывал ей глупых соседок, а музыка продолжала завораживать меня.

После рождения Ёши в деревню пришел бродячий певец. Он был уже немолод и вдов, но пел удивительно красивые старинные песни. Даже отцы утирали слезы, когда Цымбал⁸ заводил длинную грустную песню о юноше, не имеющем средств жениться.

Мама первая услышала, что я пою вровень с Цымбалом и упросила старика поучить меня играть и петь. Сначала певец неохотно меня слушал, но выручил младший отец — насвистал трель зуйка и попросил меня повторить. Я сумел, а вот Цымбал не смог. Получилось целое соревнование. Вокруг собрались односельчане и принялись делать ставки на меня и певца.

В конце концов, потешеный всеобщим вниманием Цымбал взялся меня учить. Мы с ним вдвоем переходили от деревни к деревне, пели песни, рассказывали легенды, передавали новости и письма.

Когда на меня стали заглядываться соседские девушки, я понял, что они для меня подобны флейтам — я играл на них, извлекая красивые звуки, а когда они мне надоедали, заставлял кричать, краснея от гнева. Учитель качал головой, но не мешал мне — бродячему певцу везде рады. Особенно если он молод, красив и талантлив. Я изображал влюбленных и стариков, крикливых торговок и жадных монахов, каждый узнавал в моих сказаниях своего соседа или родича и щедро сыпал монеты в пустую миску.

Иногда мы заходили к нам домой. Я оставлял матери пестрые бусины и связки мелких монет, заработанных на храмовых праздниках. Мама в ответ вздыхала: сшитые ею рубашки быстро изнашивались в дороге и я часто носил то, что давали в благодарность за песни.

В очередной приход я удивился, увидев Балсана. Старший брат уже несколько лет не появлялся дома — его вечной любовью было оружие. Вместе с другими воинами он охранял перевалы и редко заглядывал домой. Брат стал еще шире, крепче, на лице углубились морщины, над бровью появился шрам. Балсан сказал, что мне пора остаться дома, потому что наша невеста достигла брачного возраста.

Я просто замер от возмущения! В память врезались звуки этой минуты: треск веток в очаге, звон маминых украшений, хруст свежего песка под ногами. Жена! Более страшного слова я и представить не мог! Сколько раз учитель со слезами вспоминал, как пытался уйти из дома, но жена не пускала его!

Я бросился к Цымбалу, но, к моему удивлению наставник тоже поддержал Балсана, говоря о том, что певец должен испытать семейную жизнь, чтобы знать, о чем поет.

— Ты часто показываешь жен глупыми, сварливыми, просто неприятными, сынок, — негромко сказал учитель, — ты должен сам узнать, так ли это.

Я обиделся. Просто надулся как мальчишка! Даже убежал к старшему отцу в горы, слушать музыку ветра и скал. Сидел на камне, играл на свирели, пел козам и якам грустные песни. Через два дня меня догнал тревожный зов брата: оказалось, что служители Каш принесли к нашему порогу Гампила. Услышав такую весть, я вернулся, едва не переломав ноги от спешки.

Дома меня поджидала тревожная тишина: мать и брат ходили на цыпочках и едва осмеливались говорить, чтобы не вызвать у Гампила рвоты и мучительной головной боли. Когда меня подвели к его ложу поздороваться, я ощутил, что волосы шевелятся на моей голове.

Я помнил брата — он был румяным, веселым и самым высоким из нас, а теперь на постели лежали живые мощи — почерневший измученный человек просто угасал. Почему служители Каш не забрали его в храм змееглавой богини? Неужели его путь на земле еще не завершен? Я испугался, стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, не зная, что сказать. Вскоре мне стало мучительно стыдно за свой страх, я убежал в овечий загон, спрятался среди пустых корзин для шерсти и заплакал.

Когда-то Гампил очень задорно смеялся, пел, вырезал из дерева дивные игрушки для меня и Ёши. Потом монахи, живущие в крепости мудрецов, сказали, что брат имеет силу, и взяли его в учение. Брат ушел, но часто передавал матери весточку, дарил мне новые бубенцы для бубнов, или хорошую кожу для барабанов. Мы не теряли связи, я помню, как гордился им. А теперь я ничего не мог сделать для него, только сидел рядом и тихонько пел; пел, пока не сводило болью горло. Под мое пение брат мог ненадолго уснуть, а мать — сменить ему повязки.

Полмесяца мы выхаживали брата, прежде чем он встал, но солнечный Гампил погас. Лицо превратилось в неподвижную маску, в глазах плескалась боль. А еще он перестал нарушать правила. Вообще. Раньше брат первым подначивал меня подразнить духов из пещеры мертвых, или натянуть нитку поперек реки, призывая заоблачных фей промочить ножки, теперь же брат открывал рот только тогда, когда молчать было бы совсем невежливо, но и тогда говорил лишь пару общих фраз.

Я не смел лезть к брату с расспросами, боясь растревожить его душевные раны, но Балсан однажды нашел меня у загона с новорожденными козлятами:

— Гампил оскорбил Прекраснокосую, — хмуро сказал старший, глядя, как смешно перебирают ножками серые пуховые комочки, — богиня запретила ему жить в крепости, пока наш брат не искупит свое преступление.

Я едва сдержал возгласы удивления и ужаса — оскорбить богиню, создавшую женщин, было непозволительно и страшно.

— Чем я могу помочь брату? — спросил я, справившись с собой.

— Просто будь рядом, — ответил Балсан, и в тот же день я сказал учителю, что останусь дома, пока Гампилу не станет лучше.

Про невесту мы совершенно позабыли. Напомнил астролог: явился однажды на порог, постукивая бирюзовыми четками, и сказал, глядя на встающее солнце:

— Свадьбы скоро.

Матушка, подавая ему бокал чая с молоком, поинтересовалась:

— У кого, господин?

— У вас, — ответил астролог и, допив чай, ушел в сторону деревни, постукивая посохом.

А вскоре оттуда прибежал мальчишка с запиской, и отцы с матерью пошли договариваться о свадьбе.

Леся

Вынесли меня совсем не во двор, а на широченную утоптанную площадку перед домом. Вокруг галдели прочие гости, визжали дети, лаяли от всеобщего возбуждения собаки. Собак я тоже боюсь! А уж эти косматые зверюги — сидя достигали пояса взрослого мужчины! Я порадовалась, что Балсан держит меня высоко: авось не достанут!

Но тут пушистый колобок с хвостиком кинулся моему мужу под ноги! Я крепко-крепко зажмурилась, представляя, как с маху лечу на каменистую площадку, расшибая руки, колени и лицо. Раздался короткий вскрик, широкие мужские плечи, в которые я вцепилась, заходили ходуном, но устояли. Следом раздался жалобный писк, потом обиженный скулеж.

Неужели Балсан пнул щенка? Приоткрыв один глаз, я огляделась: щенка крепко держал за шкирку зеленоглазик, а младшие братья подпирали старшего, помогая сохранить равновесие. Я прямо восхитилась: вот это моментальная реакция!

К зеленоглазику тем временем подошла большая длинношерстная собака и, подняв морду, коротко гавкнула. Мужчина опустил щенка к ее ногам и псина тотчас утащила мелкого нарушителя спокойствия в сторону.

Я же обняла Балсана за шею и шепнула ему на ухо:

— Может, поставишь меня на землю?

— Нельзя, — так же тихо ответил мужчина, — все сочтут, что мы слишком слабы, чтобы уберечь свою женщину.

Пришлось смириться и сидеть тихо, пока мужья не доставили меня к месту дислокации.

Метрах в двадцати от дома стоял навес из яркой ткани, натянутой на раскрашенные столбы. Под ним лежали ковры и подушки. Туда меня и принесли. Огладили, расправили многослойные одежды и усадили.

Пока парни хлопотали, устраивая едва ли не гнездо из мягких войлочных валиков, я смотрела на то, что творилось вокруг: женщины в ярких многослойных одеяниях выходили сами, но в сопровождении нескольких мужчин. Двое, трое, пятеро спутников не были редкостью.

Рекорд побила дебелая красотка в серьгах до плеч. Ее окружало сразу восемь мужчин: от седого почти дедушки — до мальца, едва отрастившего первую щетину.

Я от нее просто взгляд отвести не могла, а она спокойненько бухнулась на подушки рядом с «дедушкой», и он уложил седую голову ей на колени. Остальные «кавалеры» окружили их, словно школьники на старинных фотографиях.

Некоторые женщины держали на руках детей, но даже в самых многочисленных семьях редко было больше одного-двух малышей, дети после пяти уже сидели рядом со взрослыми, а подростки и вовсе ничем от них не отличались.

Пока я глазела, мои «носильщики» расселись вокруг, ухитрившись оказаться так близко, что мне стало неуютно, только зеленоглазик держался в стороне, да Ёши по-прежнему смотрел в землю.

Я попыталась их распихать, но руки почему-то все время соскальзывали по гладкой ткани и оказывались то на крепкой волосатой груди, то на сухом горячем бицепсе, а то и на чем-то твердом, топырящем штаны.

Залившись румянцем, я грозно шикнула:

— Дайте мне воздуха! Дышать нечем!

Прямое недовольство парни проигнорировать не смогли и рассредоточились по ковру, сохраняя некий неясный мне порядок. Балсан сел слева и чуть впереди, словно закрывал меня от большой группы мужчин. С другой стороны сел Дэлэг — он придвинулся так близко, что я отбросила прядь его волос, думая, что убираю свою косичку. Гампил и Ёши сели сзади, оба словно боялись ко мне прикоснуться.

Не успели все разместиться, как загрохотали огромные барабаны, запищали дудки, зазвенели бубенцы и тарелочки! Грохот стоял такой, что я невольно попыталась заткнуть себе уши. Но сразу четыре руки удержали мои ладони:

— Не бойся, Геле, — ласково сказал Балсан, тревожно поглядывая мне в глаза. — Этот шум должен разогнать злых духов.

Я стоически выдержала этот грохот, мечтая настучать по головам «музыкантов» стойкой от палатки, или еще лучше — туристическим топориком.

Наконец грохот заглох. На секунду мне стало легче, а потом в воздухе поплыла нежная мелодия. Зазвучала флейта. Потом к ней присоединилась большая труба, потом сразу несколько более мелких.

Когда я почти растворилась в мелодии, ярком горном солнце и сверкании усыпанных снегом вершин, на утоптанную площадку цветным ручейком вытекли девушки. Все они были примерно одного роста. Ярчайшие халаты, вычурные прически, ярко расписанные лица и синие шелковые платочки в руках.

Девушки не шли — они плыли над землей, едва касаясь ее мягкими сапожками. Платочки в их руках порхали, плескались, кружили. Выстраивая замысловатые, плавно изогнутые линии, девушки подходили все ближе и ближе к навесу.

Я заметила, что женщины, окруженные мужчинами, на девушек смотрят без ревности, скорее любуясь, а вот мужчины приглядываются, что-то обсуждают, иногда показывают пальцем.

Порой ветер доносил до меня обрывки фраз:

— Вот Улсун здоровьем крепка, да только младшая, вся земля сестре отойдет, кто ж ей, бедняжке, мужа предложит? Разве сирота какой посватается?

— А Ранка-то хороша! Хоть, говорят, гневлива, однако и рукодельница хорошая, и коз за нею два десятка отцы дают.

— Вот если б дом еще… — протянул с сомнением мужик лет тридцати, поглядывая на парней, сидящих «вторым рядом» за спинами родителей.

Из всех этих разговоров я поняла только, что девушка котируется, если у нее есть земля или стадо. Но это до сих пор во многих местах так — бесприданницу замуж не зовут. А что тут от парня требуется?

Навострив ушки, я попыталась подслушать разговоры с другой стороны, оттуда, где сидела женщина с тремя мужьями, за спиной которых сидели девушки — подростки. Девушек поучала мать:

— Не на красу гляди, а на мозоли! Коли руки крепкие, да ноги быстрые — и мяса добудет, и дом построит! И дети крепкими будут!

Ну, в общем, тоже как обычно в любом примитивном обществе: парню — требуется мужество и сила, женщина — плодовитость и богатство. Хорошо, что у нас сейчас не так: девушка вполне может зарабатывать сама, а парень в состоянии заниматься бытом с помощью современных машин. Привздохнув, я опять вслушалась в мелодию и, к моему удивлению, ноги попытались изобразить нечто совершенно самостоятельно.

К счастью, под многослойным подолом никто не разглядел этой попытки. Но рука Балсана неожиданно оказалась под моим седалищем! Фыркнув, стукнула его по запястью и сделала вид, что пристально смотрю на хоровод, который уже превратился в извилистый ручеек.

Мелодия взлетела и опала. Вместе с музыкой взметнулись платочки, потом танцовщицы поклонились и ушли, продолжая плавно покачиваться на ходу.

Пока несколько шустрых мальчишек поливали площадку водой, мне предложили пива, вяленого мяса и орехов. На соседних коврах мужчины точно так же ухаживали за другими женщинами, вручали яркие сладости детям. Но та, что пришла с восьмерыми, сама подавала мелко нарезанное мясо седовласому. Так может, это не муж?

Я тихонько толкнула Балсана локтем и, показав взглядом на удивившую меня сцену, сделала вопросительную мордочку. Под гримом, конечно, не видно, но не зря глаза — зеркало души, голубоглазик вопрос понял и ответил:

— Малтаг пришла на «цам» со свекром, он уже немолод, поэтому она ухаживает за ним, а мужья ухаживают за ней.

Удивил! Очень хотелось спросить, что мешает сыновьям самим поухаживать за отцом, особенно сейчас, когда они все рядом сидят, но решила дискуссий пока не устраивать. Может, сама потом разберусь.

Балсан

Когда мне исполнилось десять лет, уже вся деревня знала о том, что дочь Нордопа⁹ и Манже¹⁰ является «наказанной душой». Нас дразнили «женихами безумной», но редко. Каждый знал: посмеешься над чужим горем — и сам получишь не меньше.

Вскоре после помолвки Нордоп запретил няньке с дочерью появляться в парадных покоях, потом велел устроить им постель в сарае, а еще через пару лет вообще перестал интересоваться своим дитем. По слухам, юная госпожа спала и ела с козами, бегала по двору в одной рубашонке и боялась попадать отцу на глаза.

Все это доходило до нашего дома редкими сплетнями. Я много работал с отцами, нянчил братьев, помогал матери по хозяйству. Неведомая девочка-невеста не очень волновала меня, пока однажды старший отец не взял меня с собой на рынок.

Мы неторопливо шагали по тропе, проложенной между домами. Отец нес корзину отличных клубней стрелолиста на продажу, а я пыхтел под жарким мешком чесаного козьего пуха.

Все это предполагалось продать на небольшом базарчике, собравшемся на площади в центре деревни. И вот когда до широких плоских камней, служащих прилавками, оставалось совсем немного, мне под ноги кинулся козленок. А следом за ним — непонятное существо в длинной грязной рубахе.

Я еле устоял на ногах, пытаясь не уронить мешок в пыль, и тут увидел, что следом за козленком и непонятным чучелом бежит пожилая женщина в бедной, но опрятной одежде:

— Госпожа, госпожа, — причитала она и пыталась схватить существо за длинный грубый подол.

Конечно, пожилая женщина была не так ловка, как козленок, я стоял у нее на пути. Испуганный козленок кинулся ко мне, стремясь проскочить между ног, следом рвануло непонятное существо, а за ним — старушка.

Растянувшись в пыли, я не смог даже выругаться — ударом выбило воздух из грудины, однако тут же перед глазами появилась чумазая мордочка с огромными карими глазами. Грязные руки ощупали мое лицо, раздался смешок и мокрый открытый рот ткнулся в щеку.

— Госпожа, что вы делаете? — запричитала старушка, силясь подняться.

Старший отец почтительно помог пожилой женщине встать, а я все еще лежал в ошеломлении от удара. «Госпожа» уже бежала по улице, отлавливая козленка, а я все еще пытался понять: что это было?

— Познакомился с невестой? — слабо улыбнулся старший отец, когда суматоха улеглась.

— С невестой? — я осторожно встал, недоуменно поглядывая на старушку.

— Это нянька и дочь Манже, — ответил отец, поднимая корзину.

— Дочь Манже? — У меня потемнело в глазах. — Вот эта нечесаная замарашка — дочь Манже?

— Да, — отец криво усмехнулся. — И когда-нибудь тебе и братьям придется на ней жениться. Прости, сын. Мы с мамой не знали.

Я сглотнул и потопал следом за отцом. С этого дня в моей голове поселилась мысль уехать из деревни. По возможности — навсегда.

Геле

Пока я болтала со старшим, младшие вновь поставили передо мной небольшой подносик с пивом и закусками. Темного густого пива я хлебнула, но чуть-чуть. Если правильно поняла, такие церемонии тянутся от рассвета до заката, и встать мне не разрешат. А потом щедрым жестом указала на еду «мужьям». Они теряться не стали — тотчас бодро заработали челюстями

Пока мы угощались, любуясь пейзажем, к нам подошла невысокая крепенькая женщина в сопровождении трех богато одетых мужчин. Из их слов я поняла, что это… родители тех самых мужиков, которые занимались переноской моего тела.

Я собиралась объяснить, что хочу домой к маме и не хочу больше участвовать в этом фарсе, но женщина обратилась ко мне с торжественной благодарственной речью!

— Дай боги тебе много красивых румяных детей, Геле! Ты наполнила наши сердца радостью, придя в наш дом! Пусть все наши сыновья будут тебе хорошими мужьями! — Ее речь лилась и лилась, изобилуя красивыми словами, а я… я тихо фигела.

Эта довольно симпатичная тетка в широченном одеянии со множеством ярких отделок и бус радовалась тому, что я стала ее невесткой? Я этой радости не оценила. Вот совсем. Я думала, что должна выбрать из четверых. Одного. А выходит…Мама! Да меня ж просто порвут как Тузик грелку!

Перед глазами замелькали кадры моего недвижного тела, небрежно прикопанного под украшенной лоскутками пирамидкой. В голове зашумело, захотелось упасть в обморок или хотя бы зарыдать, но тут один из мужиков подмигнул моим мужьям и сказанул такое, что я разом захотела его убить!

«Всего четыре мужа!» Какой идиот сказал это вслух? Уточните, пожалуйста! Сейчас тут будет гора-а-аздо меньше идиотов!

Пока я пыталась встать и раздумывала, какой именно столбик навеса свалить на новоявленного родственника, братья аккуратно усаживали меня на место, отпаивая травяным отваром. Наконец усадили.

Знакомое чувство отрешенности опустилось на голову, словно ватная шапка. Травы? Это они погружают меня в безразличие? Мысли неторопливо перекатывались в голове, словно огромные чугунные шары.

Моего трепыхания никто из гостей не заметил — свекровь и свекры благоразумно прикрыли нас от излишнего внимания остальных родственников. Хотя мне теперь было все равно, туман в голове не закрыл только одну мысль — это не шутка, не розыгрыш, я невеста или жена братьев Церин. Здравый выход один — бежать!

Теперь столбик для навеса рассматривался, как способ оглушить охрану и сбежать, пока ко мне в постель все четверо не наведались! И одежда прочная, шелковая, веревку можно скрутить, и… В этот момент, отвлекая на себя внимание, на площадку вышли борцы. Они, как и все выступающие, были в расписных масках.

Свекровь и свекры быстренько убрались на свой ковер, и наслаждаться новым зрелищем нам не мешали. Хотя поглядывали на нас удивленно — похоже, моей осмысленной активности не ждали вообще!

А самый высокий и тощий «свекр» вообще косился подозрительно. Словно подозревал, что в обличье его невестки прячется кто-то другой.

Сделав вид, что мне все равно, я обратила свой взор на борцов. Пока они делали первые трюки, призванные завладеть вниманием зрителей, я обдумывала слова «свекра». Если все четверо парней мои мужья, то, возможно, я в Индии? Или это Пакистан? Значит, до родных просторов можно добраться только самолетом?

Лубсама

Мать новоиспеченных мужей сидела на первом этаже своего нового дома прямо в церемониальном наряде и подливала чай любопытной соседке. Тетка была говорливая, навязчивая и любопытная. Соблюдая душевное спокойствие, стоило затеять демонстративное моление с обильным каждением и чтением длинных молитв — в таком случае навязчивая дама моментально вспоминала о срочных делах и удалялась. Но сегодня Лубсама переживала — ее сыновья остались наедине с молодой женой. В голове ее бились мысли: сдержит ли свою силу Балсан? Позволит ли здоровье Гампила согреть постель жены? Не прогонит ли молодуха Ёши? За Дэлэга материнское сердце болело не сильно — красавчик наверняка уговорит жену провести с ним время, но ревность среди братьев — страшная вещь! Вот и волновалась новоиспеченная свекровь, терпела бестактную соседку, подливала ей чай, только бы не оставаться наедине со своими опасениями.

— Ой, счастливая ты, Лубсама! — приговаривала Пэлма, прихлебывая горячий напиток, — с детства тебе во всем везло, а теперь вот сыновей женила на дочери самого Нордопа! Поди, Манже приданого отсыпала пару телег?!

Лубсама помолчала, глядя на раскаленные угли в жаровне, и решила, что сейчас самое время подвести некоторые итоги:

— Ты права, Пэлма, моя жизнь складывалась хорошо. Родители любили меня, заботились, даже отправили в школу при храме Прекраснокосой. Поэтому, когда настала пора сменить детское имя на взрослое, бабуля и назвала меня Лубсама, или «мудрая, ученая».

— Моя золотая пуговка непременно будет счастлива! — приговаривала она, расшивая для меня девичью юбку.

Когда же настало время, родители не посмели перечить бабушке и позволили мне самой выбирать женихов. Ох и глупая я тогда была, молода-я! — Лубсама невольно улыбнулась, вспоминая, — Столько богатых и знатных парней рядом крутилось, а я вот загляделась в бирюзовые глаза Мунгэна¹¹ и не устояла.

Соседка аж заерзала — не часто молчаливая и гордая Лубсама рассказывала о себе, а уж о мужьях рассказать и вовсе не допросишься!

— Только Мунгэн не хотел вводить меня в тростниковую хижину, — качая головой, продолжила женщина, поворачивая в ладонях пиалу, — вот и уговорил двоих друзей посвататься ко мне вместе с ним, чтобы и дом сразу поставить, и стадо большое развести. Не сразу я с этим смирилась, даже плакала порой — мне и моего Мунгэна хватало, но потом оценила их заботу и старание. А там уж и дети пошли.

Пэлма открыла рот, слушая, но не забывала складывать туда и вкуснейшие кусочки жареного мяса, и просяные колобки с начинкой из перепелиных яиц, и… вкусно готовит Лубсама, что ж говорить!

— Радостью и гордостью полнилось мое сердце, когда увидала я бирюзовые глазки у Балсана. — голос хозяйки дома затих, — Видно, прогневала я своей гордостью Прекраснокосую, Гампил родился в страшную бурю, в которой мы потеряли больше половины стада.

— Охти! — гостья делала изумленные глаза, и понемногу подтягивала к себе блюдо сладостей.

— Сначала казалось, что мы справимся — призналась Лубсама, — подтянем пояса потуже, разведем новое стадо, уже и козы котиться начали, Дэлэг родился. Да только и тут я Прекраснокосую вновь разгневала — наслала она на меня болезнь. Мунгэн ночей не спал, похудел, весь черный стал, а вымолил меня у Небесной Девы.

— Надо же! Мужик, а не побоялся Прекраснокосую молить! — удивилась Пэлма, утираясь расшитым платочком.

В деревне все еще держались старинного обычая — мужчины просили о заступничестве Сатрика, а женщины — его Прекраснокосую дочь.

— Ох и радовались мы! — продолжила хозяйка, подливая гостье чай, — Я год как на крыльях носилась: всем мужьям по новому чуба¹² сшила, весь дом выбелила и расписала символами Перкраснокосой и Старика, а как кончился год, который Мунгэн вымолил, тогда и расплата пришла — Ёши родился.

Лубсама встала с высокой вышитой подушки, расправила на плечах полуседые косы, украшенные амулетами, поправила фитиль в простой медной лампе, словно отгоняла тревогу:

— А дальше ты сама, соседушка, знаешь, велел нам астролог помолвку заключать, разве можно было его ослушаться?

Низенькая женщина с полным румяным лицом испуганно закивала:

— Истинно, Лубсама! Истинно нельзя! Вот помнишь, Анпайя отказалась замуж за Конлука идти? Чем дело кончилось?

Лубсама сблизила брови, пытаясь вспомнить о ком речь:

— Анпайя, девушка из дома под мостом?

— Она, она, — закивала головой соседка, подвигая пиалу под новый глоток чая.

— А что же с ней стало? — Лубсама не была любопытной, но в деревне мало новостей и каждая крупинка находит желающего обсудить ее.

— Так ее за Ухтопа выдали месяц назад, у него дом высоко стоял, сразу не доберешься. Вот в день свадьбы и решили они в дом невесты заехать, за приданым, а мост обрушился и придавил обоих! — гостья рассказывала с таким скорбным лицом, словно сама была на свадьбе и видела ее трагический конец.

— Ох, — Лубсама чуть не выронила из рук большой медный чайник, — не пугай меня, соседушка, вот возьми лучше лепешку медовую, или сладостей!

Соседка охотно потянулась за сладким, и на минуту забыла о своем рассказе. Лубсама тем временем прошептала молитву Прекраснокосой и обновила чай в пиалах. Когда Пэлма наелась и облизнула яркие полные губы, ей вновь захотелось обсудить «горячую тему». Расправив ряды бус на груди, она придвинулась ближе к хозяйке дома:

— Ах, Лубсама, поди, твой старый дом скрипит нынче, как не смазанная телега! Я-то своих мужей всех сразу в спальню утянула, да так завела, что уж кровля шаталась! А поутру и вовсе переполох был!

Лубсама сдержанно поджала губы:

— Не знаю, Пэлма, это дело молодой жены, кого в свою постель пускать.

— Да неужели ты не узнала? — брови соседки от изумления едва не спрятались под женским красным платком.

— А зачем? — мать братьев Церин сделала жест, означающий пустую болтовню, и предложила гостье еще пиалу горячего чаю.

Пэлма еще долго делилась с Лубсамой подробностями своей брачной ночи. Заодно болтушка пересказала все деревенские сплетни и пыталась разузнать, как провела первую брачную ночь хозяйка дома, но Лубсама держалась точно кремень — очень уж ей не хотелось, чтобы кумушки обсуждали, то, что она долго не могла принять младших мужей и почти год приглашала в спальню только любимого Мунгэна.

После ухода говорливой соседки Лубсама еще долго сидела у гаснущей жаровни, вздрагивая от каждого шороха, пока совсем седой Мунгэн не спустился со второго этажа новенького, пахнущего свежей глиной и деревом дома. Увидев, в каком тягостном состоянии находится супруга, старший муж без разговоров увел ее в спальню.

В полумраке ночного покоя трое мужчин укутали озябшую жену в одеяла и принялись вспоминать собственную брачную ночь, плавно перешедшую в полдень:

— А помнишь, Мунгэн, как ты чуба Бараса надел, чтобы собак выпустить? — засмеялся второй муж Лубсамы.

— Помню, — улыбнулся в ответ Мунгэн, — А Барас потом твою шапку спрятал и только за поцелуй Луби отдал!

— Так Номгон Лубсаму зацеловать успел, пока мы ругались!

— Точно, а потом еще…

Под смех и общие воспоминания тревоги улеглись, объятия сплелись, и до глубокой ночи из спальни доносились тихие стоны, всхлипы и мужское удовлетворенное рычание.

Леся

Догадки пока не подтверждались и не опровергались, но постепенно мои мысли приняли новое направление: а как в этой деревне с транспортом? Ни запаха бензина, ни масляных пятен на утоптанной земле я не заметила. Небо поражало нетронутой синевой, а среди мусора на задворках дома не было ни обломков пластика, ни металла.

Может, это одно из эко-поселений? Значит, должны быть лошади или ослики, а может, есть река и лодки? Как-то ведь люди передвигаются от поселения к поселению?

Заметив мою слабую заинтересованность представлением, Балсан начал мне рассказывать на ушко, что к чему. Однако мне казалось, что в этот момент его больше всего привлекала возможность склоняться ко мне совсем близко, вдыхать запах моих волос и незаметно для окружающих поглаживать запястье. Но рассказывал он хорошо, его низкий голос приятно отзывался внутри, так что я не протестовала. Иногда теплое дыхание Балсана щекотало мне кожу на шее, но я не спешила отодвигаться, мне хотелось узнать побольше об окружающем меня месте.

В процессе объяснения я немного разобралась, в том, что творилось на площадке: яркие, с преобладанием алых тонов маски борцов изображали силы Дня или Света; а бледные, с голубым и зеленым гримом — силы Ночи или Тьмы.

Именно битву этих сил разыгрывали бойцы, стараясь не просто вывалять друг друга в пыли, но еще и помочь силам света одолеть тьму.

Рассказывал Балсан долго — бойцы успели устать, и зрители принялись подбадривать их громкими криками. Я старалась не ерзать, ведь голубоглазик продолжал оглаживать мои бока, благо под широкими рукавами накидки было не видно его шалостей. Впрочем, кареглазый тоже не терялся — ухитрялся протянуть руку, погладить, и все это под прикрытием церемонной помощи с блюдами и напитками. Через десяток минут я себе напоминала затисканного плюшевого медведя и тихо радовалась многослойности одеяния.

А вот зеленоглазик и младший держались в стороне, что меня пока совершенно устраивало. Да и парень с кораллами на шее регулярно получал по рукам. Пока самым понимающим и надежным выглядел Балсан, за него и буду прятаться в случае чего.

На площадке продолжалось представление, только участники сменились. Поняв, что «Тьме» не одолеть «Свет», бойцы поклонились и под громкие крики зрителей удалились.

На площадку вышла другая группа мужчин, облаченных в одни набедренники. Сначала борцы двигались под грохот барабанов, и бой напоминал танец или действо из китайской оперы, однако потом барабаны стихли и парни валяли друг друга в пыли исключительно под звуки своего «хеканья».

Когда клубок полуголых тел подкатился к самому навесу, я забыла про своих мужей. От острого запаха пота, крови и незнакомых благовоний мне стало дурно. Зато поняла, зачем дети брызгали водой на землю. Так меньше вздымалась пыль от молодецких ударов и бросков.

Заметив, что борцы до пояса явно смазаны маслом, я преодолела тошноту, спрятала нос в рукав и попыталась рассмотреть — дает ли это им преимущества в бою? Даже шею вытянула, чтобы лучше видеть, однако тут же почувствовала горячее дыхание на своём ухе:

— Тебе нравится смотреть на бой, Геле? Или тебе нравится этот мальчишка с желтыми волосами?

Я вздрогнула и мельком глянула на сидящего рядом Балсана. Его маска пошла трещинами, а глаза гневно сверкали.

Остальные «братья Церин» смотрели на меня, как голодные волки. Опа! И заленоглазик «проснулся» и пытается просверлить меня взглядом! Только младший непонятно почему продолжал прятать глаза, но его руки так сжимали подушку, что, будь это шея борца, ему бы давно оторвало голову.

Вот это я попала! Не знаю, что заставляет их так себя вести, но мужики, похоже, махровые собственники! Где-то в глубине души проснулся чертик, толкающий девушек на глупости. Он завозился, захихикал и предложил отправить красавчиков поваляться в пыли, авось брачный пыл у них поугаснет.

Но я шикнула на этого доходягу: братья — моя защита от остального незнакомого и чуждого мне сообщества. Хрупкая, ненадежная, а, возможно, и временная, но защита. Я могу с ними говорить, могу попытаться «надавить на жалость» или хотя бы просить о помощи! А значит, показывать характер будем в другом месте. Осторожно опустила разукрашенную кисть на плечо Балсана и тихо, так, чтобы слышал только он, сказала:

— Я просто смотрела, помогает ли бойцам масло, которым они смазали свои тела. — При этом я скромно опустила глазки, но ладонь не убрала.

Тяжело сглотнув, мужчина прошептал в ответ:

— Если ты захочешь, Геле, я обмажусь маслом с головы до ног!

Я опять похлопала ресницами, вызывая судорожные вздохи у моих «носильщиков», и проговорила:

— Может быть, мы обсудим это вечером…

Все, парней можно было выносить! Как меня не утащили в дом сразу — я не поняла. Наверное, все ж традиции помешали.

Ёши

Меня всю жизнь учили прятать глаза. Едва выкормив меня, мать попросила старшего отца взять меня в горы. С тех пор мы жили с ним на пастбище неотлучно. Балсан или младшие отцы приносили еду и одежду, рассказывали новости и сплетни.

Когда мне исполнилось десять и я научился ловко прыгать по горам, гоняясь за козами, отец начал брать меня с собой в деревню. Мы обязательно ходили на базар, где меня учили продавать шерсть, собранную на скалах, ягоды дикого тутовника и сладкие коренья. Старший отец боялся, что мне придется прожить в горах всю жизнь и потому готовил меня к самостоятельной жизни.

Когда мне исполнилось пятнадцать, мы спустились в дом, чтобы принести больному Гампилу целебные корни. Мать встретила нас у дверей и сказала, что наша невеста достигла брачного возраста. А я и не знал, что у братьев есть невеста. Мать долго причесывала мои волосы, расправляла простые роговые бусы, а потом сказала, что невеста будет женой всех нас:

— Постарайся ей понравится, сынок, — мать все ерошила мои волосы, — может быть, она позволит тебе иногда ночевать в спальне или хотя бы помогать по дому.

Я покраснел. Я уже заглядывался на девушек на ярмарках, но старший отец объяснил мне, что никто не отдаст дочь за двоедушного. Поэтому я и думать не смел о жене. Мама все говорила, чтобы я слушался братьев и старался понравиться невесте, но я слышал, что она сама не верит в мою удачную судьбу.

Леслава

Разговор у Андрея Николаевича и пани Леславы состоялся тяжелый. Мужчина не уступал ни пяди — требовал записать все подробности обряда, использованные ингредиенты и заклинания.

Сначала полячка пыталась надавить на жалость:

— Анджей! Мне больно, нужен лед! — стонала она, прикладывая разом похолодевшие ладони к горящей щеке.

— Владимир! — Отец мрачно кивнул и старший сын моментально извлек из морозилки формочку, сдернул с крючка полотенце, заворачивая лед.

Пани Леслава приняла пакет с видом страдающей королевы, но, увы, на молодого человека ее чары не подействовали, а его отец торопил крестную своей дочери не только взглядом, но и обещанием больших неприятностей.

Сопя и ругаясь на творимый произвол, пани таки записала все, что от нее требовалось, а потом заявила, что немедленно перебронирует билет и улетит на родину ближайшим самолетом.

— Нет, — веско сказал отец Леси. — Пока нашей дочери не станет лучше, ты никуда отсюда не уедешь!

— Но А-андже-ей, — протянула крестная Леси, — я не могу задерживаться… — Пани едва не свалилась со стула, пытаясь похлопать ресницами и состроить обиженное личико.

— Можешь не стараться, — оборвал ее потуги «Анджей». — Пока Леся в коме, ты не сделаешь и шагу из города.

— Почему? — Пани изображала искреннее недоумение.

— Потому, что если мы найдем способ обратить твое шаманство, мы это сделаем. Тогда ты можешь понадобиться. Но учти, — мужчина пригвоздил гордую полячку к табурету одним взглядом: — Ты жива, пока жива моя дочь!

Потом встал и кивнул сыну:

— Проводи пани до гостиницы, ребят для сопровождения я пришлю.

Только тут пани Леслава вспомнила, что «Анджей» уже несколько лет руководит очень приличным охранным агентством. А работников предпочитает набирать из бывших сослуживцев.

Балсан

Через полгода после встречи с «невестой» моя мечта сбылась. В ночь перелома зимы в деревне появились воины. Они ехали мимо, но пожелали остановиться, отметить праздник вместе с деревенскими.

Эта новость вызвала шумный переполох во всей округе. Девушки радовались предстоящему веселью, готовили самые нарядные одежды и заплетали косы. Парни готовились отстаивать своих невест и молодых жен. Женщины постарше говорили о «свежей крови», а старики варили крепкое вино с пряностями в надежде разговорить бывалых воинов на рассказы о битвах.

В общем и целом приезд отряда наделал в деревеньке много шума.

Воины, потаенно усмехаясь, не гнали любопытных мальчишек от воинского снаряжения, напротив — объясняли и показывали что умели.

Каждый из них приходил в отряд своим путем, но уважение к воинской профессии в этих краях впитывалось с детства. Узкие перевалы, ведущие в благодатные горные долины, защищали воины из всех уголков этой страны. Каждый знал — за спиной родные очаги.

Ко времени появления в деревне отряда, в семье произошли изменения. Гампил проявил удивительные способности к магии, поэтому еще ранней осенью его забрали в Айдир Нилэг. «Крепость мудрецов» готовила магов, астрологов, поэтов и сказочников. Братишка стал учеником мага, и очень этим гордился.

Родился Ёши, ставший болью материнского сердца. Его разные глаза вызывали столько пересудов, что старший отец поседел после рождения младшего сына. Взяв на себя заботы о мальчике, мужчина пропадал в горах у стада и больше не соревновался с младшими супругами за право поставить свои башмаки у двери жениной спальни.

Красавчик Дэлэг начал петь и, по словам местного музыканта, через десяток лет будет способен заткнуть за пояс лучшего певца долин.

Всем нашлось занятие по душе, только я смотрел на родную деревню как на узилище. Но воины! Воины внесли новый смысл в мою жизнь.

Вечером, когда загорелся большой праздничный костер, воины показали селянам кусочек своего искусства: двигаясь многоногой и многорукой черепахой, они вмиг ощетинивались боевым железом на сигнал начальника. Потом черепаха распалась на пары и начались короткие схватки: с мечами, с ножами, с кнутами или вовсе без оружия.

Местные парни озадаченно потирали еще целые ребра — попасть под руку таким бойцам никому не хотелось. Я сидел у огня за спиной младшего отца и смотрел, впитывая каждое движение, каждый звук. Плечи сами ходили ходуном, стремясь уловить, повторить, сделать еще лучше!

Поутру, когда хмельные воины не спеша выползали во двор, я пришел к ним и попросился взять меня в отряд. Командир, попивающий кисленький ягодный взвар, усмехнувшись, кинул мне в руки палку:

— Нападай! — скомандовал мужчина, развалившись на мягкой овечьей шкуре, постеленной на широком камне.

Я перехватил деревяшку и прислушался к себе: под ногами ровная площадка, в руке кусок дерева, почему же возникло ощущение, что тело поет? Плавно двинув рукой, чтобы ощутить вес и баланс «оружия», я двинулся по кругу, стараясь зайти сбоку.

Расслабленный воин замер, пытаясь понять, как деревенский пастушок в один миг превратился в опасного щенка. Полуприкрыв глаза, Тамир¹³ наблюдал за мной, забыв про флягу с «лекарством». Конечно, никто не учил меня воинским приемам, это было видно, но сметки и силы хватало для выверенного шага в сторону, а не для глупого лобового броска.

Неожиданно внимание командира привлек другой воин. Коротко свистнув, он показал руками несколько знаков, и командир ответил ленивым жестом. Мне было трудно не остановиться, не прервать задуманное, однако гудение внутри нарастало! Шаг в сторону, рывок, удар!

Тренированный воин моментально скатился с камня, а вот его фляге не повезло — керамические осколки и капли жидкости отметили место удара.

— Хорош! — командир поднял руки: — мы берем тебя, если родители отпустят.

Я просиял, но коротко поклонился, копируя сдержанные движения воинов.

— Благодарю вас, ган¹⁴, я немедленно спрошу их дозволения.

Под одобрительный взгляд командира я выбежал за ворота и не слышал, как два опытных воина обсуждали новое «приобретение»:

— Что ты о нем думаешь, Сэсэн?¹⁵ — спросил командир, все еще разглядывая осколки фляги.

— Я слышал пение, когда он пошел на тебя, Тамир, — ответил невысокий крепкоплечий воин, увешанный большим количеством костяных бус.

— Вот как, — командир сплюнул под ноги и сдернул с камня шкуру, отряхивая ее от осколков и капель. — Я всегда верил твоему слуху, знающий, надеюсь многорукий Гадамба¹⁶ не оставит парня своим покровительством.

На миг оба воина склонили головы, вознеся краткую молитву своему покровителю, и разошлись.

А через несколько часов я уже обживал место в воинской повозке.

Следующие годы прошли среди воинов. Я учился ухаживать за оружием и сбруей, ездить верхом и точить меч. Поклонялся многорукому Гадамбе, охранял перевалы да изредка приезжал с отрядом в дальние деревушки «обновить кровь».

А потом астролог приказал мне вернуться в родную деревню и взять в жены обрученную мне и братьям «наказанную душу».

Геле

Когда борцы удалились, получив в награду куски ткани и огромные рога, украшенные росписью, к нашему навесу подошла другая делегация — очень полный мужчина в богатой одежде и низенькая тощенькая женщина в золотых украшениях. За их спинами, потупив глаза, стояло два парня подросткового возраста.

Я не знала, как на них всех реагировать, но мужья резво вскочили и подняли меня. Потом, сложив руки «в замок», принялись кланяться. Я еле удержалась от смеха — очень это движение походило на рубку дров.

Оказалось, это мои родители с братьями! Хм, неужели и меня так разнесет? Или высушит до состояния вяленой мойвы?

Пока все эти мысли мелькали в моей голове, родители заговорили. И тут я снова была шокирована! Голос у «мойвы» оказался просто сказочный! Глубокий, богатый, хотелось слушать и слушать!

А вот толстяк скрипел, как несмазанная телега. И этот скрип мне не нравился. Мне чудилось некое злорадство в том, как он поздравлял меня с замужеством. Что ж, попробую потом узнать у Балсана, чем я не угодила собственному папочке. Хотя…Кажется, я уже знаю, чем!

Глаза толстяка, на миг вынырнувшие из складок, оказались зелеными, у «мойвы» — голубыми, а у меня, судя по зеркалу, карие! На лицо, как говорится, доказательства постороннего отцовства.

Более того, когда мальчишки подняли на меня глаза, вручая традиционные мешочки с необработанными камушками, оказалось, что у одного глаза синие, а у другого — медово-карие! Ай да «матушка»! Выходит, ее дети только ее? Или я ничего не помню из уроков биологии и задачек по генетике?

«Родители» коротко нас поздравили, расспросили меня о здоровье и вручили подарки. На все вопросы отвечали мои мужья, мое участие в беседе, похоже, не предполагалось вообще.

Однако принять подарки мне позволили. Тяжелые свертки ткани от «родителей», мешочки с камнями от «братьев»… Я стояла и держала их в руках, не зная, что с ними делать. Выручил Балсан — с длинными славословиями принял тяжести из моих рук и передал дары Ёши.

В глазах «папочки» опять мелькнула издевка. Да что ж такое! Объяснил бы кто! Я чуть ногой не притопнула, прежде чем сообразила, что это движение мне несвойственно. В памяти мелькнуло: босые пыльные ноги, каменистая тропинка, усыпанная козьим пометом, и рваный край какой-то одежды. А еще этот самый толстяк, плюющий в пыль у грязных детских ног.

Ох, чую не просто так «родитель» издевается, да и не надо мной, похоже. Вон как Балсан мне руку сжал, того гляди — кости хрустнут.

К счастью, церемония дарения не затянулась — опять загрохотали барабаны и в круг выскочили юноши лет пятнадцати.

Торопливо простившись с моими «родителями», мужья усадили меня на подушки. Балсан продолжал держать меня за руку — помогал сесть и «забыл» вернуть. Попытки вытянуть конечность не увенчались успехом. Тогда я сменила тактику — незаметно поглаживая его пальцы, я отвернулась и пристально уставилась на площадку.

А там было на что посмотреть! Гибкие, сухощавые, обнаженные по пояс, атлеты показывали настоящие акробатические номера! Шеи и запястья парней украшали широкие браслеты и ожерелья из бубенчиков. Каждое движение сопровождалось мелодичным звоном. Развевались яркие головные повязки, трепетали тканые полосы на шестах и медных тарелках.

Я пришла в восторг от их ловкости и слаженности, а «муженек», которому я продолжала поглаживать ладонь, начал недовольно и часто дышать, заставляя меня прятать улыбку. А вот не надо было хватать меня за руки! Не люблю я этого! Впрочем, скоро руку пришлось отнять — на арене стало так интересно, что я невольно захлопала в ладоши.

Сначала акробаты продемонстрировали умение жонглировать, затем фехтование кривыми мечами, метание ножей и дротиков, а на закуску — игру в «тарелочки». Я даже взвизгнула от удовольствия наблюдать за такой ловкостью, а мужья дружно глухо рыкнули. Балсан и вовсе меня прижал к себе, так, что ребра затрещали. Еле удержавшись, чтобы не показать старшему «супругу» язык, я выкрутилась из объятий и вернула все внимание акробатам.

В данный момент один парень стоял с круглым деревянным щитом в руках, а двое других кидали ему плоские тарелки из легкого дерева, похожего на пробку. Акробат ловил «подарки» и сбрасывал на землю. Наконец запас «боеприпасов» у парней кончился и, сделав красивый поклон, они убежали в сторону.

Те акробаты, которые служили фоном предыдущему выступлению, теперь шагнули вперед, и я невольно ими залюбовалась: более зрелые, сильные тела, блестящие глаза, сосредоточенные лица! Широкие яркие пояса служили парням сразу и украшением, и снаряжением. В пояса упирались шесты, на которые ловко, как белки, взбирались мальчики помладше.

Как красиво они крутились в вышине, на фоне голубого неба и серых гор! Над ухом вновь раздалось сердитое сопение:

— Эти тебе тоже нравятся?

Я оглянулась — три «мужа» пристально следили за мной, а вот самый младший, Ёши, не мог оторвать взгляда от акробатов!

— Нравятся, — кивнула я. — Гибкие, красиво двигаются. Думаю, Ёши сможет так же, если потренируется.

Кажется, младшенький обалдел от моих слов и неосторожно вскинул на меня глаза, словно проверяя — не смеюсь ли я над ним. И вот тут я поняла, почему он изображал из себя скромника!

У парня просто были разные глаза! Один голубой, а другой — карий! Как красиво! Не соображая, что делаю, я поманила парня ближе и он подполз, словно загипнотизированный:

— Ёши, — восторженно прошептала я. — Какие у тебя красивые глаза!

Кажется, я сказала что-то не то. Шок был у всех окружающих. На глаза парня набежали слезы, а Балсан, помолчав, тихо спросил, словно забыв про окружающий грохот:

— Геле, тебе правда нравятся его глаза?

— Конечно! — Я удивленно обернулась на голубоглазика. — Смотри, как необычно и красиво! Словно два лица в одном!

Старший откашлялся и сказал:

— Когда Ёши родился, повивальная бабка хотела его задушить, говорила, две души не уживутся в одном теле и разорвут его. Ёши спас астролог, он сказал, что душа у него одна. А еще сказал, Ёши найдет свое счастье с той, которой понравятся его глаза.

Я смутилась и ляпнула то, что первым пришло в голову:

— А почему он тогда глаза прячет? Жениться не хочет?

— Нет, его родители приучили глаза прятать, — негромко сказал Балсан, явно заслоняя младшего от остальных зрителей, — многие люди пытаются его убить, когда видят.

— Понятно, — протянула я и сочувственно погладила парня по грубоватой маске: — А мне нравится, ты похож на персидского кота…

Кажется, я опять сказала что-то не то, «мужья» опять зависли.

— Кота? — завистливо спросил кареглазый красавчик. — Ты сегодня щедра к нам, Геле! Единственный кот, которого я видел, служит хранителем амбара в храме Хайяры. Это очень красивое и редкое животное.

Теперь пришел мой черед зависать — кошки так распространены в нашем мире, что я не могу себе представить обитаемый уголок земли, в котором их нет.

Следующий по старшинству брат прищурил зеленые очи, словно тоже хотел что-то сказать, но тут барабаны загрохотали особенно громко, и мы невольно вернули внимание выступлению.

Акробаты под дикий грохот собирали пирамиду из своих собственных тел. Это было величественно и красиво! Мы увлеклись зрелищем и забыли о разговоре. Наверное, к лучшему. Меня смутила та преданность, которая зажглась в глазах Ёши от простого комплимента.

Наконец барабаны смолкли и под молодецкое «и-ха-а» акробаты несколькими сальто разрушили свое творение.

Пока длилась пауза — на этот раз более долгая, потому что девушки обносили гостей чаем, заботливый Балсан приготовил для меня бульон. Правда, я видела, что вначале его рука потянулась к фляжке на поясе, но потом он сказал что-то кареглазому, удивленно поднявшему брови. В итоге я пила пряный бульон и чувствовала себя хорошо, а вот список вопросов к «мужьям» увеличился.

Во время перерыва к нам подходили другие родственники, вручали свертки в яркой ткани или коже. Братья благодарили, а от меня каких-то осмысленных действий не требовалось, достаточно было кивать, как китайский болванчик.

Уже устала от грохота, от жары, от тяжелых вычурных одежд и дурацкой маски, но уйти не было возможности — мы были главной причиной этого праздника. Должно быть, именно жара стала причиной того, что я вдруг «уплыла».

***

Перед глазами встали белые стены, выложенные плиткой. Легким невесомым облачком я парю над своим телом и вижу бледное лицо: глаза запали, нос заострился, бескровные губы потрескались, а вытянутые поверх простыни руки пугают синюшными ногтями. Рядом с телом никого не было, так что я вылетела в коридор, протиснулась через две стены и отыскала родителей в большом красиво обставленном кабинете.

— Мы не знаем, что с вашей девочкой, — вещал представительный мужчина в дорогих тонких очках, — все жизненные показатели снижены, но нет никаких причин к этому снижению. Молодая, практически здоровая, не бывает такого.

Мама страдальчески заломила бровь, а папа, напротив, нахмурился и прошелся по карманам в поисках сигарет.

— А может она у вас, того, — врач коротко взглянул на родителей, — курила, или таблетками баловалась? — Родители не успели возмутиться, а доктор уже продолжил: — а то недавно парнишку привезли с аневризмой мозга, тоже в коме. Искали причину, оказалось, однокурсники пошутили, в бокал вина ЛСД сыпанули, хорошо, что парень не допил, а то бы не спасли. — Проговорив все это, врач с надеждой уставился на моих родителей: признавайтесь мол, господа, чем девочку опоили?

Однако папа не дал сбить себя с толку:

— Анализы на токсикологию вы взяли в первые же часы после госпитализации, — сурово сказал он, — насколько я помню, там не обнаружилось даже следов алкоголя.

Врач чуть смущенно пожал плечами:

— Все верно, но сейчас разрабатывают столько химической дряни…

— Даже если Леся что-то принимала, нам это неизвестно, — отрезала мама, — нас гораздо больше волнует, чем вы можете помочь нашей дочери.

Доктор словно ждал этого вопроса, тут же картинно развел руками:

— Ничем. Мы можем поддерживать ее в живых какое-то время, не более трех недель, а потом необходим перевод в профильное заведение, либо платный бокс. Вы же понимаете, что одной глюкозой внутривенно длительное время организм не поддержишь, нужны препараты, сиделки, врачи.

— Деньги проблемой не будут, — отмахнулся папа, — главное продержите Лесю живой, сколько сможете, а мы попытаемся ее вернуть.

Врач многословно заверил родителей в том, что жизнь они могут поддерживать не три недели, а несколько дольше, если будут препараты из вот этого списка, вручил маме стопку бумаг и простился. Я хотела полететь следом за родителями, но меня опять потянуло к телу. Там как раз медсестра меняла капельницу, вонзая толстую иглу в катетер, а молодой смешливый врач наблюдал за процессом, иногда проговаривая какие-то непонятные мне слова.

Через несколько минут вошел главный врач. Постоял минуту у моего накрытого только простыней тела, перебросился с молодым доктором несколькими фразами, а потом громко сказал:

— Ну что, красавица, будем возвращаться? Какую ж ты дурь курнула, раз таким овощем лежишь?

Я рассердилась и ударила не глядя, отмахиваясь от жестокости его слов, и тут же провалилась в темноту, успев услышать, как дружно запищали мониторы.

Геле

Очнулась я уже под навесом. Так и просидела весь перерыв, кивая головой, и никто, кроме мужей, ничего не заметил. Только пара огромных косматых собак в нарядных ошейниках, поскуливая, улеглись рядом с Ёши, умоляя своего хозяина бежать прочь от непонятного, творившегося рядом. Увы, хозяин не бежал, и не давал собакам рвануть прочь, ласково перебирая косматую шерсть.

Балсан и Дэлэг подпирали меня с боков, а зеленоглазый Гампил упер мне ладонь чуть выше поясницы и тянул одну ноту так низко, что это напоминало рычание. Я обернулась к нему и увидела стекающие по вискам крупные капли разноцветного грима, смытого потом.

— Зачем ты меня вернул? — прошептала я, чувствуя, как по лицу катятся слезы, размывая грим.

Он только устало мотнул головой в ответ и упал на подушки. Собаки подползли ближе, и стали лизать его руки. Ёши поправил войлочный валик и принялся поить брата бульоном, а Балсан строго посмотрел мне в глаза:

— Геле, не знаю что случилось, но Гампил сказал, что ты едва не ушла.

— Да, я почти вернулась к себе домой! — злым шепотом проговорила я, прекращая рыдать.

Злость помогла удержать слезы. На нас стали оглядываться от соседних навесов, так что пришлось замолчать, но счет к «женихам» увеличился.

К счастью, скоро пауза закончилась. Все расселись на подушках и затихли. Стало слышно, как где-то в вышине кричит птица — пронзительно и страшно.

Крик оборвался звоном медных тарелочек, затем раздались странные скрежещущие звуки, словно пилой по дереву. Мне показалось, или многие присутствующие втянули головы в плечи и забормотали что-то похожее на молитвы?

Под эту какофонию на площадку выбрались согбенные фигуры в малиновых балахонах. Я смотрела на них, не понимая — кто это? И откуда доносится скрежет?

Потом разглядела, что в руках у закутанных по брови личностей пара зазубренных палок темного дерева. Именно эти палки скрежетали так, что зубы сводило.

Под унылое завывание на одной ноте «малиновые балахоны», приплясывая, начали кружиться, потряхивая лысыми головами и потирая «стиральные доски». К двадцатой минуте завывание перешло в ультразвук, а к подпрыгиваниям добавилось экстатическое подергивание.

И тут танцующие достали из рукавов своих одеяний змей! Толстых, темных, блестящих! Змеи громко шипели и свивались в кольца, а дергающиеся личности подносили опасных пресмыкающихся ближе к зрителям!

У меня задергался глаз, потом задрожали руки и ноги. Потихонечку оглядевшись, я увидела, что большая часть гостей пялится на «балахоны», как пьяница на бутылку. Некоторые своим видом напомнили мне доисторическую белку из мультика, тянущуюся к ореху. Что это с ними?

А как там мужья? Повернула голову и удивилась — парни крепко зажмурились и с громким треском перебирали каменные четки. Что же такое? На всякий случай я перестала вглядываться в кружение малиновых пятен на фоне серых гор, занявшись перебиранием бусинок на расшитых рукавах. Береженого Бог бережет!

Вдруг подвывания и треск сменились диким шипением. Я осторожно подняла взгляд: «малиновые балахоны» столпились возле ковра. Крик, короткая возня — и лысики со змеями в руках уходят, утаскивая за собой женщину и мужчину.

Страшные крики непонятных мне жертв заставили зажать уши. К моему ужасу, никто не бросился к ним на помощь, напротив — на многих лицах я увидела облегчение. Люди начали выпрямляться, в глазах появилась осмысленность — и вдруг «малиновые балахоны» вернулись! Теперь ужас объял всех!

— Каш велит взять еще одну жертву! — хрипло объявил самый сморщенный «балахон», потрясая в руке огромной черной змеюкой.

И целенаправленно двинулся вдоль рядов сидящих. Почему-то я даже не удивилась, когда змея кинулась на «папочку». Сил принять выбор достойно у моего «родственника» не хватило. Он протяжно завыл и начал выпихивать вперед жену и сыновей. «Балахон» поднял руку, призывая помощь, и полдюжины «лысиков» утащили толстячка на руках, как куль с овсом.

Наверное, это зрелище было слишком для моих измученных нервов. Прислонившись к Балсану, я опять сползла в туманную муть…

Леся.

Неожиданно я вновь увидела обложенные белой плиткой стены палаты. За окном шел дождь, но мне показалось, что здесь прошло гораздо меньше времени, чем там, где я жила в чужом теле. Там я пробыла уже два дня и ночь, а здесь прошло не более нескольких часов.

Высокие, с виду жутко неудобные кровати, куча попискивающих приборов и несколько человек в забавных розовых и зеленых пижамах.

Приглушенные голоса:

— Пульс ровный, может, переведем на самостоятельное дыхание?

— Мозговая деятельность слабая, да и сердечко не ахти, не хочется девчонке ребра ломать.

— Если шевелить не будем, судороги пойдут.

Невесомо подлетела ближе, вглядываясь в бледное лицо с плотно зажмуренными глазами. Снова я.

В тот же миг меня подхватило и швырнуло в темноту, крепко приложив затылком.

***

Дрогнув, картинка расплылась и вновь, вместо сумрачной палаты, в глаза ударил шумный солнечный полдень.

Кажется, «балахоны» ушли совсем. Люди вокруг приходили в себя, хватаясь за кувшины с пивом, утирая пот и громко вскрикивая. Кое-кто плакал, одна женщина лежала на ковре неподвижно и над ней хлопотали подруги.

— Балсан, — негромко спросила я, отлипая от твердого и неудобного, но такого надежного плеча старшего «носильщика». — Что это было?

— Монахи черной Каш, — ответил голубоглазик, разжимая объятия — оказывается, он стиснул меня так, что с лица посыпался грим.

— А почему все испугались? — Я тоже потянулась к пиву. После таких видений и сцен глоток крепкого алкоголя не помешает.

— Иногда они забирают с собой будущих служителей или просто провинившиеся души, — объяснил голубоглазик, следом за мной прикладываясь к чашке.

— Провинившиеся души? — Мне срочно нужно было отвлечься, чтобы не устроить истерику.

Балсан тяжело вздохнул, передал пиво братьям, затем заглянул мне в глаза и налил в пиалку травяной отвар из той самой фляжки:

— Не волнуйся, Геле. Вот, выпей. — Невесомо провел ладонями по плечам: — Тебе не грозят слуги Каш. Твоя душа уже получила прощение…

Я принюхалась к напитку — похоже, это то самое, что я пила вчера перед сном. Балсан хочет меня усыпить? Вопросы копятся как снежный ком. Отодвинув чашку, я укоризненно посмотрела на голубоглазика. Но маска не дала выразить эмоции, пришлось сказать словами:

— Ты хочешь, чтобы я уснула? Боишься ответить на мои вопросы?

— Нет, Геле… — Мужчина не то чтобы смутился, но явно чувствовал себя неловко. — Твоя мать сказала, что ты пьешь этот отвар каждый день…

Договорить ему, к сожалению, не дали — с громким визгом на площадку выскочили женщины. То, что они изображали, заставляло мои глаза широко раскрываться даже под маской. Больше всего это походило на смесь балагана и стрип-шоу.

Женщины с громкими криками и смехом, отпуская соленые шуточки, обсыпали друг друга цветными комками шерсти и брызгали водой. Порой знойные красавицы задирали юбки, демонстрируя ноги в цветных чулках и шароварах, да еще сопровождали все действо крайне неприличными жестами.

Очевидно, поклонники Каш оставили такое тяжелое впечатление, что людям было необходимо вспомнить о радостях жизни. Но мне было и смешно, и страшно. Не сдержавшись, я спрятала лицо за широким рукавом и тихонечко застонала.

Немедленно «мужья» заклубились вокруг:

— Геле, что с тобой?

— Геле тебе плохо?

— Может, попьешь?

— Геле…

Наверно, я опять потеряла сознание, потому что легко взлетела ввысь и увидела…

Леся

Теперь мое тело выглядело еще хуже — сбившиеся в комок волосы спрятали под зеленый чепец, изо рта торчала трубка, в обоих руках щетинились иголки капельниц.

У высокой и неудобной на вид кровати сидела зареванная мама в больничной зеленой пижаме и гладила мою руку, лежащую поверх тонкой простыни.

— Леся, доченька, родная, вернись, — приговаривала она мне.

Только я не чувствовала ее прикосновения, совсем. И как ни пыталась проникнуть в тело — все было бесполезно!

Геле

Очнулась я на знакомой кушетке. Голова немного кружилась, но в остальном все было цело. Вокруг опять толпились братья Церин.

— Что случилось? — хрипло спросила я.

— Ты устала, — ответил голубоглазик, подсовывая мне чашку с травой.

Я заупрямилась:

— Вы хотите, чтобы я опять уснула? Дайте просто воды! Нам надо поговорить!

И чем я их так напугала? Все равно не отстану! Так я им и заявила:

— Или мы поговорим, или я буду ночевать на улице!

Если я правильно поняла местные обычаи, это была стра-а-ашная угроза! Переглянувшись, парни смирились и уселись на пол, подобрав ноги.

— Спрашивай, Геле, — как-то обреченно вздохнул Балсан.

— Зачем вы даете мне травы, от которых я сплю? — От прически жутко разболелась голова, и я начала распутывать волосы, не отрывая взгляда от старшего «мужа».

— Твоя мать сказала, что ты пила их всегда. Она боялась, что ты будешь кричать и плакать во время церемонии, поэтому научила нас их готовить, — признался голубоглазик.

Мне захотелось его стукнуть — это что же, это тело здесь с детства седативными накачивали? Посмотрела, как на эти слова реагируют остальные, и увидела уже изрядно поднадоевшие маски.

— Может, снимете грим? Мне так не видно, когда вы говорите правду! — попросила я, отковыривая собственное «украшение».

— Мы никогда не лжем тебе, Геле! — уверил меня Балсан, принимаясь за свое лицо и подавая знак другим.

Но я осталась непреклонной:

— Умывайтесь, тогда и продолжим разговор.

Парни потопали за занавеску, а за мной ухаживал Ёши.

Парень все время заглядывал мне в лицо, словно ждал, что я от него отшатнусь. Я же продолжала любоваться его глазами и приговаривать, что девушки, должно быть, поголовно сохнут от его красоты.

Наконец умывание завершилось, и все опять расселись у моей кушетки. Благодарный Ёши даже пива притащил, заметил, что оно мне нравится больше, чем соленый чай.

— Итак, — я обвела всех четверых суровым взглядом. — Почему я ничего не помню о себе?

Парни потупились, промычали что-то невыразительное:

— М-м-м… Э-э-э…

Тогда я надавила:

— Я вижу, что вы знаете, в чем дело.

Парни молчали, теребили рукава, пояса, четки. Ёши опять прятал глаза, остальные старательно рассматривали комнату.

— Клянусь, что уйду из дома, если не узнаю правду! — уверенно заявила я и, скрестив пальцы, плюнула через них, как в детстве.

Ой, что тут началось! Братья вскочили, забегали, едва не дергая на себе волосы, потом ушли в дальний угол и несколько минут там шептались, пока я продолжала разбирать прическу.

Наконец — видимо, приняв какое-то решение, — они вернулись. Заговорил опять Балсан:

— Ты ничего не помнишь, потому, что много лет твоя душа была наказана. А теперь ты получила новую жизнь.

— Новую жизнь? — Кажется, я чего-то не понимаю.

Я постаралась как можно жалобнее посмотреть на окружающих. С моими братьями это всегда срабатывало. Правда, в этот раз сработало как-то странно. Мужики стали пододвигаться ближе, их остановил жест старшего:

— Астролог Лонбо¹⁷ говорил, что твоя память будет подобна памяти двухлетнего младенца, но я не думал, что ты все забудешь!

— Что забуду? — В моем голосе прозвучали слезы, и мужчины начали испуганно переглядываться.

Младшие короткими поклонами делегировали все полномочия старшему и он, глубоко вздохнув, попытался меня запудрить мне мозги:

— Геле, может, ты хочешь покушать? Ты давно ничего не ела.

— Нет! — Я нервно сжала руки в замок и все многочисленные украшения зазвенели.

— Может, чаю? — спросил зеленоглазый… как же его? Не помню!

— Нет! — Я повысила голос.

— Ладно, ладно! — вмешался старший и попытался договориться: — Сейчас младшие принесут еду и чай, а я расскажу тебе все, что знаю.

Тут я возражать не стала — вытянула ноги и поторопила:

— Рассказывай!

Остальные мужчины начали шуршать по углам, а голубоглазик стянул с рукава бирюзовые четки и начал перебирать камушки:

— Когда наши родители сыграли свадьбу, астролог предсказал им, что у них родится много сыновей. Они очень обрадовались и хотели устроить по этому случаю щедрые празднества и подношения богам, но тогда астролог сказал, что для счастья семьи детей нужно обручить, пока старшему не исполнится восемь лет.

«Старшему» — значит, ему? И сколько ему лет, интересно?

— В тот год, когда мне почти исполнилось семь, у самого богатого человека нашей деревни родилась дочь. Астролог сказал, что она «наказанная душа». Родители испугались и даже хотели унести ребенка в горы, чтобы принести в жертву духам… Но астролог запретил. Он сказал, у девочки будет великая судьба и нельзя нарушать волю богов, приведшую ее в этот мир.

Пока Балсан неторопливо и певуче рассказывал мне эту сказку, остальные мужчины поставили на кушетку подносы с едой, чайники с горячим молоком, пиалы и еще много всего, мне даже пришлось потесниться.

— И что стало с девочкой? — спросила я, поглядывая на непонятное месиво из крупы и кусков мяса. Немного походило на плов, но крупа была темная, а овощи заменялись грибами.

— Астролог оставил твоим родителям шкатулку с бумажными листами. Раз в год нужно было доставать листочек и делать все, что там написано.

— Моим родителям? — Я подавилась.

— Конечно, — Балсан легонько стукнул меня по спине и подсунул кружку с пивом.

— Так это я наказанная душа? — Стертый грим позволял выражать гораздо больше эмоций, и я пользовалась этим.

Молчание стало подтверждением.

— Но почему тогда слуги Каш увели моего отца? — Я посмотрела на мужчин, но они спокойно встретили мой взгляд.

— Они сочли, что его грехи не позволяют ему оставаться среди людей, — сказал голубоглазый.

— А та пара, которых забрали первыми?

— У Сааны и Ратуя нет детей, они знали, что скоро Каш призовет их к служению, — пожал плечами зеленоглазый, а Дэлэг состроил мне глазки и поправил тугой локон, активно отвлекая.

Тут мне немного полегчало: значит, мужчину и женщину не убьют. «Ага, — тут же вклинился ехидный внутренний голосок, — всего лишь обреют наголо, обрядят в балахон и научат таскать змею на теле!»

«Но они будут жить!» — возразила я голосу и вновь спросила:

— А отец?

— Он будет служить Каш иначе, — отрезал Балсан и скомандовал: — Ешь, Геле, тебе нужны силы!

По сигналу старшего, Ёши взялся накладывать в маленькую миску «плов», добавлять какие-то маринованные овощи, кусочки соленого сыра, соусы, потом с поклоном протянул еду мне.

Я хмуро глянула на парня, но его разноцветные глаза вновь подняли мне настроение. Под ревнивыми взглядами старших я потрепала его по лохматой голове:

— Спасибо, Ёши!

Балсан и Дэлэг тотчас затолкали младшего за спины и стали пристально наблюдать за тем, как я ем. Только зеленоглазик смотрел на все равнодушно. Даже после снятия грима его лицо не стало приятнее или подвижнее — холодная, отстраненная красота. Мне почему-то хотелось вывести его из себя, добиться эмоции, но сейчас было не время — начинало подташнивать, и я быстро приструнила организм изрядным куском крутой каши. Довольно переглянувшись, Балсан и Дэлэг тоже принялись за еду.

Зря братья надеялись, что, уминая «плов», я буду молчать. Едва прожевав, я снова начала задавать вопросы:

— Если я наказанная душа, что делали в таком случае мои родители?

— Твои родители делали то, что написал астролог! — сказал старший, откусывая кусочек лепешки, начиненной морковью и чем-то непонятно-зеленым.

— Все-все? — удивилась я, растирая на языке крохотный кусочек острого соленого сыра.

— Конечно! — В голосе голубоглазика прозвучало изумление. — Разве можно нарушить предсказание? Большая беда будет!

— Один раз нарушили, — вдруг усмехнулся зеленоглазый, толкая в ребра соседа. — Помнишь, Дэлэг?

Парень с родинкой усмехнулся и спрятал смущение, заваривая чайные листья горячим молоком.

— О да, — вспомнил Балсан. — Когда тебе исполнился год, в предсказании было написано обручить тебя с нами.

— Так и написано — с вами? — удивилась я.

— Почти, — странно скривив рот, ответил голубоглазый. — Там говорилось о сыновьях женщины с тремя родинками за левым ухом.

— И что? — Приступая к супу, я машинально поискала глазами ложку, но вместо нее получила тонюсенькую, как лаваш, лепешку.

— Наша семья тогда была совсем бедной, отцы имели всего пятнадцать коз и уже троих детей. В тот год родился Дэлэг, а у матери не было крупы, чтобы сварить сладкую кашу для родственниц.

— Мои родители не хотели заключать помолвку, — догадалась я.

— Не хотели. Но в ту же ночь у них сгорел сарай с добром, а на следующую затлел амбар с зерном, — лицо Балсана опять скривилось, словно он съел лимон.

— И что? — Мне становилось все интересней.

— Тогда они предложили нашим родителям обручение, но на определенных условиях, — мужчина опять скривился так, что это было заметно.

— Они хотели денег? Или земли? — спросила я, выбирая пальцами из миски приглянувшиеся мне сочные маринованные трубочки какого-то растения.

— Они хотели, чтобы все наши братья стали твоими мужьями. — Голубоглазик неожиданно лукаво улыбнулся, словно шутка обернулась против самих шутников.

— А сколько вас? — Я, кажется, опять потеряла аппетит.

— Всего лишь четверо, — успокоил Балсан. — Твои родители хотели, чтобы ты была единственной хозяйкой в доме, а наши были рады найти жену для всех сыновей.

— А… — Я не знала, что еще сказать.

Балсан нахмурился так, что между бровей пролегла морщинка и признался:

— Геле, мы не знали, сможешь ли ты быть женой. Слова астролога сбывались медленно и… — Мужчина набрал в грудь воздуха и выпалил все самое страшное на одном дыхании: — Ты не отличалась умом. Твой отец считал тебя глупым животным и держал в сарае вместе с козами, а мать стыдилась и ничему не учила.

Я уставилась на свои руки. Слезы сами закапали на вышитый шелк. После двадцати лет в дружной любящей семье попасть в тело девушки, наказанной самим фактом своего рождения!

И вдруг меня осенило:

— Но… почему вы женились на мне? Неужели вам не хотелось иметь в доме нормальную женщину? — обвела братьев глазами, судорожно вспоминая все, что слышала о примитивных сообществах.

Браки мальчиков и старух, браки девочек и богатых стариков, браки девушек и животных, дабы отвести беду…

— Геле, — Балсан смотрел на меня серьезно и немного печально. — Мы обручены с тобой с детства. Если бы твоя душа по-прежнему была в плену Каш, это ничего не изменило бы для нас. — Тут мужчина вздохнул и честно признался: — Твоя мать сказала, что когда ты пьешь травы, ты спокойная, а отец добавил, что мы можем делать с тобой все, что захотим, если ты больше не появишься в их доме.

Слезы закапали опять. Мне было себя очень жалко, а еще я чувствовала себя не совсем хорошо — заныли мышцы, загудела голова, это все очень походила на банальную простуду или… ломку!

В памяти всплыл однажды виденный ужас: в больницу привезли девчонку-наркоманку с изрезанными руками. Она лежала в обычной палате, спеленатая, словно младенец, и выла на одной ноте, а медсестра периодически колола ей препарат, от которого девчонка затихала, но ненадолго. Потом, когда путы сняли, она бродила по отделению подобием живого трупа.

Я была в панике: если это тело много лет держится на седативных препаратах, то что меня ждет ближайшие часы? Неожиданно вперед выдвинулся зеленоглазый Гампил. Он как-то очень знакомо взял за руку, заглянул в зрачки, посмотрел на ногти, а потом медленно, словно неохотно, зашептал что-то Балсану, бросая на меня подозрительные взгляды.

Старший выслушал, нахмурился, потом передвинулся ближе ко мне и приобняв, заговорил, словно с маленьким ребенком:

— Геле, Гампил много лет учился в Айдир Нилэг, он знает травы, умеет лечить. Брат говорит, что тебе скоро станет больно, но мы сможем помочь.

Так вот что мне напомнили движения зеленоглазика! Врачебные манипуляции! Значит, он знает, как снять ломку? Я задрожала, ощутив струйки пота, побежавшие под шелками. Мою растерянность приняли за отказ и, переглянувшись, пошли в наступление:

— Геле, — красавчик Дэлэг ухватил меня за другую руку и включил свое главное оружие — обаятельную улыбку: — ты такая красивая сегодня! Хочешь искупаться?

— Хочу!

Согласие получено, и, невнятно кивнув, Гампил ушел, пока Балсан и Дэлэг уговаривали меня разрешить им помочь мне переодеться. Кое-как выставив этих двоих, я сообразила, что мне самой не справиться с кучей завязок и пуговиц — руки уже трясутся. К счастью, в углу сидел позабытый мною Ёши. У него едва глаза не вывалились из орбит, когда я попросила развязать тесемки. Приходится срочно прояснять ситуацию:

— Ёши, я ничего не помню о своей жизни, поэтому я не знаю, насколько неприлично то, что я тебе предложила. Мне просто нужна помощь, чтобы переодеться!

Парень кивнул — он еще и не разговорчив, — на цыпочках подошел ближе и неловко развязал затянутые узлы. Пока он, краснея и смущаясь, сидел лицом в угол, я сняла все роскошные одежды, оставив только нижнюю — самую тонкую и длинную. Рубашка была уже влажной от пота, и меня начало колотить от легкого сквознячка. Прикосновение прохладной ткани неприятно. Завернувшись в тяжелое стеганое одеяло, я вновь уселась на постель и услышала, как застучали зубы:

— Ё-оши, — тяну я. Парень разворачивается: — помоги с прической!

У него опять глаза вылезают из орбит, но меня уже несет и, я топаю ногой:

— Да сколько ж тебе говорить! Помоги мне! Голова раскалывается! Подросток обошел меня по дуге и, подойдя с боку, начал жутко греметь вплетенными в косы бусинами и дергать волосы. Я терпела, матерясь про себя — понимая, что это следующий этап — организм требует успокоительное, казня болью.

Потом в дверь ввалились совершенно обалдевшие от представшего перед ними зрелища Балсан и Дэлэг. Таких бешено ревнивых глаз как у этих двоих, я никогда еще не видела. От абсурдности ситуации я неудержимо начала хихикать, и досмеялась до слез. Сурово пошипев на младшего буквально полминуты, братья уяснили, в чем дело и, быстренько сдернув с моей головы рога и бусы, потащили меня куда-то вниз.

На заднем дворе среди прочих обнаружилось каменное строение, похожее на осиный улей. Из отверстия наверху сочился дымок. Балсан внес меня в это сооружение на руках. В лицо пахнуло горячим влажным воздухом с ароматом незнакомых трав.

Внутри нас поджидал недовольный всем миром Гампил. Облаченный в одну только набедренную повязку, он шаманил у большой каменной лежанки, устланной пучками свежей травы, а когда повернулся спиной, я прижала ладонь ко рту, борясь с рвотой. Вся худая мужская спина была разрисована багровыми полосками шрамов! Похоже, неровные штрихи складывались в какой-то неясный узор, но общий вид был просто ужасающим!

Заметив, какое впечатление произвела его спина на мой плавающий в тумане мозг, Гампил резко отвернулся и показал Балсану; укладывай! Старший брат бережно опустил меня на траву лицом вниз, и аккуратно стянул одежду, благо она была распашная. Пока я ловила ртом воздух, пытаясь возмутиться, зеленоглазик плеснул из ковша на уложенные в углу камни. Облако горячего пара устремилась вверх, наполняя теплый воздух резким и свежим ароматом.

Через полминуты я показалась сама себе наполненным гелием шариком, взлетающим в небо. Но этот грубиян не дал мне опять «уплыть», моментально плеснул в лицо холодной водой и, убедившись, что я вернулась, окатил горячей водой, смывая первый пот.

Не знаю, сколько времени я провела в этой парилке — мне казалось, что вечность! Гампил и Балсан не отходили от меня ни на минуту, и только поэтому я осталась жива. Они поили меня отварами, от которых я покрывалась потом и неудержимо хотела в кустики, натирали зеленой пеной, благоухающей болотом, маслом, влажной глиной и крепкой алкогольной настойкой.

Когда мужчины в четыре руки завернули меня в одеяла и вынесли на улицу, стояла глухая ночь. Тишина окружила нас. Гампил поднял свое неподвижное лицо к небу и замер, не то молясь, не то любуясь россыпью звезд. Увы, мне звезды ничего не говорили: Большой Медведицы я не нашла, а остальные мерцающие капли выглядели слишком крупными и яркими.

Постояв немного под открытым небом, мы вошли в дом, навстречу бросились Дэлэг и Ёши. Кудрявый красавец обеспокоенно смотрел на сверток со мной, а младший по привычке прятал глаза. Меня довели до знакомой комнатки, сгрузили на постель и ушли, оставив самого младшего караулить — поить водичкой, сдобренной кисленьким соком неизвестных мне ягод, менять компрессы на лбу и заговаривать зубы при попытке встать. Теперь мой организм должен был справиться с зависимостью сам, и ему это совсем не нравилось.

Пани Леслава

Гордая полячка успешно показала семье Леси свой норов — она кусалась, пиналась, вопила как резаная и норовила цапнуть сопровождавших ее мужчин ногтями в лицо. Андрею Николаевичу пришлось пригрозить ей сильнейшим парализующим препаратом и наручниками. В конце концов, пани успокоилась, «выдала» несколько исключительно нецензурных фраз и согласилась поехать в гостиницу.

По дороге она переключилась на новую роль — теперь Леслава разговаривала только по-польски, высокомерно не замечала окружающих Кроме того, она регулярно бормотала «быдло» и «пся крев», обнаружив очередного охранника на балконе или у пожарного выхода.

Простой одноместный номер местной гостиницы был удостоен презрительного взгляда и короткого комментария «хлев». На демонстративное отрезание вилки городского телефона пани только скривила губы — ее мобильник лишился симки еще в квартире родителей Леси.

Поданный юношей-официантом обед пани не тронула, резко велев охранникам принести ей французскую минеральную воду без газа, свежий творог и виноград. Парни переглянулись, пожали плечами и…не двинулись с места. Раздраженная пани демонстративно удалилась в ванную, а потом в спальню. И вот там, стоя у окна, Леслава обнаружила кое-что интересное.

Геле

Половина свадебного месяца прошла в мареве излечения. Я не покидала дома, передвигалась только в сопровождении «мужей», а чаще просто на руках. Баня и спальня равномерно менялись перед глазами. Внешний мир не трогал меня. Мужчины делали все, чтобы отвлечь от бесконечного ощущения похмелья: Балсан готовил бульоны, Дэлэг пел и рассказывал сказки, Ёши сшил из шкур мягкие тапочки и безрукавку. Даже Гампил принял участие — вырезал из дерева несколько удивительных по красоте шариков, и научил катать их в ладони, восстанавливая душевный мир.

В один из вечеров меня не понесли как обычно в баню — мужчины собрались в моей спальне и долго играли в настольную игру, похожую на шашки. На мое высказанное удивление Дэлэг широко улыбнулся, подмигнул ярким глазом и заявил:

— Гампил считает, что ты уже здорова, Геле!

Это известие меня изумило. Прислушавшись к себе, я поняла, что туман в мозгу действительно рассеялся! Однако ненавязчиво выставленные на отдельный столик знакомые чашечки, наполненные сладостями, вызвали предательскую дрожь в коленках.

К счастью, мужчинам хватило такта уйти, как только я начала зевать, Чашечки остались стоять немым укором.

На утро меня поджидал новый сюрприз — женщины во главе со свекровью пришли учить меня мудрости. Поскольку они заявились на рассвете, Балсан и Гампил растолкали меня еще в темноте. Напоили горячим бульоном с травами, принесли одежду, которую полагалось надевать молодой жене, а сообразив, что я не знаю, как ее надевать, призвали на помощь Дэлэга, объяснив мне, что без музыканта в деле надевания традиционных одеяний не обойтись. Выходит, я не ошиблась на празднике, когда «поймала» движение его пальцев, перебирающих струны.

Из рассказа старших братьев я поняла, что музыкант здесь не просто музыкант, а зачастую еще и актер, который показывает короткие сценки, а потому точно знает особенности разной обрядовой одежды. Так что Балсан и Гампил крутили меня во все стороны, облачая в положенные три юбки, передник и жилет, а Дэлэг подсказывал нюансы и наматывал мне на голову ярко-красный головной убор, расшитый каменными бусинками и металлическими бляшками.

Макияж на этот день мне полагался совсем простой — белая мастика и синие круги под глазами — мол, всю ночь уснуть не могла. Поскольку после лечения я выглядела как зомби, то была даже благодарна толстому слою грима.

Тетушки и соседки, одетые, как и я, появились с первыми лучами солнца. Увидев, что я уже поджидаю их у двери и, кланяясь, провожу к усыпанному подушками возвышению, женщины очень удивились и закрутили головами, в поисках мужей или родственниц. Наконец самые молодые и любопытные несмело приблизились, стараясь заглянуть мне в лицо. Я приветствовала их поклонами, как научили мужья, а потом провела в дом. Робко оглядевшись женщины одобрительно зацокали языками:

— Ай, Геле, какая ты домовитая хозяйка! Уже встала и чай приготовила! — похвалила меня сухонькая старушка с вышитой на спине золотой лодкой, в которой плыла серебряная луна.

Остальные явно пребывали в недоумении, толи ожидали увидеть в доме кого-то другого, толи вообще не думали, что встреча состоится. К счастью старушка с вышитой лодкой оборвала все расспросы на корню — просто поднялась на парадное возвышение и уселась у подноса с угощением.

Потом я узнала, что луна в лодке означает восемьдесят лет, прожитых «под луной», а пока я вытаращилась на высокий бронзовый горшок, полный знакомой бледно-коричневой суспензии. Похоже, мужья тоже не желали ударить в грязь лицом. Или стыдились жены — неумехи. С другой стороны сельчане явно ожидали увидеть невменяемую девчонку, так что первое время меня разглядывали как клоуна в цирке, просили налить чаю или подать тарелку с хвостом.

Впрочем, старушка успешно делала вид, что все в порядке и не скупилась на комплименты — похвалила и коврики, и шкуры и мой наряд, и остальные женщины успокоились, признав меня достойной беседы.

— Бабушка Жана¹⁸, - звонким голосом обратилась к старушке плотная женщина с ярким румянцем во всю щеку, — не хвалите молодую, ее мужья по ночам хвалят.

Старушка шутливо отвесила румяной красотке подзатыльник:

— Ничего ты не понимаешь, Зандра¹⁹! Молодую жену похвалить не грех, будет шибче бегать!

Вперед высунулась любопытная молодая женщина в кривовато сидящем платке и, захлебываясь от собственной смелости, спросила:

— Геле, ты уже решила, кому золотое колечко подаришь?

Я поперхнулась чаем, бабушка Жана ловко щелкнула по лбу незнакомую красотку, а Зандра покатилась от смеха, едва не опрокинув низенький столик. Я припомнила объяснения Балсана и покраснела так, что стало заметно сквозь грим, тут уж неприличные шуточки посыпались как горох из дырявого мешка. Каждая гостья считала своим долгом рассказать о своей первой брачной ночи, о выборе «кольценосного» мужа и всякие подробности личной интимной жизни, которые мне были не интересны, а некоторые даже пугали.

К счастью, бодрая старушка недолго терпела весь этот балаган: она стукнула сухоньким кулачком по столешнице и заговорила:

— Что вы раскудахтались, как куры? Девочке нужна ваша помощь и добрый совет! Давайте лучше расскажем ей, что значит быть хорошей женой!

После этих слов все присутствующие подобрались и, отставив чашки с чаем и блюдца с угощением, затянули речитативом некое поучение, из которого я уяснила следующее:

— Хорошая жена поддерживает огонь в очаге и подает гостям чай, горячий, как лава.

— Хорошая жена следит за здоровьем детей и посещением ими молений.

— Хорошая жена привечает своих мужей, и если один из них пришел с пастбища прежде, чем другой ушел в поле, они оба не останутся спать у двери, а найдут приют в объятиях супруги.

— Хорошая жена почитает родственников мужа и дарит им подарки, сделанные своими руками…

И так далее. Хор успокоился только тогда, когда одна из женщин расчихалась. К ней бросились на помощь, вручая вышитые платки, советуя травы и заклинателей, а мы с бабушкой Жаной тихо уткнулись в чашки с чаем — с нашего места было отлично видно тончайшую струйку перца или молотого песка, слетевшую из широкой щели в потолке. Похоже, мужьям наскучило слушать женские поучения.

Когда пострадавшую отпоили чаем, все засобирались домой, напомнив мне, что завтра в гости соберутся друзья мужей, а уж потом придет свекровь с отцами, узнать, кому должно получить единственное в семье золотое украшение.

Я и рот открыть не успела, как женщины ушли, а со второго этажа прибежали мужья. Гампил с самым невозмутимым лицом начал выслушивать мой пульс и заглядывать в глаза, а Дэлэг и Ёши умело передразнивали удивление кумушек, то и дело покатываясь со смеху.

— Балсан, — я заговорила с самым отзывчивым из всех, — женщины сказали, что завтра в гости придут ваши друзья, что это значит? И как мне их встретить?

Братья Церин переглянулись. Дэлэг пожал плечами и поднял три пальца, Гампил отрицательно покачал головой, Ёши опять смотрел в пол, а Балсан озадачено почесал затылок и показал четыре пальца. В итоге он и озвучил ответ:

— Геле, не надо бояться, у нас мало друзей. По обычаю, молодая супруга должна показать свое умение принимать гостей, а еще будет…

В общем, к концу пояснений у меня заболела голова, и Гампил скомандовал вновь тащить меня в парилку, «выгонять злого духа болезни».

Андрей Николаевич

Отец Леси уже не раз проклял тот день, когда к нему обратилось вышестоящее начальство. Крепкий грузный полковник неожиданно пригласил в кабинет, услал дежурного за кофе и сообщил подчиненному, что подруга жены, навестившая молодую семью — важный объект наблюдения специальной службы. А потому отказывать от дома легкомысленной пани не сметь, но и привечать, демонстративно контролируя каждый шаг, не надо:

— Пусть носится везде сама, а те, кому это важно — понаблюдают.

Молодому лейтенанту казалось не слишком обременительно пару раз в год принимать у себя красавицу-полячку, но это было ровно до того, как гостья принялась кокетливо обстреливать его взглядами и …расспрашивать о некоторых семейных секретах.

Сам Андрей Николаевич родился в деревне. Отца не знал, воспитывали его мама и бабушка. Высокая костистая старуха с малых лет таскала внука за собой по окрестным деревням, попутно собирая на лесных тропах и опушках травы. Всюду ей были рады. Никто, кроме нее, не мог отвадить мужика от спиртного, помочь неплодной забеременеть или просто подлечить вдруг захворавшего ребенка.

Когда Андрей заканчивал школу, бабаню в один день скрутила жестокая лихорадка. Улегшись посреди дня в постель, старуха позвала внука и кое-что ему рассказала. А уже на закате разом повзрослевший парень закрыл ей глаза.

Через пару недель, получив на руки аттестат, он уехал в город. Без особых проблем отслужил в армии. Во время учений приглянулся серьезному майору в неприметной пехотной форме, и попал в особый отдел МВД. Сразу поступил на заочное отделение академии, начал строить карьеру и… встретил очаровательную, легкую и смешливую Катеньку, которой было наплевать на его погоны, на его комнату в общаге и традиционные «семь дней офицерского завтрака»²⁰ перед зарплатой.

Свадьбу сыграли быстро. Только через полгода, когда навестить молодых приехала бабушка невесты, Андрей вспомнил, что говорила ему его умирающая бабушка. Вспомнил и испугался за жену. Катина бабушка была самой обычной деревенской ведьмой. О, внешне она выглядела как милая круглолицая старушка, по-деревенски подвязанная платком. Вот только опытный взгляд «полевого» работника выхватил все нужные приметы с первого взгляда.

Приветливо улыбнувшись, Олимпиада Петровна расцеловалась с Катенькой, рентгеновским оком оглядела зятя и…обняла нового родственника!

— Доброго ты, Катерина, себе мужа нашла, — заявила «баба Липа», — раскладывая на крохотной кухоньке привезенные из деревни гостинцы, — и сынок у вас славный, когда в гости то приедете?

Андрей Николаевич, не подозревавший о состоянии любимой супруги, едва не промахнулся мимо табурета, ощутив, как подогнулись колени.

Сверкнув на побледневшего мужчину задорным зеленым глазом, бабушка заворковала с внучкой о пеленках и распашонках, а раскрасневшаяся Катенька призналась, что да, огурчиков бабаниных хочется, и грудь припухла — не тронь, и…в общем месяцев через шесть будет в доме стоять детская кроватка! Так все и случилось.

Когда «баба Липа» приехала в следующий раз, Екатерина Сергеевна закончила учебу и делала карьеру в среде научных работников. Ее специализацией стала хронология найденных объектов.

— Внученька, — старушка, мигнув по-прежнему ярким глазом на сурово поджавшего губы Андрея Николаевича, водрузила на стол банку солений: — огурчика не хочешь ли?

Шустрый пятилетний Вовка выбежал из недавно отремонтированной детской и с визгом кинулся к бабуле: